Эйк Гавиар.

Гайдзиния



скачать книгу бесплатно

Засыпаю, и ночью приходит Анна, говорит со мной. Или появляется давно умерший отец, весь в синяках и запое, и я начинаю с ним драться, пытаюсь выгнать из дома, из своей жизни, избавиться от многочисленных бутылок, выставленных кривыми пьяными рядами у изголовья моей кровати. И еще много всего. Но виной всему алкоголь, можно утешать себя. И сухим летним днем выглядывать в окно красными похмельными глазами, пытаясь глотнуть побольше ватного воздуха.

Когда два года назад я ждал возвращения Анны в конце сентября, уже чувствуя, что это бесполезно, я ее увижу, но не будет ничего, увижу, но лучше бы не видеть, пустые глаза, холодные прикосновения, поведение совершенно чужого человека, взгляд которого всего несколько месяцев назад был настолько влюбленным, что становилось противно, и я говорил твердое нет, если разговор случайно заходил о детях.

Так вот, в конце того первого весеннего месяца (а я очень не люблю это время года, так же как весну, пахнущую свежей землей, и рассказ Бунина «Антоновские яблоки») я читал роман «Жажда любви» Юкио Мисимы. Было и без того тяжело… Юкио Мисима, кто бы мог подумать.


В позапрошлом году мы со Скинни болтались в конце декабря и начале февраля во Франции. Я тогда находился под сильным впечатлением «Путешествия на край ночи». Никогда не интересовался романами о войне, но в школе читал все, что задавали, делал это обыкновенно с удовольствием, потому что поглощать большие тексты легко и при этом создается ложное впечатление, будто не проводишь время даром, чему-то учишься, ну и… ну и… Не знаю, что «ну и…» Ничего. Можно было бы сказать: «Все лучше, чем кодеин… или алкоголь», но не мне это говорить. Как бы то ни было. Из литературной программы старших классов мне больше всего запомнились «Тихий Дон» (Шолохов был, кстати, одним из тех, кто, как считал Мисима, забрал его Нобелевскую премию в 1965 году, потом же, три года спустя, ее получил Ясунари Кавабата, и это было самое верное решение, которое сделал комитет по литературе, на мой взгляд, хоть и наплевать этому комитету на мое мнение, мне тоже; но неужели живя в одной стране с Кавабатой, с большим почтением относясь к нему, Мисима мог питать хоть какие-то надежды?

Талант Кимитакэ Хираока был и остается бесспорным и удивительным явлением, его трудолюбие и… ну, да вы сами все знаете, но самовлюбленность, нарциссизм и неутомимое стремление окутать мир собственными не совсем приемлемыми фантазиями часто не прощается даже рок-звездам, что уж говорить о писателе, которому исполнилось сорок пять лет в далеком семидесятом году; Кавабата видел красоту в окружающем его мире, в цветах, девушках, вбирал все прекрасное в себя и передавал это всем желающим, всем, кто хотел читать, делал это Кавабата, конечно же, мастерски и талантливо, естественным образом отфильтровывал всю мерзость и выдавал в мир; Мисима же этого не делал; вот дела). Да и ребенком я часто смотрел фильмы «про войну», не было ни видео, ни компьютера, и на двадцать третье февраля да на девятое мая, если я был дома, то телевизор с передачами и фильмами соответствующей тематики приковывал меня (не очень сильно, но все же).

И вот Селин, много лет спустя.

Когда я встречал эту фамилию в рассказах Буковски, то не обращал особого внимания, потому как в одном ряду с Селином обыкновенно упоминались Эзра Паунд и… и еще какие-то, кажется, поэты. А поэты, на мой взгляд (и это мое твердое убеждение), суть су… То есть, можно ли представить, чтобы Джеймс Джойс писал стихи, или Томас Вулф (не Том Вулф, журналист, подсунувший «Электропрохладительный кислотный тест» вместо серьезного исследования того – «того» – периода жизни Кена Кизи). Юджин О'Нил, конечно, писал стихи. Но он вообще много пил. И допился до болезни Паркинсона. Яйкс.

Именно поэтому я долгое время не обращал внимание на такую невзрачную фамилию – Селин. И только потом, когда встретил упоминание о нем еще и в текстах Генри Миллера (как мне кажется), то решил прочитать его «Путешествие на край ночи». С трудом нашел, быстро проглотил. Насколько необычная точка зрения, кажущаяся еще более необычной тем, кто невольно вырос на широко тиражируемой военной литературе советского периода.

Ближе всего к «Путешествию на край ночи» был эпизод в «Тихом Доне», когда в самом начале войны отряд казаков случайно столкнулся в чистом поле с отрядом немцев. И те, и другие на конях (или лошадях), перепуганные до смерти (и не зря, что до смерти, война все же), вступают в отчаянную рубку друг с другом, ведомые не воинским долгом, совершенно не чувствуя мужества, но по самые уши заправленные страхом, затравленные, глаза блестят… Один из казаков как-то там отличился, всех порубал и получил позже медаль. До конца войны ни в каких действиях не участвовал, мотался только по приемам всяким и прочим мероприятиям, писали о нем в газетах и прочее. У Шолохова – несколькостраничный эпизод на четыре толстенных тома, у Селина – целый роман, желчная отрыжка недовольного француза. Давили таких в двенадцатом году, да не додавили. России зима вечно помогает, а французы потолки над своими мягкими и просторными кроватями в огромные зеркала превращают, чтоб… Да еще и науку придумали – вино дегустировать, пить его, определять где виноград рос и зрел, сорта какого, получал ли достаточно света, не слишком ли поливался и долго ли потом в бутылке бродил.


Попав в Анси, мы со Скинии сразу же вышли на улицу. Погулять по маленькому, чистому, послерождественскому городку, полюбоваться на праздничные улицы, подышать чистым альпийским воздухом, выпить, закусить фондю. Не столько мы сами вышли, сколько нас вывели. Кристоф – французский, как уже упоминалось, гитарист с эндорсментом от Vigier и Laney (и по словам Скинни гениально играющий на гитаре), в студии которого мы ночевали, повел своих mes amis russe по улицам родного города. Мощеные улицы (оставшиеся не знаю с каких времен, большие булыжники, чистые, будто огромные куски мыла), фонтанчики, из которых можно пить.

Вода в них чище, чем в покупном Эдельвейсе. После принятия ванны с такой водой я, проведя рукой по груди, почувствовал, как поднимаются соски. Момент смущения. На плече моем исчез суховато красный кружок начинавшегося псориаза – результат частого, преимущественно дешево-алкогольного пьянства и наследства моего отца. Официанты в ресторанах здесь – дружелюбные и вежливые люди, не ждущие от вас на чай, просто открытые; владельцы же ресторанов – друзья Кристофа, бывшие гитаристы или просто спокойные, непретенциозные люди. Все были рады видеть нас со Скинни. Мы были рады видеть всех, дышать, опьянели с бутылки вина не четверых, наелись свежего салата и сыра… И так это было странно.

– Я бы остался здесь жить, – сказал Скинни, – У них тут в городке на десять тысяч жителей пять музыкальных магазинов.

Нет ничего странного и необычного в том, что Селину, врачу по профессии, очень не понравилась война. Тому, кто побывал во Франции (и родом, при этом, не из самой благополучной страны), нет совершенно никакой возможности удивиться общему тону «Путешествия на край ночи», этой истерике француза мирного времени, оторванного от уютных ресторанчиков и кафе, беззаботной по сравнению с кучей других стран жизнью. Селину хватило мастерства, достало таланта, чтобы написать роман (и не один), а вот его балетные либретто (страсть) так и не были поставлены при жизни, как он ни старался. А он старался.

Момент трезвости, тишины и покоя. Я вижу дерево, похожее на сосну. Не очень оно прямое для сосны, думается мне, но это Япония. Здесь нет ничего прямого. Несколько лет назад я читал «Жажду любви» в бессмысленном ожидании Анны, а теперь стою перед могилой Мисимы. И никак не пойму, какого черта происходит.

Определенное количество дней назад (точное число мне не вспомнить – все потонуло в пьяном озере; или это была цифра?) мы со Скинни прибыли в токийский аэропорт Нарита, совершив десятичасовой перелет, прямой. Не сами, конечно, а в качестве пассажиров. Публика в салоне была настроена по-новогоднему, все пили и были такими объемноздоровыми, что с трудом помещались в узких европейских креслах самолета. Даже женщины, и те походили на баварских Хельг, взращенных на чистых говяжьих сосисках, руки толщиной с мою шею, а шеи – толщиной с мою ногу. После взлета, когда с характерным звуком выключились напоминания о том, что надо пристегнуть ремни, все здоровые люди как по команде поднялись (возраста они были среднего, некоторые по виду приближались к сорока годам) и собрались в задней части салона, недалеко от нас со Скинни, уже изрядно заправленные алкоголем.

– Самолет захвачен! – громко сказал один из них, все дружно рассмеялись и принялись пить, шутить (еще более плоско) и вообще вести себя чересчур громко.

В воздухе, на большой высоте, говорят, может лопнуть силиконовая грудь плохого качества. Что-то там такое с давлением связано, то ли оно слишком низкое, то ли высокое, или еще какое, но пустые головы почему-то не лопаются. Хотя людям они зачастую нужны в той же степени, что и фальшивые груди – для декорации. По той же причине – я имею в виду давление – алкоголь ударяет быстрее и сильнее, нежели на земле.

Большие люди, мужчины и женщины, надрались быстро, вели себя мирно, не агрессивно, но очень надоедливо. И это казалось странным, потому что мы летели в Японию, а не ехали местным автобусом в столицу на заработки в качестве нелегальных строителей.

– Надо выспаться, – сказал я, – Не хочу терять завтра время на сон, надо так много сделать за две недели…

– Ага, – ответил Скинни, – но только не могу я спать в самолетах.

Я пожал плечами.

– У меня, кстати, есть фенибут, – сказал Скинни.

– Серьезно?

– Ага.

– Откуда он у тебя? Это вроде транквилизатор, не самый слабый, его только по рецепту выдают.

– Да? Я не знал. Он у меня давно уже. Много лет, я его когда-то с собой от аллергии брал. В Штаты. Никто не остановил на таможне.

– Дай мне.

Скинни достал сумку из багажного отсека над головой, порылся, вынул вскрытую упаковку. Блистер. Протянул мне.

– Транквилизаторы – именно то, что мне нужно. Сам-то будешь?

Скинни покачал головой.

Я выдавил все таблетки и по очереди закинул их в рот, запил водой.

– Мы вроде как должны проговорить или даже придумать номера своих выступлений stand up comedy. На пошльвский промоушен от Кри-кри, – сказал Скинни, – У тебя там что-то было заготовлено?

– Ага, было. С собой даже. Надо достать… Но неохота.

– Хрен с ним.

Я наслушался Ричарда Прайора, Билла Хикса, Джорджа Карлина, Эдди Иззарда, в познавательных целях погонял Сэма Кинизона (он не понравился ни мне, ни Скинни), Ленни Брюса и еще много других.

– Есть у меня всякие идеи, некоторые записал, – сказал я Скинни, – Выйдем на сцену, доверимся судьбе и будь что будет.

– Я в своей жизни никогда на сцене не выступал.

– Я тоже, но уверен, что это мне понравится. Мне уже нравится. Я чувствую.

– Ага. Мне наверное тоже.

«Все будет так, как мы захотим,» – говорил я Анне и она соглашалась. Верила ли она мне? Смотрела она на меня, как это может делать только очень молодая, влюбленная, непосредственная, может быть, невинная, и довольно храбрая девушка. С задором и любовью. Но невинной она не была. Как не был я человеком сильной воли. Но мы закрывали на это глаза.

Как-то я лежал на полу, рядом сидела Анна, блестящие глаза, близость двух человек противоположного пола, молодость, желание, проходящее волнами по телу и душе, самодостаточность, потому что мы вдвоем и ничто нас не разъединит. Волосы Анны были убраны в косу (потому что мне так нравилось), однако к тому моменту, когда мы уже спокойно могли находиться рядом друг с другом, часть волос выбилась, они смешно стояли над ее лбом и топорщились в районе висков, даже походили на легкий, полувидимый венок, придавали Анне такой смешной и милый (не подобрать более подходящего слова) вид. Я не мог не улыбаться, глядя на нее.

Анна мягко задрала мою футболку и положила руку на живот.

– Ты, иноземное существо, – сказал я, не переставая улыбаться, – Как только ты согласилась полюбить меня, простого смертного?

Анна протянула руки и обняла меня, прижалась головой к моей груди. Потом поднялась к лицу, придвинулась близко, от ее теплого дыхания защекотало нос.

– Нет! Нет! – полушепотом сказала она, – Это ты… иноземное существо. Я так люблю тебя! Я так люблю тебя!

Часто она напоминала мне маленькую девочку, любознательную. Когда протягивала руки, чтобы обнять меня, когда подолгу не отрывалась от меня, когда задорно смеялась и дурачилась, делая нарочито глупое лицо или показывая пьяную муху, когда… И тем сильнее был контраст с реальной жизнь, о которой я ничего практически не знаю и которая мне кажется театром абсурда. Плохо срежиссированным, с пустоголовым клоунами, не лопающимися как силиконовые груди, но назойливыми. И тем сильнее был контраст с тем, что происходило потом. Да и было до меня, и во время отношений.


Японцы очень любят маленьких девочек, как мне кажется. Не берусь утверждать, но тот, кто придумал школьную форму японок, был человеком неординарным. Сколько мы видели школьниц на улицах Токио, не счесть. Неизменно короткие юбки, не обтягивающие, но тем лучше. Зимой в Японии бывает ветрено… Гольфы, черные или белые, высокие и облегающие юные ноги, девичьи, привлекательно полные, не худые (следствие культурного вторжения Америки, фастфуд закусочных в частности). Румяная от зимней прохлады (+15С) плоть от колена и выше. К чему тут вид с Фудзиямы или цветущая сакура (да, я гайдзин, невежественный), когда по улицам ходят праздные или куда-то спешащие школьницы? Созревают ли они рано, как южные девушки или просто обожрались гамбургеров, но я или Скинни с легкостью обхватили бы руками эти ноги, чтобы почувствовать тепло плоти, прижаться небритой щекой к нежной коже и сказать, глядя снизу вверх, задирая кромку плиссированной юбки жадным до чувственных наслаждений носом: «Watashi-no Gaijin. Watashi-no chin-chin-wa ookii-desu».


Поголовное увлечение молодых токиек (и токийцев, которые нас, однако, не интересовали вовсе) краской для волос цвета шерсти свежеосвежеванного бобра совсем не портит их. Скорее делает похожими на смешных и невероятно притягательных сексуальных животных из сказочной страны. Сексуальность, забавный вид и чувство нереальности – смесь, которой я не встречал более нигде, никогда в жизни. Только во снах времен юности и сопутствующего ей полового созревания, когда секс был в диковинку и часто ассоциировался с любовью; мне тогда могла присниться какая угодно ерунда, связанная с мучительным и сладким возбуждением. Но я не Мисима, не будет в этом рассказе детальных описаний извращенных фантазий, потому как таковых никогда не было. Не смогу я препарировать и свою душу – ее попросту нет. Я писатель. Мое имя Эйк.

– Эйк. Эйк. – Скинни, художник, легко потряс меня за плечо, – Есть будешь? Еду разносят.

Я открыл глаза, но ничего не увидел. Темно. С трудом поднес руку к лицу и поднял на лоб маску для сна.

– А?

Кажется, я ворочался в неудобном кресле, все пытался устроиться так, чтобы ничто не мешало спать, хотел вытянуть затекшие ноги, но не выходило, и уснуть у меня не вышло. Но я проспал несколько часов. В теле слабость от фенибута, ничуть не схожая с физическим или умственным истощением, но приятная, как после трезвой и здоровой часовой тренировке в бассейне. Очень спокойное чувство, никаких метаний мысли, никакой мозговой активности. Хочется вновь погрузиться в сон, не выплывать из него еще долго.

– Эйк.

– А?

– Стюардесса-японочка, та, что свой маленький язычок так мило прикусывает, еду разносит. Скоро до нас дойдет. Есть будешь?


Никаких зевков под фенибутом, потому что лень.

– Буду, буду… Не уверен, что хоть когда-то видел японок вблизи…

– Да я тоже.

– Но примерно год назад почему-то захотелось, чтобы у меня была японка. Довольно симпатичная эта стюардесса…

Она была миниатюрной и худенькой. Мне такие никогда не нравились. Под плотью у людей кости. А я не люблю кости, их любят собаки. Это может быть и заблуждением, собаки не умеют говорить, а люди им все дают кости. Кости-кости-кости-кости-кости, даже игрушки делают в виде костей; а тюленям в зоопарках и цирках дают мячи, чтобы те игрались, – это сумасшедший мир, а дадаисты и сюрреалисты были шарлатанами, пытались строить из себя созидателей безумия, симулянты. Вид тюленя, набивающего мяч черным усатым носом – ой-ой, тук-тук, ой-ой, мокрым лапами-плавниками шлеп-шлеп есть картина более безумная, чем те же плавящиеся часы.

Стюардесса надела очки, а это последний предмет одежды, который мне хочется видеть на женщине. Если бы был выбор между девушкой в очках и худенькой девушкой, я бы выбрал последнюю. Хоть худенькие и не в моем вкусе.

Я снял маску для сна и кинул на свободное сиденье между мной и Скинни. За время сна салон самолета превратился в душную раздевалку. Туши больших людей вокруг нас пьяно храпели.

– Я бы эту японочку… – Зачем я это сказал?

– Да я бы тоже, – ответил Скинни.

Он заказал обезвоженную курицу с лапшой, когда стюардесса подошла. Попросил стакан воды.

Скинни художник, его последнее творение – серия абстрактных картин со множеством тонких, плавно извивающихся линий. Всем нравится, даже мне. Какая-то группа, инди, вероятно (сегодня все инди), хочет использовать одну из этих картин в оформлении последнего альбома. И меня это радует и забавляет одновременно, потому что Скинни сказал:

– Если бы все эти неудачники, кому нравятся мои картины, знали, как я их делаю, – С этими словами он почесал промежность, – Я фотографирую волосы на лобке, затем переделываю фотографии в произведение искусства и даю работе какое-нибудь дурацкое название. Вроде «Immune System Strikes Back». И все в восторге.

– Раскроешь свой секрет на вручении Грэмми за лучшее оформление альбома года.

– Было бы неплохо. Такое бывает?

– Не знаю. Наверно. Как говорил Джордж Карлин: «Shit, they got all golf on television. What the fuck.» В этом мире все бывает. Кроме здравого смысла. Даже закоренелые трезвенники, и те с ума сходят.

Даже закоренелые трезвенники с ума сходят. Если вы вдруг узнаете, что кто-то из ваших знакомых не пьет (никогда не пил или бросил насовсем, не ушел в ремиссию, а бросил), как вы к этому к отнесетесь? Я не имею в виду стандартную реакцию вроде «Молодец!» или «Дурак» или «Так не бывает». Как вы в самом деле относитесь к таким людям? Может быть, вы один из них? Тогда не стоит и пытаться смотреть на себя со стороны. Бесполезно. Посмотрите на других.

Как будто алкоголь или наркотики – единственные вещи в мире, способные повлиять на сознание человека, изменить его навсегда. Неужели и сегодня кому-то сущность человеческая представляется чем-то незыблемым, не способным измениться самому по себе и подверженному только прямому влиянию человека на себя или человека на другого человека? Люди курят, пьют, употребляют наркотики и психоактивные вещества (я имею в виду психоделики, сильные и слабые, средние тоже), потому что есть такая опция, не более того. (Дуг Стэнхоуп: «Alcohol does not get credit where credit is due. And it’s not the best drug, it’s not even in the top five, but it’s the easiest one to get… And alcohol is a very convenient drug. If this were… If this was an ecstasy bar, I would come in and I’d order a large… I’d be drinking Evian right now, right? But it ain’t that easy to get. And at the same time, if drinking required that I had to sit in the fucking parking lot for two hours in the middle of the night, waiting for my friend Alan to answer his voicemail and finally show up just to drop off a six pack, I’d never drink again. A lazy fuck, that’s what I am», – Но это к делу также мало относится).


Человек меняется чаще, чем дышит. Даже ежесекундный счет не поможет измерить всю скорость изменений, происходящих в человеке. Кровеносные тела, эндорфины, адреналин и поглощаемые адреноблокаторы, вдыхаемый воздух, окружающая среда в физическом и эмоциональном ее выражении, огромные потоки информации или стук дятла в лесу, память, работа мозга, фаза быстрого сна с тревожными движениями глазных яблок, постоянное изменение зрачков во время бодрствования, смотрит ли человек на яркий свет или сидит в темноте, жмурится от ветра, хочет есть, пить, работает. И прочее. Прочее. Где во всем этом трезвость? Мир человека безусловно состоит из людей, не может быть в мире трезвости, как не существует утопии, дистопии или постоянства.

Да и посмотрите на детей, так любимых многими, зачастую женщинами или теми, кто не нашел себе лучшего призвания, как тр… Когда сексуальные отношения слегка приелись, и пара решила осознанно завести детей (планирование семьи), то это лишнее теперь уже свидетельство того, что человек меняется. Регулярный секс с удовлетворяющими друг друга эмоционально и физически (и склонных к рутине или не очень молодых) партнеров ведет к появлению детей. Надежда на логическое завершение чего-то существенного (как таким людям кажется), что в первую очередь и не являлось существенным, значимым.

Так взгляните на детей. Посмотрите на эти куски мяса из хороших семей, родители в которых не были склонны к злоупотреблению или употреблению вообще каких-либо так порицаемых в наше время веществ и имеют хорошую наследственность, умны, но не заумны, поднимают обе руки за здоровое питание, но не сходят по этому поводу с ума.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное