Егор Киселев.

Friedrich



скачать книгу бесплатно

© Егор Александрович Киселев, 2017


ISBN 978-5-4474-3141-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я проснулся ровно за секунду до того, как в купе заглянула проводница и, зевая, запела:

– Про-сы-па-ем-ся! Через полчаса санитарная зона!

Дверь с тяжелым скрипом закрылась, я остался недвижим. Щелчок замка над самым ухом положил начало мигрени, боль гулким эхом отозвалась в правом виске. Я нехотя открыл глаза: взору предстала живописная картина жирных разводов на лакированной стене купе, изученной до мельчайших подробностей, пока поезд выстаивал на бесконечных ночных стоянках. Ночь прошла почти без сна. Мне и без того никогда не удавалось выспаться в дороге, а теперь и подавно. Вряд ли я сам вполне отдавал себе отчет, куда и зачем теперь еду. Но даже и без этого в дороге меня всегда подстерегала какая-то невыразимая тоска, тревога подступала к горлу по любому поводу. Стоило поезду тронуться, как я тут же вспоминал, будто не выключил утюг, не закрыл дверь, газ не проверил или не выключил компьютер. Но не в этот раз. В этот раз душу заполнила зияющая пустота. Всю дорогу я слышал лишь, как стучат колеса, сама душа обратилась в этот нервный стук, замирая на подъездах к городам, где рельсы обычно стыкуют аккуратнее, чтобы уменьшить шум проходящего состава.

Когда поезд остановился, наконец, перед вокзальной площадью, мою душу пронзила отчаянная мысль: я не был здесь пятнадцать лет. Давным-давно, когда я впервые увидел этот город, думалось, что мне суждено прожить в нем всю жизнь. Но вот канула в лету юность, а вместе с ней изгладились из памяти все те дорогие сердцу места, где мне когда-то удавалось согреться. Привокзальная площадь, длинная липовая аллея, крест на колокольне над домами – все эти до боли знакомые виды, с которыми я уже однажды простился навек, теперь казались мне совершенно незнакомыми, будто я оказался не в любимом городе, а на чужбине, в изгнании. В юности я не мог дождаться, когда проводница откроет дверь, протрет поручни и выпустит меня на волю. Теперь я с тревогой наблюдал за каждым ее движением, надеясь выиграть хотя бы секунду перед тем, как снова окажусь на грешной земле.

Мог ли я когда-нибудь представить, как много чувств будут препятствовать моему возвращению? Когда я впервые приехал сюда один в августе перед первым университетским семестром, этот город казался мне воплощением свободы, новым горизонтом, возможностью достичь высот, запредельных для моей малой родины. Юношеская влюбленность всегда преувеличивает предмет своей любви, так было со всем в моей жизни: стоило мне во что-нибудь влюбиться, как тут же возникало чувство, будто я нашел настоящую святыню. Жизнь, впрочем, иронична – я оказался однолюбом. Правда, понял это не сразу.

Я сошел с поезда на том же вокзале, но теперь тут все изменилось. Убрали старые лавочки, снесли павильончики, за которыми обычно собирались алкоголики и бездомные. На их месте теперь парк.

Красиво, но люди те же. Помню, как я купил газету с объявлениями и расселся на старой потрепанной лавке советского еще образца, чтобы найти квартиру. Мне страсть как не хотелось ночевать у тетки – папиной сестры – слишком уж она была строгая. А теперь нет этой скамейки. Может быть, дело только в осени, но ранним утром тринадцатого октября этот город кажется таким неприветливым.

Я отлично помню, как тем же пыльным августовским днем нашел свою первую квартиру – тесную двушку в самом центре, в доме, который построили еще до революции. Здесь на каждый этаж приходилось всего по две квартиры и получалось, что обе стены большой комнаты были в то же время внешними. Летом это не вызывало беспокойства, а вот зимой было холодно. Окна выходили на узкую улочку, над которой грозными утесами нависали дома, из-за чего на втором этаже, куда я заселился, вообще не бывало солнца. По ночам в квартиру заглядывал желтый уличный фонарь, что подогревало и без того тревожную и мрачную атмосферу в доме. Днем было шумно из-за теснящихся кругом автомобилей, ночью из-за бесконечных прохожих и выходивших на воздух освежиться посетителей кафе, баров и ресторанов, коими был щедро усеян центр. В общем, жилье в стиле Раскольникова. Наверное, самое неудачное из всех возможных вариантов, но мне безумно нравилось. Даже зимой, когда с наступлением холодов температура в комнате падала до тринадцати градусов и приходилось протапливать квартиру газовой плитой. Но теперь почему-то мне эти воспоминания кажутся теплыми, хотя вряд ли я согласился бы остановиться в этой квартире на постой. Однако же был в этом жилье и один существенный плюс – его было абсолютно не жалко. Когда на второй неделе у меня вдруг отломился кран над раковиной в ванной, я не сильно расстроился, просто положил его рядом и забыл до поры до времени. Разрушаемость интерьера была повышенной: в маленькой комнате осенней ночью отвалилась гардина под тяжестью занавесок, а я даже и не проснулся, хотя шума, наверное, было много. От случайного попадания диванной подушки разбилась антикварная люстра. В кладовке лопнула банка с хозяйскими соленьями, в большой комнате отвалилась внутренняя рама со стеклом, а уж про мышей и говорить нечего – они быстро выучили меня брезгливости.

Мне вдруг пришла в голову мысль, что тогда я мог довольствоваться малым. Но это, пожалуй, не совсем так. В действительности я просто не понимал, какие преимущества в жизни дает порядок. Не понимал, зачем следует заправлять постель утром, если вечером ее снова нужно будет стелить, для чего нужно начищать обувь или гладить джинсы – я был абсолютно уверен, что внешность решительно ничего не значит, что самое главное в человеке спрятано глубоко внутри. Красивый фасад ровным счетом ни на что не влияет. Но это, конечно же, не правда. Важна каждая деталь. И уж если откровенно, внешность не важна, пожалуй, только мертвому. А вот живому важно, как он будет выглядеть даже в гробу.

Я осмотрелся. Вокзальная площадь за пятнадцать лет почти не изменилась, поставили только экран для городской рекламы, обновили асфальт да нанесли разметку. По-прежнему здесь по утрам суетятся горожане, чаевничают таксисты, мерзнут очереди на остановках. Лица у всех уставшие, будто за прошедшую неделю из людей вытянули все жилы. Впрочем, в столице усталости еще больше, хотя свежая кровь в ее артериях появляется регулярно. Это особенно заметно в метро, где туземцы лишний раз головами не вертят, чтобы не тратить попусту силы. Но, может быть, это только я устал и спросонья проецирую собственные чувства на других людей? Хотя они спешат на работу, а я тут по личным обстоятельствам. Правда, обстоятельства эти настолько деликатны, что я никак не могу сообразить, стоит ли мне приступить к ним немедленно или лучше побродить еще по городу, растрачивая унылое осеннее утро на глупые студенческие воспоминания.

Накануне вечером в моей квартире раздался звонок. Молодой человек, вежливо осведомившись, что разговаривает именно со мной, сообщил, что его мать, Смирнова Екатерина Николаевна, при смерти и хочет со мной проститься. Я тут же взял билет и выехал первым поездом. Пятнадцать лет назад я мечтал, чтобы меня попросили остаться, чтобы кто-нибудь задержал меня в тот день на перроне и не дал мне уехать. Но я и представить не мог, что с Катей мы вновь увидимся при таких обстоятельствах. Ее сын, который мне позвонил, ровным счетом ничего не объяснил, а я был не в состоянии устраивать расспросы. Минуты ожидания тянулись мучительно долго, я не мог найти себе места и успел обойти за утро почти все памятные места в центре, но куда бы ни приходил, везде было неуютно и холодно. Все смешалось в больной голове. Я не знал, следует ли мне снять номер в гостинице, или я сегодня же уеду обратно. Я и вещей-то никаких с собой не взял. Оставалось только бездумно бродить по улицам в ожидании подходящего времени для звонка.

С другой стороны, повод для звонка был, конечно, и в семь утра. В конце концов, меня ведь пригласили не на кофе, и я это прекрасно понимал. Но тогда, пятнадцать лет назад, у меня были причины для побега, и по сей день они никуда не делись. Что я скажу ей после стольких лет? Я колебался, пытаясь хоть как-то представить нашу встречу.

Помню, мы познакомились с Катькой еще в университете: я был уже на четвертом курсе, заканчивал физический факультет, а она только-только поступила на матфак. Мы тогда всей компанией удивлялись, что столь милому созданию делать на математическом факультете. Но сердце женщины – загадка, она и сама не понимала, почему поступила именно сюда. Правда, нужно оговориться, что она обладала на редкость живым умом, училась легко и могла заткнуть за пояс любого ботаника на курсе. Это, кстати, и привлекло нас в ней.

Однажды к нам прибежал Серега с горящими глазами и начал сбивчиво рассказывать, что он, наверное, влюбился. У стенда со стипендиальными программами и грантами для выдающихся студентов он познакомился с очаровательной девушкой, студенткой первого курса. Ему пришлось ее расстроить: эти программы доступны только со второго курса. Она блеснула глазами и ответила, что в таком случае у нее будет время как следует подготовиться, поблагодарила его за помощь и ушла.

Впервые я увидел ее только две недели спустя. Все эти дни мы с ребятами втихомолку посмеивались над Серегой, дескать, Сережа на солнце перегрелся, совсем повредился в уме: только о ней и говорил, улыбался без причины и даже, ходили слухи, начал писать стихи. В какой-то момент мы решили, что никакой прекрасной первокурсницы не было и в помине, а приятель наш просто дурачится: время от времени он и не такое выкидывал. Правда открылась в один ненастный вторник, когда мы собирались перекусить во время большой перемены. Мы стояли под козырьком главного корпуса. Моросил мелкий дождик. Сашка Кривомазов, мой товарищ по группе, курил, размышляя о чем-то своем, я флегматично изучал штукатурку на колоннах, Серега (Колесников) тихо подкрался к нам сзади и шепотом произнес:

– Идите за мной, я нашел ее.

– Ага, – задумчиво отозвался Кривомазов. – Без обеда нас решил оставить?

– Тише! – шикнул на него Колесников. – Идите за мной и не задавайте вопросов.

Мы с Сашкой переглянулись. Он с самого начала Сереге не поверил, но без нас обедать не хотел.

В холле Колесников нас остановил:

– Слушайте, она сидит на лавочке у бухгалтерии.

– Так пойдем, чего ждать-то?! – поспешил Саня.

– Стой! – перебил его Сергей. – Там же тупик, незаметно не подойдешь. Думаешь, она нас не заметит?

– Так это ж хорошо. Заодно и посватаешься, – улыбнулся Кривомазов.

Серега скрестил на груди руки:

– Так. Я не собираюсь тут с вами шутки шутить. Или слушаете меня, или я вам ее не покажу.

– Хорошо, Эйнштейн, что ты предлагаешь?

– Так вот. Я спустился по правой лестнице и как раз к бухгалтерии вышел. Но опешил, заметив ее, поэтому, когда она вдруг оторвалась от чтения, спросил, есть ли в бухгалтерию очередь, хотя рядом с кабинетом кроме нее никого не было.

Саня цыкнул и покачал головой.

– Идиот, знаю. В общем, она ответила, что в бухгалтерии сейчас обед. Ну, я развернулся и поднялся по лестнице на второй этаж, а потом спустился к вам по главной.

– А от нас-то ты чего хочешь? – прервал его я.

– От вас мне нужно, чтобы вы по главной лестнице поднялись на второй этаж и прошли мимо нее, спустившись по боковой как ни в чем не бывало.

– А не лучше ли дойти до бухгалтерии по первому этажу как ни в чем не бывало, а там уже свернуть на лестницу? – передразнил его Саня.

– Нет, не лучше, умник, – уперся Серега. – Во-первых, лавка там стоит таким образом, что незаметно разглядеть ты ее не сможешь. Во-вторых, я ведь поднялся по лестнице, а если появлюсь из коридора, она точно что-нибудь заподозрит.

– Конечно, заподозрит, – усмехнулся я, – а уж если не заподозрит, так мы ей сами все про тебя расскажем.

– Да идите вы! – отрезал Серега. – Чувствую, пожалею еще, что рассказал вам, дуракам таким, – он обиженно поджал губы и опустил взгляд.

– Ладно-ладно, не обижайся только, мы ж в шутку, – попытался успокоить его я.

– Веди, Сусанин! – весело бросил ему Сашка, и мы отправились в путь.

Серега вообще слыл бабником, что в студенчестве, правда, явление не редкое. Влюблялся он по расписанию, обычно к началу недели, правда, к пятнице чувства чаще всего шли на убыль. Раз в месяц он жаловался на свою нелегкую жизнь, а к очередной сессии разучивал несколько душещипательных песен, которыми обыкновенно разбавлял наши хмельные студенческие споры об истории и политике. Кривомазов был человек острый, пронзительный, своими амурными переживаниями ни с кем не делился, но время от времени покидал наши шумные посиделки ради женщины. Что это были за отношения, мы могли только гадать и ждали, пока он сам не раскроет карты. Меня порой посещала мысль, что Саша ничего не рассказывал, потому что и рассказывать-то было нечего, не был он похож на счастливого человека. Уже в студенчестве он был серьезным и мрачным, работал, не принимая никакого участия в студенческих мероприятиях и фестивалях. Настоящим ловеласом в нашей компании был Леха – Пинегин Алексей Владимирович – серый кардинал физического факультета, призрак оперы и самый таинственный и загадочный человек из всех, кого я когда-либо знал. Этот был настоящим сердцеедом, аристократом, небожителем, втершимся в доверие к простым смертным. Он уже окончил магистерский курс и учился в аспирантуре, но к студенческим мероприятиям возвращался год от года с завидным постоянством. Все мы, в свое время, у него учились: ему не было равных на всем факультете, если не на всем естественнонаучном отделении. Вряд ли кто-нибудь из нас в ту минуту мог предположить, как сильно эта прогулка изменит жизнь всей нашей компании.

По дороге на второй этаж Серега инструктировал нас по поводу каждой мелочи, а мы дразнили его, спрашивая, следует ли нам сдавать фотоаппараты перед судьбоносной встречей и надевать бахилы. Он придумал для нас отвлеченную тему для разговора, запретил останавливаться рядом с ней, слишком откровенно смотреть и вообще, удалиться раньше, чем она обратит на нас внимание. Было видно, что он нервничает, он запинался, краснел и раздражался из-за любого пустяка. Мимо бухгалтерии мы прошли в совершеннейшем молчании, выдохнули после того, как скрылись из виду.

– Вы видели?! Видели?! – не выдержал Колесников. – Она читает Чехова! – он был в полном восторге.

Мы с Кривомазовым недоуменно переглянулись и решили тактично промолчать. За прошедшие две недели мы так много о ней слышали, что боялись даже поднять глаза, проходя мимо. Мы ожидали увидеть все что угодно, но только не то, что увидели. А если помножить эти двухнедельные восторги на всех предыдущих пассий Сергея; я не знаю, что видел Кривомазов, но судя по рассказам Колесникова, мы должны были ослепнуть или по меньшей мере лишиться рассудка. Правда, к выходу мы подошли в здравом уме, да и со зрением все тоже было в порядке.

Что подразумеваем мы под женской красотой? Или даже не так: одно ли и то же понимаем мы под женской красотой? В тот день я увидел простую девушку в длинном светлом платье с правильными чертами лица, изящным точеным носиком, приятной тихой улыбкой и едва заметно вьющимися каштановыми волосами ниже плеч. Пока Сашка курил, а Серега во всю ивановскую восхищался, я перебирал в уме все знакомые образы женской красоты, и ни один из них к ней не подходил. В одном я был уверен, мы с Серегой говорили о разных девушках, хотя бы потому, что все его слова, по-моему, ничему в действительности не соответствовали. Только к третьему часу ночи, когда я пролежал без сна уже битый час, вспоминая о ней, мне вдруг стало очевидно, что ее тихая улыбка, что-то прожгла в моей душе и теперь мне ее не забыть. Сначала возникло приятное ощущение легкости, а в следующий момент чувство, будто без нее я больше не смогу дышать.


* * *


Я позвонил в половине девятого, не осталось никаких сил ждать. Трубку взял Матвей – сын Кати (это он вызвал меня сюда):

– Как мне вас найти? – спросил я, не поздоровавшись. – Я приехал.

Он назвал адрес – они жили там же, где и пятнадцать лет назад. Когда я подходил к их квартире, на площадку, тихонько прикрыв за собой дверь, вышел священник в облачении. Он посмотрел на меня с тревогой во взгляде и спросил:

– Вы, должно быть, к Екатерине Николаевне?

– Да, – опешил я.

– Не тревожьте ее сейчас, она только-только заснула. Поговорите чуть позже.

Он собирался уже пройти мимо, но я его остановил:

– Вы врач?

– Да, – коротко ответил священник.

– Как она? – спросил я.

Священник посмотрел на дверь, потом перевел взгляд на меня. Я только теперь смог его получше разглядеть, он был старше меня лет на десять, какая-то удивительная глубина читалась в его глазах, седина щедро украшала бороду и волосы, а мимические морщины, обычно свидетельствующие об улыбке, теперь многократно усиливали тревогу. Он изучал меня с полсекунды, а потом тихо и с расстановкой произнес:

– Говорить о чем-то пока рано. Нужно надеяться.

Я вздохнул и опустил глаза:

– Могу я чем-то помочь?

Он кивнул:

– Не будите ее, она сегодня почти не спала.

– Хорошо, – выдохнул я.

– Проходите спокойно, дверь не заперта. Матвей вам все расскажет, – сказал иерей. – Он вас уже ждет.

Мне не пришлось звонить, дверь распахнулась перед самым моим носом:

– Это вы? – недоверчиво спросил меня Матвей.

– Да, – тихо ответил я.

Он жестом велел мне проходить. Я переступил порог, но дальше ноги не повиновались, кровь прилила к лицу: предо мной стоял мой крестник, мальчишка еще – девятнадцать лет – вылитая копия своего отца, разве только глаза у него были ясные, не как у его родителя в последнюю нашу встречу. Последний раз я видел Матвея перед отъездом, ему тогда было четыре года. Еще тогда было понятно, что он будет похож на Пинегина, но такого фотографичного сходства сложно было себе представить. От его взгляда меня било током: я ненавидел его отца. Но это была не мелочная бытовая ненависть, а нечто несоизмеримо большее, само его существование причиняло боль, переживалось мною как открытая рана. Мы, казалось, не могли существовать на одной земле, но при этом были друзьями. Впрочем, эта ненависть была неразделенной: я был для него слишком мелкой фигурой.

Мы молча смотрели друг другу в глаза, не зная о чем заговорить. Еще даже не разувшись, я тихо спросил:

– У вас был священник?

– Это отец Павел, – быстро заговорил Матвей. – Он друг семьи и врач. Его жена хорошая мамина подруга.

– Ясно, – сказал я, как можно тверже. – А то я уже испугался.

Он сдвинул брови и пожал мне руку:

– Проходите в комнату, пожалуйста.

Голос его сорвался, было видно, что ему тяжело, поэтому я не стал заставлять его ждать.

– Спасибо, что так быстро приехали, – сказал он мне в спину.

Я ничего не ответил, мне теперь вообще было трудно говорить. Я плюхнулся на старое кресло: оно, по-моему, стояло здесь, когда мы еще жили вместе. Обстановка, вообще, не сильно изменилась: в комнате был сделан ремонт, но, как видно, своими руками, а мебель практически в полном составе осталась той же, разве что в углу появилась полочка с иконами. На старом серванте, заставленном книгами, сохранилась даже моя старая гитара.

Матвей сел рядом на диван и, помолчав несколько секунд, заговорил:

– Мне нужно отлучиться на некоторое время. Вы, пожалуйста, располагайтесь. Если нужно, примите душ. Если хотите есть, я могу разогреть завтрак или омлет приготовить. Мама, думаю, проснется не скоро, я к тому времени уже вернусь. Только вы ее не будите, хорошо?

– Да, – отозвался я, – мне еще отец Павел сказал, что будить не нужно. Есть я не хочу, не беспокойся об этом. А так, может быть, и сам прикорну здесь где-нибудь, поспать сегодня не получилось.

Матвей ушел. Я попытался расположиться в кресле, но мне постоянно было неудобно. В душе застыло щемящее тревожное чувство, будто мне предстоял суд, самый страшный экзамен, но мне забыли объявить дисциплину и оставили в коридоре готовиться. Мысли метались в разные стороны, начиная от того, что мне решительно нечего сказать ей в свое оправдание, заканчивая отчаянными попытками вспомнить, как и когда я познакомился с Пинегиным.

С Кривомазовым и Колесниковым я познакомился на подготовительных курсах при физическом факультете. Помню, как дрожали руки при мысли о вступительных экзаменах, как я искал главный корпус, как опоздал на первое занятие по математике – кабинет 308П был в пристройке, и я долго не мог его найти – раз десять обошел весь третий этаж. А потом, после занятия, отстал от своих товарищей, потому что нужно было завязать шнурки на туфлях. На улицу я вышел через запасный выход и долго не мог сообразить, где, собственно, очутился, и как отсюда выйти к главному входу – здание главного корпуса показалось мне тогда бесконечным, битых полчаса я бродил по заваленному строительным мусором заднему двору. Кривомазов с Колесниковым тоже были приезжими, может быть, поэтому мы друг за друга и держались – нам не к кому было больше идти.

С Пинегиным мы познакомились на посвящении. Он учился тогда на четвертом курсе и нам казался уже совсем взрослым человеком. Подурачились мы тогда, конечно, от души, кажется, я на том посвящении выпил больше, чем за всю жизнь до этого. Впрочем, это все было только прологом к веселой факультетской жизни, которой в то время заправлял Алексей. Мои родители, отправляя меня в университет, надеялись, что я не буду жить в общежитии, но в полной мере избежать мне этого не удалось. Любой нормальный студент, только что вырвавшийся из-под опеки родителей, попадает в самый водоворот студенческой жизни. И уж если ты не идешь в общежитие, рано или поздно оно придет к тебе само. Особенно на первых курсах, когда молодежь еще ничего толком не понимает.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное