Эйк Гавиар.

Гайдзиния



скачать книгу бесплатно

Иллюстратор Скинни Гавиар

Редактор Тая Константинова


© Эйк Гавиар, 2017

© Скинни Гавиар, иллюстрации, 2017


ISBN 978-5-4485-8051-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Кровью безучастного Скинни, новообращенного и потерянного Кри-кри, моей


Алкоголем


Ниппония! Ниппонцы! Роппонги!


Во французском городе Анси, где я и Скинни отдыхали по приглашению местного гитариста Кристофа, мы что-то справляли. Возможно, Новый год, хоть и с запозданием в два-три дня.

Я, Скинни, Марко и музыкант по имени Жером, зарабатывавший на жизнь трешовыми комедийными выступлениями авиационной тематики, где все роли принадлежали одному актеру – ему. Индеец по имени Марко, натурализованный француз, гитарист-самоучка, работавший на фабрике по производству колоколов (он настраивал колокола) был одним из приглашенных на празднество гостей, а также человеком, не забывшим свои корни, не отступившим от родной культуры. Короче, у себя в квартире он выращивал марихуану. Как оказалось, очень сильную.

Вчетвером вышли на балкон, в теплую ночь Анси и воздух чистых Альп. Марко забил трубку. Мы раскурились. Я отъехал уже после второй или третьей затяжки, причем довольно сильно и необычно, ощущение было схожее с курением гидропоники (не столько вялость, сколько бессилие, холодный пот и бьющееся сердце) с четко выраженным психоделическим эффектом, включая не только зрительные, но еще и умственные галлюцинации.

Жером превратился в дьявола, с седыми развевающимися волосами и кошачьими глазами (узкие вертикальные, жутко нечеловеческие на человеческом лице глаза-зрачки), а Марко – в доброго ангела. Они заговорили со мной, Жером вещал быстро и точно, отчетливо, никого не слушая, не давая себя перебить или остановить, четко всаживая понятия своего дьявольского мира в мой мозг. Марко же увещевал медленно и мягко. И было ощущение, что со мной говорили два меня. О чем я забыл сразу же, как покинул балкон. Как покинул балкон – я тоже не помню. Помню только, что Жером говорил про колесо. Все начинается с колеса, сказал он и показал руками круглое колесо. Колесо вращалось.

На Скинни трава не подействовала.

На следующее утро зрение было непривычно размытым. Приходилось подслеповато щуриться, чтобы разглядеть вывески на кабаках и надписи на улицах, значения которых мы все равно не понимали, не говорили по-французски. Que? Мы отправились в Лион, чтобы вылететь оттуда на родину. Дурацкое слово.

Кристоф проводил нас до железнодорожной станции, два часа пути и мы в городе. До регистрации на рейс в аэропорту имени Антуана де Сент-Экзюпери было около двенадцати часов. Слишком большой период времени, чтобы проводить его трезвым. К тому же нам (мне) надо было отойти от лекарства Марко. Алкоголь должен был не только скрасить одиночество двух усталых путешественников, но и вернуть нам зрение и в какой-то степени восполнить силы.

В общем, алкоголь. Мы отправились в бар в старой части города. Спустились по лестнице в подвальное помещение, не очень ярко освещенное, заняли столик и сказали немолодому, не говорившему по-английски официанту (разглядывая меню):

– Caresse mes fesses, je t’en prie, – Эйк.

– Mois je ne crois pas que ce ne soit pas de beurre! – Скинни.

Должно было быть смешно, но официант нас не понял. Нас многие не понимают. Тыкая пальцем в меню со словами «s’il vous plait, muchacho» мы заказали бутылку вина и несколько бокалов пива. Я закурил. Скинни закурил. В зале было не так много людей, в основном – привлекательные молодые французы. Мы быстро прикончили вино и принялись за пиво. Посетители говорили тихо. Европа.

На середине второго бокала пива, когда я был уже достаточно пьян, чтобы погрузиться в обычные размышления о своем абсолютном недовольстве жизнью, в зал вошел очередной француз. Высокий, худой с аккуратной щетиной. На вид ему было около тридцати лет. Он сел за соседний с нашим столик. Посетитель этот не был похож на иностранца (для Франции), что-то шевельнулось во мне, когда я его увидел, что-то, оставшееся в крови от тысяча восемьсот двенадцатого года. Не злость и не ненависть, просто желание заколоть его штыком. Француз.

– Эй, Скинни, смотри, булка французская, – Я кивнул в сторону нашего соседа.

– Ага, – ответил Скинни, – Caresse mes fesses, je t’en prie, – громко произнес он.

Я рыгнул в подтверждение. Так же громко.

Француз встрепенулся. Сказал:

– Замолчите, – по-английски.

– Эй, что это значит, чертов лягушатник! Ешь своих лягушек да помалкивай, – ответил Скинни и рыгнул.

– Молчать, булка французская, – поддержал я, – Мало мы вас в тысяча восемьсот двенадцатом году давили. Не додавили.

Француз поднялся, щуплый, высокий, но гордый.

– Меня зовут Кри-кри, – высокомерно произнес он. – Никто не смеет так со мной разговаривать, – Он шлепнул Скинни по лицу бумажным меню.

Я пьяно забрался на стол и прыгнул с него на «меня зовут Кри-кри», однако тот ловко отреагировал головой и разбил мне нос своим гладким ухоженным французским лбом. Скинни попытался снести Кри-кри голову стулом, но тот уклонился и ударил ногой в живот. Скинни сложился, повалился на пол.

– Ах ты булка французская, – прохрипел он.

Я рыгнул и кровь, стекавшая из носа в область рта брызнула на лицо Кри-кри. Кри-кри поднял со стола салфетку и с достоинством отерся. Сел. Подозвал официанта и сделал заказ. Я взобрался на стул, мы со Скинни выпили еще. Нос не дышал. Чтобы прочистить ноздри, я высыпал на стол немного табака P?schl, сделал две дорожки, скрутил мелкую купюру евро. Мне было интересно, как быстро разбитые капилляры носа вберут табак. Всосал обе дорожки, голову пронзила щекочущая боль такой степени, что я почувствовал как выпадают волосы. Осенние листья.

– Будешь? – спросил я Скинни сквозь слезы.

– Давай, – махнул он рукой.

Я рукавом вытер глаза и насыпал две ровные линии.

– Будешь? – по-английски спросил я по-прежнему аккуратного, безупречно чистого француза. Длинные пальцы, ухоженные ногти.

– Это P?schl? – со знанием дела спросил он.

– Ага.

– Я представитель компании P?schl.

– Ого, – сказал Скинни.

– Ага, – подтвердил Кри-кри, – Плохо вы деретесь, mes amis.

– Неа, мы хорошо деремся. Просто ты застал нас не в лучшее время. Слишком много курили и пили в последние дни.

– Ну, конечно, – рассмеялся Кри-кри, – Несколько дней не могут подкосить здоровый молодой организм.

– Могут, – ответил я, – У меня эти несколько дней продолжаются уже около двух лет. Хы-хы…

– У меня тоже прилично, – сказал Скинни.

– Выпьем за знакомство?

– Кри-кри, – представился Кри-кри, – Занятно вы нюхаете табак.

– Скинни, – ответил Скинни.

– Эйк, – сказал Эйк. То есть, я.

Далее была обыкновенная пьянка, воспоминаний о которой почти не сохранилось. Кри-кри пил ледяную водку из высокого стеклянного бокала, а Скинни приказывал ему прекратить, иначе французские мозги нашего нового друга вытекут из ушей и обратно их будет не затолкать. Меня прорвало и я говорил о жизни (о «жизни»), ассоциации цеплялись одна за другую, постоянно меняя формы, я забыл с чего начал, но не переставал пытаться высказать нечто невыразимое. Мне очень хотелось это сделать несмотря ни на что, а Скинни барабанил руками, наигрывал мелодию Smooth Criminal, потом перешел на Pantera, затем на что-то еще, я ощущал как пьяный кошмар пожирает меня и скоро придется полностью отдаться в его власть – лечь в постель. Утром самолет. Кри-кри, стоя на коленях на кровати Скинни в нашем номере (Лион), пьяно бормотал:

– В Токио, в Токио, езжайте в Токио, поезжайте в Токио, у меня контракт с компанией P?schl, в следующем году мы собираемся внедрять нюхательный табак на японский рынок и вы – два гайдзина-алкоголика – пожалуй, создадите именно тот образ, который нам нужен. Который мне нужен, два плохиша, именно такое продается, а если не сработает, то так тому и быть, я хоть в Токио бесплатно съезжу…

Утром я не мог отличить реальность от пьяного бреда. Скинни все запомнил. А скоро и сам Кри-кри подтвердил, связавшись с нами. На следующий год мы должны были отправиться в Токио, полностью за свой счет, чтобы выступить в местной телевизионной студии, открытой для публичного доступа. В качестве марионеток, продвигающих нюхательный табак на японский рынок. За нами дело не стало.



Мне двадцать шесть. Перевалил незаметно быстро, но очень тяжело за четверть века на этом белом (ныне фиолетовом) свете. Момент трезвости, тишины и покоя, я стою у высокой сосны (мне думается, что это сосна), под голубым небом, тепло (очень), пахнет хорошо и все время кажется, что под ногами песок (но это лишь мое воображение, – под ногами земля, местами – грязь, сырая) совсем как на берегу Волги, куда я с друзьями несколько лет подряд ездил отдыхать, каждое лето, пока не прервал эту традицию в прошлом году. В прошлом же году я обнаружил, что если кинуть таблетки Солпадеина в стакан и залить их пивом, то ничего плохого из этого не выйдет. Получается стакан, полный грязной пены, в которой громко шипят, но никак не растворяются большие таблетки обезболивающего…

Я кинул две таблетки в стакан; то был декабрь, а сейчас январь. И залил их пивом, пена поднялась до самого края, заполнила собой всю емкость прозрачного пластика и пришлось ждать (долго, несколько минут), прежде чем на дне стакана стала появляться жидкость, а грязная пена – оседать. Зачем я это делаю? На то есть два ответа. Один – длиной с роман и при этом мало проясняет ситуацию, состоит сплошь из нытья и бесконечных сожалений. А другой – короткий. Обойдемся коротким (но не очень) ответом.

Никогда не пользовался обезболивающими и очень редко заходил в аптеку. Но однажды у меня сильно заболела голова, а курить я в тот момент бросил (потом, правда, опять начал и бросил, снова начал и бросил, начал и бросил), был трезв (был ли я самим собой, не знаю; как-то потерялся, давно), проходил мимо аптеки и решил зайти. У меня же болит голова, подумал я, почему бы не купить обезболивающее? В аптеке не было посетителей, а зал был рассчитан на самообслуживание. Я прошел мимо интимного геля со вкусом клубники в разделе «Женская гигиена» (не знаю, зачем прочитал это), немного послонялся между полками и витринами прежде чем наткнулся на обезболивающие средства. Несколько пачек, разноцветных, я просмотрел их состав и выбрал Солпадеин. Сделал это лишь потому, что в нем, судя по составу, отпечатанному на упаковке, содержался кодеин. Должен заметить, что в плане опиатов я довольно чист.

В пятнадцать лет мы с друзьями взяли героин, сильно разбавленный, как нам показалось, у парня, который его употреблял, но еще не постоянно. Я так рвался попробовать что-нибудь новое, что сам нашел путь к опиатам для нашей компании и настоял на том, чтобы мою порцию раствора диэтилморфина из пузырька вкололи мне первому. Никто не возражал. В том же подвале, где за два года до этого я впервые попробовал водку (от употребления которой не отказался и по сей день), мне протерли вспухшую миниатюрной августовской сливой вену на правой руке и проткнули инсулинкой, наполненной героином. Именно «проткнули». Никто из нас не умел колоть (не умеет и по сей день, чему мы все рады), игла прошла насквозь, скоро образовался большой синяк, я скрывал его от матери. Я практически ничего не ощутил – только приятную слабость в ногах и очень простое, но странное видение, которое испытал при повороте головы… Больше ничего. С тех пор я соприкасался с опиатами еще пару раз. Очень поверхностно, уже когда мне было двадцать пять. Совсем недавно.

Проглядывая ранним утром на работе офисную аптечку и мучаясь от невыносимой скуки, я обнаружил чистую упаковку Коделака. Таблетки от кашля. Вычитав, что в них содержится кодеин (синтетический), я проглотил две упаковки, отчего у меня сильно надулся живот… но спустя минут сорок захорошело, откуда-то из живота (того же, который надулся; у меня один живот) поднялось тепло, доброе, по-женски нежное и разлилось по всему телу. Я почувствовал себя прекрасно, немного зачесались глаза, разум не помутился, но было так спокойно… словно на берегу океана, когда тебе двадцать лет, тепло, вечер, и ты забрел в такой уголок Земли, о котором только мечтал, у тебя есть еще надежда, полная, никуда не уходящая… Все будет хорошо. (Нет, не будет).

В общем, я купил кодеиновый Солпадеин в аптеке, по дороге в комнату, где тогда жил. Купил также и две бутылки пива, а есть мне не хотелось, потому еду я не купил. Совсем.

Придя в комнату, погрузившись в отвратительную плотную духоту и непроизвольно думая об Анне, стараясь забыть ее, избавиться от нее, желая равнодушия всем сердцем, я стал заниматься со штангой. Накинул на себя несколько курток (одну зимнюю, одну осеннюю и одну летнюю), вспотел (что было приятно, так как я стремлюсь к красоте). После чего принял душ и уселся за стол со своей татуированной write hand. Но после сорокаминутной тренировки жутко хотелось пить и я мигом осушил одну из двух бутылок. Удовлетворив наипервейшую из потребностей, я вдруг вспомнил о пульсирующей головной боли. Осознал ее. Она возникла в мозгу воспаленным зубным нервом, мучительнейшим пульпитом.

Тогда я выдавил шесть таблеток Солпадеина (разовая доза – две) и бросил их в единственный стакан, что у меня есть – пластиковый и мутный от вина, портвейна, пива и лекарств. Залил пивом (попытался это сделать), но возникло чересчур много пены, весь стакан наполнился пеной, таблетки громко шипели, никак не могли раствориться, оставались твердыми. Меня это несколько озадачило и расстроило. Что я в действительности хотел добиться, принимая Солпадеин? Хотел ли я снять физическую боль, головную? Разве я не мог с ней справиться, после того, как прожил двадцать шесть лет? Ведь я никогда не принимал таблетки от головной боли до того. Более того – я редко обращал на нее внимание. Да и что есть головная боль, какая угодно боль по сравнению с Анной? По сравнению с потерей близкого человека… Что это значит «потеря близкого человека»? Я не знаю. Что это значит? Я не знаю.


Пена начала оседать спустя пару минут. Очень медленно. Я залил содержимое стакана минеральной водой, диффузия пошла более активно. Меня это устраивало. Меня устраивало наличие кодеина, но расстраивало содержание парацетамола. Пятьсот миллиграммов парацетамола (совершенно не нужного и чрезвычайно вредного против восьми миллиграммов кодеина) в одной таблетке. Я выпил стакан мутной и горьковатой жидкости (вкус пива был сбит начисто). Минут через десять я ощутил нечто, отличное от алкогольного опьянения, но более приятное. Гораздо.

Я почувствовал себя хорошо, но при этом бездумно. Никаких надежд и никаких разочарований. Тяжести алкогольного опьянения не было и в помине. Усталость как рукой сняло. Мне не было весело, не хотелось смеяться, и впервые за долгое время я чувствовал себя искренним с самим собой. Это было приятно. Это было тем, что стоило почечной недостаточности, я вскрыл еще четыре таблетки и бросил в грязный стакан. Залил водой. Таблетки немного пошипели и растворились. Выпил горьковатую жидкость. Некоторое время спустя я почувствовал себя еще лучше, хотя не думал, что это возможно. Еще спокойнее, умиротвореннее, никаких обид. В ушах шумит, но в голове хорошо.

Не могу сказать, чтобы я был большим любителем наркотиков. Никогда их особо не пробовал. Вероятно, первая любовь остается с человеком навсегда. Как мама, добрая и мягкая, родная, любимая, даже когда ругается. Мама – это первый человек, которого ребенок видит на Земле, первый человек, к которому он привязывается. Когда мне не было еще и десяти лет, и я очень переживал, если мама вовремя не возвращалась домой (отец в это время напивался, делал это не потому, что разделял мои тревожные чувства, а потому, что находил повод), я плакал, иногда выходил один в глубокую ночь и отправлялся на троллейбусную остановку, чтобы дождаться маму. И дожидался.

Мама мне часто объясняла, что человек может привязаться к кому угодно, все зависит от того, кого он видит в первые минуты своего заведомо скорбного существования на Земле. Проводили эксперименты с маленькими оленятами, рассказывала мама, когда они появлялись на свет, самку, их биологическую мать изолировали от детенышей и пускали перед ними обыкновенный резиновый мяч. Мяч катился, только что родившееся оленята следили глазами за мячом, моментально привязывались к этому неодушевленному предмету так же, как они привязались бы к матери, полюбили бы ее, не могли бы без нее жить в первые месяцы своего существования. «Все дело в движении», – говорила мама. Если бы мяч оставался недвижим, оленята даже не заметили бы его. Важно было то, что мяч катился. Движение привлекало животный организм, едва появившийся на свет. И это, пожалуй, верно. Но мяч не имеет эмоций, чувства чужды ему, они просто не присущи неодушевленным предметам. А мать, кем бы она ни была, какой бы она ни была, всегда рождает ребенка для любви. Даже в том случае, если никто на свете белом не полюбит этого ребенка, не испытает к нему хоть толики приязни, мать всегда окутает дитя свое безграничной любовью. Теплой, как ватное одеяло. Нежной, как… Мать отличается от мяча. Моя первая любовь – алкоголь. Все, что я хочу, я дам себе, Гайдзиния.

В тот же декабрь, не считая, что для принятия Солпадеина должна болеть голова, я продолжил его принимать. Пятьсот миллиграммов парацетамола в каждой солпадеиновой таблетке нещадно били по печени, которая и так уже была… В каком состоянии находилась моя печень я тогда не знал (не знаю и сейчас), однако частые приступы обжорства и начинающийся алкоголизм давали о себе знать. Я так думаю. Часто, плотно пообедав или просто съев что-нибудь незначительное, я чувствовал, как к горлу подкатывает желчь или переваренная еда, приходилось сглатывать, живот надувался так, что было больно и неприятно. Не знаю.

Психоделикам я всегда предпочитал что-нибудь более серьезное, что-нибудь, что отключало бы сознание. Исследования его глубин меня никогда особо не прельщали. Что в самом деле можно там такого узреть? Жизнь и без того сюрреалистична, по-извращенному абсурдна.

Как бы там ни было, пожалев свои внутренности, я перешел на Коделак. Выпивал две, иногда три таблетки Левомицетина примерно за полчаса до употребления самого Коделака (двух пластин на раз), который в свою очередь запивал двумя, иногда тремя бутылками пива. Я не знаю, зачем это делал. Сомневаюсь, что то «хорошо», наступавшее минут через пятнадцать-двадцать после последней проглоченной таблетки, и есть мое или человеческое в общем представление о том, насколько человеку должно быть хорошо. Не уверен, что «хорошо» вообще нужно людям, вряд ли оно хоть как-то отражает их сущность. Не знаю, не знаю. Нет у меня ни оправданий, ни объяснений. Никому они не нужны, и мне в первую очередь. Скоротал очередной вечер, вот и все. Утром же чувствовал слабость. Зато спалось относительно неплохо. Никаких тебе пьяных ночных марафонов, в кровати, по кошмарным снам, с сухой глоткой.

Зима была так себе, какой еще она может быть в большом городе, который человек ненавидит всем сердцем? Ненавидит, вкупе с работой и окружением, но продолжает жить.

Было лето в этом же городе, когда я жил в ожидании Анны, любил ее, ненавидел, часто она меня раздражала, делала это на расстоянии, звонила и прочее, но я пересиливал себя, ждал ее приезда в сентябре и надеялся, что все изменится. И что-то действительно произошло.

В то лето мы со Скинни напились бурбона Wild Turkey и что-то делали на городской площади, не помню, что именно, по-моему, ничего особого, мы только этим и занимаемся, кажется.

Было не очень жарко, и не особенно холодно. Как раз, как мне нравится. Я выпил больше Скинни, мы только что поели, я наблюдал за тем, как городские уборщики в синих комбинезонах поливали деревья из шланга, собирали мусор и занимались чем-то еще особенно бесполезным. Это все были взрослые люди, некоторые – с седыми волосами, это было заметно даже издалека. Скинни молчал, а я смотрел на уборщиков и никак не мог понять, что с ними не так. Чем должен быть человек, чтобы поливать дерево в центре душного и грязного города, большого, дорогого, в столице страны? И кем должен быть я, со всеми своими мечтами и гонором, чтобы стоять вот так просто и наблюдать за ними, не пытаясь понять кто они, не желая этого, но не в состоянии при этом защититься от выпирающей со всех сторон бессмысленности, абсурдности города, жизни в целом и безумия ее.

На глазах едва не выступили слезы. Но не выступили.

– Что за идиотизм, – сказал я тогда Скинни. – Ни черта не понимаю, что происходит, зачем я здесь, как вышло, что я здесь, что я здесь делаю? Никогда не хотел быть здесь, а скоро уже год, как я в этой кл… кл… здесь.

Случались ли у меня раньше пьяные истерики? Не думаю. Да и тот короткий монолог не назовешь истерикой. Сумасшествие, излучаемое окружающими меня в этом городе предметами и людьми обычно слишком плотно, чтобы вызвать сильные эмоции или заставить противостоять городу. Такое сумасшествие есть не внезапная агрессия, не интервенция в пространство моего разума. Это скорее огромный жесткий пресс, давящий ежедневно, изо дня в день, на протяжении месяцев (а теперь уже и лет). Обыкновенно от этого можно спастись погружением в алкоголь. Пьянка не панацея, конечно, облегчение не наступает, но изменяется общее состояние, чувства оголяются и ясность сознания, наступающая после первой рюмки, превращается в большой, пульсирующий, открытый нерв после пятой. Безумие мира никуда не уходит, чувствуется острее, но и бег времени ускоряется, и потом, все можно валить на алкогольный психоз.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6