Эйлин О'Коннор.

О лебединых крыльях, котах и чудесах



скачать книгу бесплатно

Предисловие

В социальной сети «Твиттер» есть аккаунт, который ведется от имени камня в лесу. Каждый день в нем появляется одна и та же запись: «Сегодня ничего не произошло».

Каждое утро я выгуливаю своего пса. Есть счастливцы, которые шагают по берегу океана, есть те, кто бегает в парке или бродит вдоль озер. Мы же с пуделем идем до помойки и обратно: так получилось, что это самый удобный маршрут во всем квартале. Мусорный бак – наш океанский берег, и надо сказать, отлив еще ни разу не подводил. Нет, я не городская сумасшедшая, роющаяся в отходах. Мы всего лишь наблюдаем людей, спешащих на работу, ворон, растаскивающих мусор, безобидных пьянчужек, школьников, старушек, собак и их владельцев, домашних кошек и диких голубей – волна за волной, волна за волной. Каждый утренний отлив оставляет на воображаемом побережье новые цветные стеклышки впечатлений.

Будь я камнем в лесу, в моем лесном мире постоянно бы что-то происходило. Букашки воевали бы с козявками, муравьи отстраивали новые кварталы, яростно выдирались бы из мха сыроежки, дождь смывал бы с их шляпок негодующих гусениц, а дрозды выясняли бы надо мной отношения: огромная, кипучая, смешная, нелепая и абсурдная жизнь происходила бы вокруг, как происходит она повсюду каждый миг.

Эта книга – продолжение вышедших год назад заметок из моего блога, собранных под одной обложкой. Почти каждый день я записываю что-то о маленькой повседневности, окружающей меня, – это мой способ фотографировать жизнь, поскольку фотоаппаратом у меня получается хуже, чем словами. В ней остались люди, коты и собаки и появилась глава «Как все было на самом деле»: о старых сказках, из которых прорастают новые.

Надеюсь, вторая книга понравится читателю так же, как и первая.


Городские письма


Червяки

У меня есть привычка: я убираю с дороги червяков. По разным причинам, в том числе из симпатии к этим безобидным существам, но в первую очередь – руководствуясь эстетическими соображениями. Раздавленный червяк оскорбляет мой художественный вкус. Он лежит синюшный, обезображенный ботинком сорок третьего размера, и некогда упругое тело его безжизненно свисает с бордюра.

В то время как червяк живой, атласный, гибкий, как балерина, и отливающий павлиньей синевой – так вот, повторяю, упитанный цветущий червяк ласкает взор и внушает веру в будущее. Землю разрыхлят тысячи молчаливых кольчатых тружеников, зерна прорастут, ростки заколосятся, и даровано будет людям вдоволь пшеницы и овса, – вот о чем безмолвно вещает мне червяк, встретившийся на дороге.

Однажды случилось так, что я возвращалась летним вечером из гостей, злоупотребив хозяйской настойкой (в свое оправдание могу сказать, что это была настойка на молодых почках черной смородины – лучшее, что придумало человечество после пленки с пузырьками).

Незадолго до этого прошел дождь, и на тротуар перед домом повыползали червяки.

Представьте: поздний вечер, лужи, фонари, сирень бушует в палисаднике и ломится через забор, а на асфальте десятки обреченных существ скручиваются колечками и знать не знают о том, что завтрашний день принесет им погибель.

Этого нельзя было допустить.

Я вернулась к углу дома, где высадил меня таксист, и проделала путь до подъезда заново. Через каждые два шага я наклонялась, поднимала червяков и бросала в палисадник. Один страдалец за другим отправлялся к долгой жизни, к новым свершениям, символизируя собой победу добра над бездушной поступью судьбы.

Когда последний червяк перелетел над оградой, я поняла, что миссия моя завершена.

Гуманизм восторжествовал.

Следующее утро выдалось не самым лучезарным из тех, что мне довелось прожить. Положение мое усугублялось тем, что я должна была отвести ребенка на утренник.

Я встала. Собрала дитя, стараясь не делать резких движений. Вышла на улицу и возле первой же чахлой сирени встала в оцепенении.

На кусте висел червяк.

Ребенок сказал что-то вроде «ой, дохлый червячок, как же он сюда попал». У меня была догадка, как он сюда попал, но я молча пошла дальше.

Через несколько шагов опасения мои подтвердились.

Вдоль всего палисадника рос низкий стриженый кустарник, что-то вроде живой изгороди по пояс высотой. Накануне под воздействием выпитого рука моя описывала широкий полукруг. Точно сеятель, разбрасывающий облигации государственного займа, я щедро расшвыривала червей. До земли долетела в лучшем случае треть, а остальные встретили свой конец на ветвях этого куста.

Путь до угла дома, который накануне я проделала, веселясь и танцуя, в то утро превратился в персональную выставку жертв моего гуманизма. Даже на человека с менее развитым воображением трупы червей на высоте метра от земли могли произвести странное впечатление. Что уж говорить обо мне, виновнице этого адского перформанса. Складывалось ощущение, что чья-то злая воля покарала невинных существ. Как будто здесь прошёл озверевший рыбак-неудачник, или обезумевший гельминтолог, дико хохоча, бежал, сверкая зубами в свете фонарей.

Вот с тех самых пор, когда мне говорят, что гуманизм опять восторжествовал – на конкретной улице, в конкретном районе или в конкретном городе, – я сразу начинаю думать, что неплохо бы дождаться завтрашнего дня. Потому что кроме явных последствий есть еще скрытые, и хотя это довольно очевидная мысль, многим она не приходит в голову, пока с ними не случаются червяки.

Кроме того, после этого случая я внезапно начала замечать увлечённых людей, совершающих добрые дела примерно с таким же, как у меня, результатом.

Только в отличие от меня, без оправдания в виде настойки из молодых почек черной смородины.

Пэчворк

Елка осыпается при каждом неосторожном движении, стеклянно шелестят сухие иголки, и остается короткая голая веточка, похожая на руку ребенка без варежки, высунувшуюся из слишком широкого зеленого рукава. Каждый раз думаю глупую мысль, что она мерзнет.

В магазине попросила брызнуть мне на запястье духами «Сад после дождя». Вместо ожидаемых мокрых цветов и влажных листьев уловила какой-то столярный запах, крайне далекий от дождей и палисадников. Девушка-консультант посмотрела на флакон и ойкнула. «Простите, – говорит, – я вам случайно нанесла другой парфюм. “Опилки”».

Я начала смеяться. Не то чтобы я везде искала символизм… (эту фразу следует выбить на моем гербе). Опилки вместо дождя. Разумеется.

– Можем перекрыть, – виновато говорит девушка. – Все наши духи сочетаются друг с другом. Давайте я вам сверху «Садом» побрызгаю.

В итоге ожидаемо получился «Сад, спиленный после дождя». Пах невыплаченной ипотекой.


Январь

Дни внутри зимних праздников просторные, как музейные комнаты, и в них толпятся гости, лыжи, дети, собаки… В уголке за шкафом спряталось притихшее чувство долга. Комкает в руке список: выгулять детей, посетить выставку, больше времени проводить на свежем воздухе, не обжираться. Вот откуда это подспудное ощущение вины, приобретающее странные формы проявления. Мужчина на кассе, поймав мой взгляд, брошенный на три крошечных творожных сырка, неожиданно оправдался:

– Это я не себе!

А я уж было нафантазировала бог знает что. Сырковый угар, глазированный кутеж, чувственное безумие творога. Но увы, увы – все это не ему, а кому-то другому: дерзкому, презирающему условности, быть может, даже бреющемуся опасной бритвой.

– …Смотри! – восхищенно зовет одна девочка другую. – Облака как картофельное пюре!

– Уйди от меня со своей жратвой, – бледнеет вторая.


Праздники – отдельный месяц внутри января, зима внутри зимы, облако тэгов выстраивается пирамидой Маслоу, в основании которой оливье.

Возле банкомата взъерошенная женщина (пуховик, рюкзак, розовые варежки) нервно спрашивает у спутницы (шуба, клатч, лиловые перчатки):

– Как ты думаешь, сколько сейчас может стоить хорошая игрушка?

– Мужу или любовнику? – невозмутимо уточняет та.


По парку галсами движется джентльмен в шапке Деда Мороза, подвыпивший ровно до такой степени, чтобы судно не заваливалось во время движения. С катка доносится музыка. Джентльмен в нарушение всех законов мореплавания пытается изобразить фуэте и уверенно пришвартовывается в сугроб. Встает, отряхивается и делает такой жест, как будто палец его – перевернутый маятник.

– Это, – объявляет он с интонациями конферансье, – еще не все!

После чего немедленно блюет в мою сторону.

Не то чтобы я во всём искала символизм, но временами жизнь до неприличия напоминает этого джентльмена. Только перестанешь беспокоиться, как выясняется, что это еще не всё.

Зато потом он сел на скамейку и спел, отчаянно икая, первый куплет Moon River – усталый наклюкавшийся Дед Мороз, только что поделившийся, можно сказать, последним, что у него оставалось.

Вот так чуть-чуть изменишь точку зрения и чувствуешь себя не без двух метров облеванным, а без пяти минут одаренным.


Пэчворк-2

Шла в разноцветной футболке, ярко-зеленой с рыжей лисой. Два бомжа, сидевшие на пустой трамвайной остановке, при виде меня оживились.

– И вот она нарядная на праздник к нам пришла! – хрипло выкрикнул один.

Второй посоветовал ему уняться и не приставать к девушкам.

Спустя час возвращалась обратно этой же дорогой. Бомжи сидели на прежнем месте.

– Это судьба! – сказал первый с интонацией графини де Морсер, встретившей Монте-Кристо.

– И не возразишь, – сказал второй.

Я думала, что мне начнут предлагать руку и сердце, но вместо этого у меня стрельнули полтинник. Сначала я грустила над этой несообразностью: встретить судьбу и удовольствоваться полтинником. Но затем поняла, что мне преподали урок высшего смирения и одновременно безупречного расчёта: меньше не хватит, а больше не дадут. Если бы мы все были такими точными в запросах, Деду Морозу, кем бы он там ни был, жилось намного легче.

* * *

Прочитала, что чуковское «прямо в мойку, прямо в мойку с головою окунул» – не про раковину, как я всегда полагала в простоте душевной, а про речку Мойку. Поделилась с родителями.

– Это довольно очевидно, – светски сказала мама. – Иначе бы он ему череп размозжил об фаянс.

Мы с папой вообразили эту картину и надолго замолчали. Матушка моя – кроткая голубка, но иногда она нас удивляет – как в тот раз, когда они с папой заспорили, надо ли пересаживать шиповник. Папа настаивал на пересадке, все шло к тому, что шиповник сменит место жительства. Как вдруг без всякой связи с предыдущим разговором матушка сообщила, что труп человека можно полностью сжечь при помощи всего четырех автомобильных покрышек.

В разговоре наступила пауза. «Аргумент», – согласился папа, и шиповник остался на месте.


* * *

Еле отбрыкалась от приобретения рыбы, плавающей в магазинном аквариуме, и вспомнила жену моего приятеля, купившую живых раков, чтобы сварить их мужу на день рождения. Вернувшийся с работы именинник нашел бедную женщину в слезах над ванной, на дне которой молились раки. Как взрослый ответственный человек он предложил взять грех на себя, но оказалось, что за несколько часов жена успела к ним привязаться. Раки Петенька, Варя и Катюша приветственно махали мужу усами, пока Игнат и Федор Петрович смотрели на него как на говно.

На семейном совете, где голос одной стороны был представлен рыданиями, решено было выпустить раков в ближайший чистый водоем.

Следующие несколько часов супруги колесили по Подмосковью, пытаясь понять, достаточно ли чисты встречающиеся им водоемы. Не издохнут ли раки в корчах, едва намочив мандибулы, не понесет ли прочь их обезображенные тела ядовитая речная волна. Ты в ответе за тех, кого не сварил, и все такое. В итоге выпустили их, кажется, в реку Пехорку. Было воскресенье, на обратном пути они застряли в многочасовой пробке и вернулись домой поздно ночью, измученные, грязные и в комариных волдырях.

Ничего не зная об этой истории, я спросила у приятеля, как прошел праздник.

– День рождения у раков удался, – сдержанно сказал этот святой человек.

* * *

Вчера было солнечно, в лобовых стеклах встречных автомобилей отражалось небо. Я стояла в пробке на Третьем кольце и сердилась на пробку, на жару, на солнце, пока не осознала, что навстречу мне едут десятки, сотни машин, битком набитые облаками.


Потоп

«Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога. Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели».

В три часа ночи маленький пес укусил большого кота за лапу. Полагаю, за левую заднюю – она почему-то нравится пуделю больше остальных. Кот в ответ лягнул пса и матерно заорал, и от этой грязной кошачьей брани я проснулась.

За окном было темно, и везде было темно, и только алчно горели три пары глаз, устремленных на меня. Я обругала бессовестных тварей, но встала и поплелась их кормить.

На кухне, во-первых, не горел свет. Во-вторых, нога моя вместо теплого пола погрузилась в теплую воду и ушла туда по щиколотку. Если вы никогда вместо кухни не оказывались в озере, жизнь ваша, считайте, была лишена ярких переживаний.

Мне всегда интересно, как работает в подобных случаях сонный мозг. Девять квадратных метров были залиты по всей поверхности, но первой моей мыслью было, что описался щенок. Хотя даже собака Баскервилей, выхлеставшая у Бэрримора весь виски, не могла бы столько напи?сать, не говоря уже о пуделе размером с чайник.

По воде дрейфовали щенячья подстилка, хохломская ложка и клочья рыжей шерсти. О плинтус мерно бились волны. Капало с плиты, капало с потолка, звонко разбиваясь о плиту. По столешнице плыл размокший батон, его догоняла буханка бородинского. На моих глазах в луче фонарика проскользнул гладкий, как скат, пакет и извилисто утек куда-то в дебри ножек стола.

Светя телефоном, я тихо поплелась в ванную комнату, ошеломленно бормоча: «Голлум! Голлум!» За мной громко пошлепали развеселившиеся коты, шмякая мокрыми лапами о паркет. За ними в восторге бежал щенок, встряхиваясь и поднимая тучи брызг. В ванной была та же картина: разбухшее тело коврика, тускло светящийся из глубины туалетный ершик, вантуз, вынесенный на берег, то есть на порог.

Бродить по квартире в прострации я могла бы еще долго. Но у меня в голове прошито: не знаешь, что делать, – буди мужа. «Звезда моя, – несколько удивленно сказала я, присев на краешек кровати (с ног на пол немедленно натекла лужа), – нас, кажется, уносит в океан». Муж быстро встал, быстро оказался на кухне, быстро пошел, светя в стену и потолок, и остановился над плитой. «Труба», – сказал он. Что нам труба, я понимала и без него. «Трубу прорвало у кого-то», – уточнил голубь моего ковчега и помчался за тряпками, сунув мне на ходу мокрого щенка.

Проза суровой жизни оказалась такова: трубу прорвало на одиннадцатом этаже.

Залило, по словам диспетчера, все нижние десять. Мы находимся посередине, и когда я представляю, каково тем, кто на десятом, на меня нападает нервный смех.

Но, впрочем, и на нашем месте тоже неплохо. Вокруг стоит вода. Коты размеренно плавают брассом, перекрикиваясь вполголоса. На столе возле меня сидит бледный щенок – похоже, его укачало. У нас есть размокший батон, пачка отсыревшей бумаги и – внезапно – венчик для взбивания яиц; вооруженные этим набором, мы с щенком гребем венчиком в ту сторону, где из воды медленно поднимается солнце. Где-то неподалеку невидимый супруг мой, парус моей лодки, ковыряется в электропроводке, и, судя по тональности его тихой брани, дела наши обстоят крайне занимательно. Я пишу эти строки на отсыревшей бумаге, сворачиваю листы в трубочки и пускаю по воде, надеясь, что их вынесет течением на берег. Так что если вы читаете их сейчас, знайте: батона нам хватит ненадолго, а потом я стану мучительно решать, кого съесть первым. Впрочем, судя по веселым и дерзким взглядам котов, они уже все решили за меня.


Цирк

Ребенок взял меня за руку и отвел на представление в цирк. Со стороны это выглядело, как будто я веду ребенка, но на самом-то деле все было наоборот. (У нас так часто случается. По доброй воле я бы в жизни на «Гадкого я-2» не пошла, например. Мне и первый-то не очень после того, как у девочек накрылся их бизнес по продаже печенья.)

В цирке я была последний раз лет двадцать назад и даже не знала, чего ожидать. Но все оказалось вполне традиционно и мило. Клоуны смешили, гимнасты крутили сальто, лошади мчались по кругу, сильно склоняясь на один бок, как лыжники на крутых виражах, а красивые девушки летали над залом на воздушных полотнах.

Последним номером выступали братья Запашные с тиграми и львами.

Собственно, они и до этого выступали. И жонглировали, и на лошадях скакали. Но все ждали, конечно, диких зверей. В программе ведь обещано: «На манеже цирка опасные и захватывающие трюки в исполнении редчайших белых и уссурийских тигров, африканских львов. Только у нас вы сможете увидеть один из самых уникальных трюков «Прыжок верхом на льве» в исполнении Аскольда Запашного, который в 2006 году был занесен в Книгу рекордов Гиннесса».

И вот – последний номер.

Арена в сетке.

Аскольд и Эдгард Запашные в красивых костюмах.

Зрители в предвкушении.

Все замерло, и наконец оркестр делает «та-дам!» – и выходят, один за другим, хищники.

Хищники выглядят так, что хочется бросить семью и податься к Запашным в дрессированные животные. У тигров такие ряхи, будто их набрали из московских гаишников. Их шерсть переливается и сияет, как бальное платье Золушки. Они упитанные, точно гусеницы в пору созревания капусты.

А за тиграми появляется лев. Огнегривый. Выражение морды такое, что сразу ясно: он и вола синего, исполненного очей, сожрал, и золотым орлом небесным не побрезговал.

Лев ложится в стороне и с холодным интересом смотрит на Запашного. Льву явно какая-то сволочь дала перед выступлением почитать программу, и в ней он обнаружил, что, оказывается, должен прыгать с Запашным на спине. Теперь льву самому любопытно, как Запашный будет выпутываться из этой неловкой ситуации.

Дрессировщик подходит ко льву, и начинается самый интересный номер цирковой программы. Слов не слышно, но по жестикуляции и мимике все понятно и так.

– Ты офигел, Аскольд? – осведомляется лев. – Вообще краев не видишь? Цирк твой, и ты думаешь, что тебе все можно?

– Я Эдгард, – смущенно бормочет дрессировщик.

– А мне пополам, – говорит лев. – Хоть Пафнутий.

– Лев Аристархович, один разочек! – умоляет Запашный. – Да что тут прыгать – с табуретки на табуретку?

– Я те чо, кенгуру? – удивляется лев. – Эдик, ты рамсы не попутал?

– Я же вас кормил… – вскидывается Запашный. – Мясо буйвола вам доставал! А вы!..

– Предъявить мне хочешь? – скалится лев.

Запашный отступает на шаг и живо меняет тактику:

– Отплачу, клянусь! Хотите, Гетеру позову?

– Видал я твоих гетер, – морщится лев. – Мочалки драные.

– Эта новая! Только привезли!

– Ладно, так и быть. Показывай. Добрый я сегодня.

По знаку Запашного выводят коротко стриженную львицу. Львица растягивается на арене и небрежно закидывает ногу на ногу.

– Ого! – присвистывает лев и поднимается.

– Я же говорил! – радуется Запашный. – Натуральная Гетера!

– Молодец, – одобряет лев. – Четкий ты пацан, Леха. Прыгай через свою табуретку, разрешаю.

Кладет лапу львице на задницу и неторопливо уводит ее за кулисы.

– Я Эдгард… – потерянно бормочет ему вслед Запашный.

На этом выступление льва закончилось.

Абсолютную правдивость этой истории могут подтвердить все зрители, побывавшие на представлении в прошлое воскресенье, в час дня.


Пэчворк-3

Вчера оказалась по делам в центре города, где над полированной лысиной собора кружатся голуби стаями и чайки поодиночке. Из туристического автобуса вышло семейство: девочка в пуховике, мама в пальто и бабушка в шубе.

– Оглядись, Танюша! – призвала бабушка хорошо поставленным голосом. – Вокруг тебя всё необычайно знаменитое!


(Тут я приосанилась, конечно.)

* * *

Мама с папой везли мне из Нижнего, среди прочего, шоколадные конфеты «Метеорит». Первую половину пути за рулем был папа, а на подъезде к Москве его сменила матушка. Когда стали распаковывать подарки, выяснилось, что папа по дороге украдкой съел половину конфет.

– Как ты мог? – возмутилась матушка. – Это был подарок ребенку!

– Я нервничал, – объяснил папа. – Знаешь, как ты ведешь машину? Как будто ты Татьяна Навка и у тебя еще двойной аксель не выполнен.

– Неправда, – довольно смирно сказала мама. – Я вожу как голубка.

Причина ее миролюбия стала ясна, когда открыли вторую сумку и обнаружили исчезновение нарезки салями.

– На Владимирской объездной мы видели лося, – с достоинством пояснила мама. – У меня проснулся аппетит.

* * *

– Веточек бесплатно не подарите? – заискивающе просит у продавца елок старушка с пакетом мандаринов. У старушки лиловый берет из «Бурды Моден» и скупой мазок помады в тон ему на узеньких губах.

Продавец молча вытаскивает из еловой охапки, пахнущей смолой, несколько уже перевязанных веточек.

– Вот спасибо тебе, милый мой, дай бог тебе всего, – растроганно говорит старушка.

Минут через пять, пока я рассматриваю датские ели, с той же просьбой подходит хрупкий румяный старичок, похожий на лихорадящего кузнечика. Пару веток вручают и ему.

После чего мы с продавцом наблюдаем, как старичок догоняет старушку, вручает ей ветки, себе забирает мандарины, и вместе они неспешно бредут по тропинке к дому.

– Это называется доброе дело! – скептически говорит продавец.

– Не, – бормочет его напарник, запихивая пихту Фрезера в упаковочный раструб, – это называется семейный подряд.

* * *

В дом принесли здоровенную ель, у которой такой размах ветвей, что позавидовал бы даже белоплечий орлан. Кот Матвей всегда под Новый год испытывает потрясение, словно приютский сирота, вывезенный в Дом игрушки, но в этот раз он был напрочь подавлен безразмерным еловым великолепием. Робко жался к стене, вздрагивал, прядал ушами, и так продолжалось до тех пор, пока пудель не наблевал под елочку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное