Эдвард Торп.

Человек на все рынки: из Лас-Вегаса на Уолл-стрит. Как я обыграл дилера и рынок



скачать книгу бесплатно

Прежде чем наступило следующее Рождество, эта миниатюрная шахматная война сменилась настоящей: Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну.

Последней предвоенной весной 1941 года я заболел корью. По широко распространенному тогда мнению, яркий свет мог повредить моему зрению, и меня держали в комнате с задернутыми шторами. Читать было нельзя, и я очень скучал, пока не нашел географический атлас, случайно оставленный в комнате. Следующие две недели я изучал карты и читал описания всех стран. В результате я получил множество сведений по географии и научился разбираться в картах с легкостью, которая верно служила мне всю жизнь. Затем я стал следить по атласу за сражениями, которые происходили в мире. Меня заинтересовала военная стратегия противоборствующих сторон. Как они разворачивают свои силы? Почему? Чего стремятся достичь? Используя информацию, полученную из ежедневных сводок боевых действий, которые передавались по радио и печатались в газетах, я шаг за шагом заштриховывал на картах все расширявшиеся с пугающей скоростью территории, подпадавшие под управление стран Оси. Я продолжал это занятие в течение всей войны, стирая штриховку по мере того, как союзники возвращали себе территории.

Тем летом, когда мы гадали, вступят ли в войну Соединенные Штаты, как мы того ожидали, к нам в гости приехал мамин брат Эдвард. Он был старшим механиком на торговом судне, классический красавец-брюнет в морской форме, с усиками и легким испанским акцентом – все это придавало ему вид и повадки этакого Кларка Гейбла латинского разлива. Родители и учителя считали, что я провожу слишком много времени в своем внутреннем мире (боюсь, что грешу этим до сих пор) и что мне было бы полезно научиться делать что-то своими руками. Хотя вначале я сопротивлялся, дядя Эд все-таки заманил меня в мир авиамоделирования, и мы с ним провели несколько чудесных недель за строительством собственного воздушного флота.

В коробках с наборами для сборки моделей было множество хрупких планок из бальсового дерева и листы, из которых нужно было аккуратно вырезать по контурам части самолетов. Мы прикрепляли большой чертеж клейкой лентой к листу картона и склеивали бальсовые детали, предварительно выложив их на чертеж и закрепив на нем булавками. Собрав крылья, верхнюю, нижнюю и боковые стенки фюзеляжа, а также хвостовую часть, мы собирали из них полный каркас самолета, который обклеивали затем папиросной бумагой. Я помню всепроникающий ацетоновый запах сохнущего клея, напоминающий то, как пахнут средства для снятия лака с ногтей. Мои первые самолеты с винтовыми двигателями, приводимыми в действие скрученной резинкой, летали плохо. Они получались слишком тяжелыми, потому что я использовал чересчур много клея, боясь, что иначе конструкция может развалиться. Когда я научился наносить клей более рационально, мне удалось добиться нескольких вполне приличных полетов. Обучение сборке моделей и использованию инструментов стало важным элементом подготовки к проведению научных экспериментов, которыми я занимался впоследствии несколько лет, а знакомство с самолетами помогло мне разбираться в подробностях великих воздушных сражений Второй мировой войны.

Мне было жаль расставаться с дядей Эдом, и меня беспокоило то, что могло с ним случиться, если начнется война.

Позднее, тем же летом 1941 года, предшествовавшим бомбардировке Перл-Харбора, родители купили за восемьсот долларов свою первую машину, новый «форд»-седан. Мы проехали по «главной дороге Америки», легендарному шоссе № 66, от Чикаго до Калифорнии. Там мы заехали к нашим филиппинским друзьям, обосновавшимся в живописном поселении художников в городе Лагуна-Бич. Каждый год они присылали нам по почте коробку засахаренных апельсинов, которую мы с братом с нетерпением ждали. Теперь мы увидели целые сады апельсиновых деревьев.

Потом великая мировая война, уже поглотившая Европу и Азию, докатилась и до Соединенных Штатов. Поздним утром воскресенья 7 декабря 1941 года мы украшали рождественскую елку. По радио играла какая-то музыка, внезапно сменившаяся официально звучащим голосом: «Мы прерываем нашу программу для специального сообщения. Японская авиация только что бомбила Перл-Харбор». Меня охватила дрожь. В мире произошло эпохальное изменение, касающееся всех нас.

– Президент вскоре выступит с обращением к стране. Оставайтесь на нашей волне.

На следующее утро (по калифорнийскому времени) Франклин Делано Рузвельт обратился к стране и предложил конгрессу объявить войну. Его слова – «день, навсегда отмеченный позором» – наэлектризовали меня, как и миллионы других слушателей. На следующий день, когда у нас в школе была перемена, меня удивило, что остальные ребята играли и веселились как ни в чем не бывало. Казалось, они не имели никакого представления о том, что должно было случиться. Поскольку я внимательно следил за ходом войны, я остался в стороне от них, молчаливый и задумчивый.

Острее всего нас беспокоила судьба маминых родных, оставшихся на Филиппинских островах. Мамин отец уехал в свое время из Германии и работал бухгалтером в компании Рокфеллера на Филиппинах. Там он познакомился с моей бабушкой и женился на ней. Они застряли в Маниле вместе с шестью мамиными братьями и сестрами и их детьми, когда, всего через десять часов после нападения на Перл-Харбор, японцы вторглись на острова. Больше мы не получали от них никаких вестей. Мама была старшей из пяти сестер и трех братьев, экстравертом, душой любой компании, свободно говорила по-английски и по-испански. Кроме того, она была умопомрачительно красива: это можно видеть на ее фотографии на фоне Тихого океана, которую я нашел много десятилетий спустя. Там ей лет сорок, на ней сплошной черный купальник, гармонирующий с черными волосами и подчеркивающий ее фигуру кинозвезды: 49 кг при росте 158 см. Ее родители, а также братья и сестры, кроме дяди Эда, жили в Маниле, столице Филиппин. Три с лишним года мы ничего не знали об их судьбах, пока, ближе к концу войны на Тихом океане, острова не были наконец освобождены. Тем временем я, девятилетний, следил за подробностями битвы за Батаан, рассказами об ужасах Батаанского марша смерти и героическим сопротивлением острова-крепости Коррехидор в Манильском заливе.

Для этого у меня был живой проводник – мой отец. Когда он служил в филиппинской полиции, созданной Соединенными Штатами, они были расквартированы на Коррехидоре, и он точно предсказал, что Коррехидор может пасть только после истощения запасов живой силы, оружия, боеприпасов и продовольствия. Эта осада стала повторением в XX веке битвы за Аламо[10]10
  История этого эпического сражения и испытаний, которые достались попавшим в японский плен, изложена в книге: Eric Morris. Corregidor: The American Alamo of World War II. N. Y.: Stein and Day, 1981, reprinted paperback, N. Y.: Cooper Square Press, 2000. (прим. автора)


[Закрыть]
. Когда отец бросил оклахомский колледж, чтобы зарабатывать себе на жизнь, он отправился на Северо-Западное тихоокеанское побережье США и работал там лесорубом, вступив в организацию Индустриальных рабочих мира (ИРМ)[11]11
  Industrial Workers of the World (IWW) – радикальная международная рабочая организация, возникшая в 1905 г. в Чикаго. Выступала за объединение рабочего класса и прямое самоуправление рабочих на производстве. (прим. переводчика)


[Закрыть]
. Жестокое преследование членов этой организации заставило отца перебраться в Манилу, где его военные заслуги помогли поступить на службу в полицию. Именно там он встретил мою мать и женился на ней. К счастью, в 1931 году они перебрались в Чикаго, так что мы с братом родились в Америке, и наша семья провела всю войну в безопасности – в отличие от многих маминых родных, которые, как мы узнали впоследствии, попали в японские концлагеря.

Война изменила жизнь самым радикальным образом. Устойчиво продолжавшаяся все двенадцать лет Великой депрессии широкомасштабная безработица, уровень которой доходил до 25 %, была внезапно устранена крупнейшей в истории государственной программой занятости – Второй мировой войной. Миллионы здоровых молодых мужчин отправились на фронт. Их матери, жены, сестры и дочери покинули свои дома и хлынули на заводы, чтобы строить самолеты, танки и корабли. «Арсенал демократии» в конце концов достиг такого уровня производства, при котором корабли строились быстрее, чем немецкие подводные лодки успевали их топить, а самолеты поднимались в небо в невиданных ранее количествах, на которые никак не рассчитывали страны Оси. Для поддержки наших войск и союзников были введены ограничения на продажу бензина, мяса, сливочного масла, сахара, резины и многих других товаров. По ночам устраивали затемнение. Патрули противовоздушной обороны обходили жилые кварталы и сиренами предупреждали о возможной опасности налетов. Над особо важными объектами, например нефтеперегонными заводами, для защиты от налетов вражеской авиации были установлены аэростаты воздушного заграждения – привязанные к земле дирижабли.

Благодаря нашей предыдущей поездке в Южную Калифорнию нашей семье было легче переехать туда после вступления Соединенных Штатов в войну: родители надеялись найти себе работу в бурно разраставшейся военной промышленности. Те несколько недель, которые мы провели у друзей в Лагуна-Бич, я гулял по берегу моря, смотрел на работавших там художников, исследовал приливные водоемы и морских обитателей, любовался на груды раковин морских ушек (ставших теперь охраняемым видом), возвышавшиеся перед многими прибрежными домиками.

Вскоре родители купили дом в маленьком городке Ломита, расположенном у основания полуострова Палос Вердес. Мама работала во вторую смену (с четырех вечера до полуночи) клепальщицей на авиастроительном заводе Douglas Aircraft. Она трудилась так ловко и усердно, что коллеги прозвали ее «клепальщица Джози» по аналогии с девушкой в косынке со знаменитых пропагандистских плакатов Второй мировой войны[12]12
  Речь идет о «клепальщице Рози» (Rosie the Riveter), героине одноименной песни 1942 г., которая стала олицетворением американских женщин, работавших на военном производстве вместо ушедших на войну мужчин. Пропагандистские плакаты (например, обложка журнала Saturday Evening Post работы Нормана Роквелла) изображали ее сильной, уверенной женщиной в рабочем комбинезоне и красной косынке. (прим. переводчика)


[Закрыть]
. Тем временем отец работал в ночную смену охранником на судоверфи Тодда в близлежащем городе Сан-Педро. Поэтому большую часть дня родители были на работе или отсыпались и редко видели нас или друг друга. Нам с братом приходилось расти самостоятельно. По утрам мы сами подавали себе завтрак – молоко с хлопьями. Я делал бутерброды с арахисовым маслом и виноградным джемом, которые мы брали с собой в школу в пакетах из коричневой бумаги.

Меня зачислили в шестой класс школы на Ориндж-стрит. Поскольку я был на полтора года младше своих одноклассников, да еще и пропустил первую половину учебного года, я должен был остаться в шестом классе и на следующий год. Учебная программа в моей новой школе отставала от чикагской по меньшей мере на два года. Перспектива нескольких лет такой скуки была ужасной, и я взбунтовался. Родители поговорили с директором школы, и в результате этого разговора однажды после уроков мне предложили написать экзаменационную работу. Я не знал, зачем это нужно, и воспринял задание как игру: ответив на большинство из 130 вопросов, я посмотрел на последний раздел, состоявший из двадцати вопросов с ответами «да» и «нет», и попросту провел линию через все ответы «да», чтобы побыстрее освободиться. Когда впоследствии я узнал, что результаты этого экзамена должны были определить, могу ли я не оставаться в шестом классе на второй год, я был очень расстроен. Однако после того, как работа была проверена, эта проблема разрешилась. Хотя в моем случае можно было бы использовать обычную проверку уровня знаний, которая показала бы, нахожусь ли я на уровне седьмого класса, в конце концов выяснилось, что, как ни странно, вместо этого мне предложили пройти «Калифорнийский тест на умственную зрелость», определявший коэффициент интеллекта IQ. Несколько лет спустя я узнал, почему мне разрешили перейти в седьмой класс. Я набрал в этом тесте самую высокую оценку, которую там когда-либо видели. По статистике, средняя школа, в которую я поступил, могла рассчитывать на ученика такого уровня не чаще одного раза в сто лет.

Хотя мои калифорнийские одноклассники отставали по учебе, они были крупнее и гораздо спортивнее, чем их сверстники в Чикаго. Поскольку я был мельче, худее и умнее их, казалось, что мне предстоят непростые времена. К счастью, я подружился с «вожаком» класса, которому помогал делать домашние задания. Он был самым крупным и сильным мальчиком, а также лучшим спортсменом. Благодаря его защите я смог закончить шестой класс в полной безопасности. Много десятилетий спустя я с особенным чувством смотрел вышедший в 1980 году фильм «Мой телохранитель» (My Bodyguard).

Осенью 1943 года я пошел в седьмой класс соседней с нами средней школы имени Нарбонна. На протяжении следующих шести лет мне предстояла нелегкая борьба за существование в качестве «белой вороны» в школе, в которой физическое развитие ценилось несравнимо выше, чем умственное. К счастью, мои результаты привлекли внимание одаренного и целеустремленного учителя английского языка Джека Чессона, который стал моим ментором и во многом заменил мне родителей. Джеку было тогда двадцать семь лет; у него были волнистые каштановые волосы, и он был красив классической красотой греческого бога. У него всегда были наготове теплая улыбка и доброе слово, способное повысить самооценку любого, кого встречал. Он изучал английскую литературу и психологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и был одним из учителей-идеалистов нового типа: хотел, чтобы его ученики не только добились успеха, но и трудились на благо общества, в то же время уважая достижения прошлого. Он был первым из моих замечательных учителей и на всю жизнь остался моим другом.

Поскольку лишних денег у нас не было, родители советовали мне копить, чтобы когда-нибудь я смог учиться в университете. Поэтому осенью 1943 года, когда мне было одиннадцать, я подрядился развозить газеты. Каждое утро я вставал между половиной третьего и тремя часами и ехал на своем подержанном велосипеде (в то время у велосипедов была всего одна передача) за три километра от дома, в некий переулок на задах торговой улицы. Мы с моим одноклассником, который и рассказал мне об этой работе, и несколькими другими ребятами разваливались на кучах упаковочной проволоки, оставшейся от предыдущих пачек газет, и болтали. Когда грузовик из редакции газеты Los Angeles Examiner наконец подъезжал к нам и вываливал дюжину пачек, в каждой из которых было по сотне экземпляров газеты, все мы брали по пачке, сворачивали каждую газету по отдельности, чтобы ее было удобнее бросать, и засовывали их в холщовые седельные сумки, свисавшие по обе стороны велосипедного багажника над задним колесом.

По правилам военного затемнения уличные фонари не горели, и на улице стояла совершеннейшая темнота, нарушаемая только фарами случайной ранней машины. Поскольку мы находились у основания полуострова Палос Вердес, всего в нескольких километрах от океана, приходившая с моря облачность часто, особенно зимой, скрывала луну и звезды, усиливая темноту и даже, как мне казалось, приглушая голоса окружающей природы. Я плыл по улицам, как одинокий призрак, разбрасывая газеты со своего велосипеда, и слышал только негромкое воркование голубей. С тех пор негромкие голоса голубей в темноте раннего утра всегда пробуждали во мне воспоминания о тех временах, когда я развозил газеты.

Поскольку спать приходилось приблизительно пять часов в сутки, я все время чувствовал усталость. Однажды утром, когда я катился вниз с крутого десятиметрового холма ближе к концу своего маршрута, я задремал. Проснулся я от боли и обнаружил, что лежу на лужайке перед домом, вокруг меня разбросаны газеты, велосипед погнулся, а почтовый ящик валяется рядом на траве: его стойка из толстого деревянного бруса сломалась от удара моего велосипеда. Я собрал газеты и как-то сумел привести велосипед в рабочее состояние. Несмотря на боль и синяки, я закончил развозку и отправился в школу.

Приблизительно в полукилометре от нашего заднего двора находился аэродром Ломита, маленький городской аэропорт, преобразованный в военную базу. Над нашими деревьями регулярно пролетали заходившие на посадку двухмоторные истребители-бомбардировщики Локхид П-38 «Лайтнинг». Поскольку в каждой пачке газет, которую я получал, была пара запасных экземпляров – в результате неудачного броска газета могла оказаться на крыше или в луже, – я стал заезжать на базу и продавать там свои лишние газеты по паре центов за штуку. Вскоре солдаты начали приглашать меня в свою столовую на завтрак. Пока они читали газеты, которые я им продавал, я набивал свой тощий живот бесконечной ветчиной, яичницей, тостами и оладьями. Солдаты часто возвращали мне прочитанные газеты, чтобы я смог еще раз продать их. Однако возможность торговать газетами на военной базе была слишком хороша для этого мира. Однажды утром, несколько недель спустя, командир базы вызвал меня в свой кабинет и объяснил с грустью и сочувствием, что по правилам безопасности военного времени вход на базу отныне будет для меня закрыт. Так я, к большому своему сожалению, разом лишился и сытных горячих завтраков, и дружбы с солдатами, и дополнительного приработка.

Этой военной базе, ставшей впоследствии аэропортом города Торранс, было присвоено имя Луи Замперини[13]13
  Замперини Луи (1917–2014) – американский легкоатлет, участник Берлинской олимпиады 1936 г. В 1943 г. его самолет потерпел крушение в Тихом океане; после полутора месяцев дрейфа на плоту Замперини попал в плен, в котором оставался до конца войны, причем в США он считался пропавшим без вести, а впоследствии и погибшим. По мотивам его биографии, написанной Лаурой Хилленбранд в 2010 г., в 2014 г. был снят одноименный фильм. (прим. переводчика)


[Закрыть]
, выжившего в японском плену. Он вырос в нескольких километрах от нашего дома. Герой ставшей бестселлером книги «Несломленный» (Unbroken) Лауры Хилленбранд, прославившийся на беговой дорожке сперва в составе команды школы Торранса, а потом и в олимпийской сборной, ушел на войну бомбардиром тяжелого бомбардировщика Б-24 всего за пару месяцев до того, как наша семья переехала в соседнюю Ломиту.

На каждом из маршрутов развозки газет было около сотни остановок, а получали мы за эту работу по 25 долларов в месяц (чтобы оценить эту сумму в деньгах 2014 года, ее нужно умножить на двенадцать). Для одиннадцатилетнего мальчика это были огромные деньги. Однако на руки мы обычно получали меньше, так как оплату нужно было собирать по клиентам, и любые недостачи вычитались непосредственно из нашего заработка. Поскольку подписка стоила что-то около 1,25 или 1,50 доллара в месяц, причем всегда находились любители дармовщины, переезжавшие, не заплатив того, что они были должны, или вовсе отказывавшиеся платить, а другие клиенты выплачивали только часть из-за недоставленных газет, мы часто получали гораздо меньше оговоренной суммы. Мы собирали деньги после уроков, в конце дня или ранним вечером, и в те дома, в которых никого не оказывалось или не было денег, часто приходилось заезжать по нескольку раз. Большую часть своего заработка я отдавал маме, которая покупала для меня на почте сберегательные марки. Когда в моей книжке накапливалось таких марок на 18,75, ее можно было обменять на облигации военного займа, стоимость которых за несколько лет возрастала до 25 долларов. Стопка моих облигаций становилась все толще, и обучение в университете казалось все реальнее. Но потом начальник, отвечавший за доставку газет в нашем районе, начал постепенно урезать нашу зарплату, оставляя себе все больше денег.

Когда мы нанимались на эту работу, предполагалось, что, если мы будем работать хорошо, мы будем получать полную зарплату и, может быть, даже заслужим небольшое повышение. Теперь же начальник забирал часть наших денег просто потому, что это сходило ему с рук. Это было нечестно, но что могли поделать мы, простые школьники? Разве рыцари Круглого стола короля Артура смирились бы с таким положением вещей? Конечно нет! И мы стали действовать.

Мы с друзьями, работавшими на газету Examiner, забастовали. Наш начальник, вечно потный, тучный мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами, в измятой одежде, вынужден был сам доставлять газеты по десяти маршрутам на своем старом черном «кадиллаке». Через несколько месяцев его машина окончательно сломалась, доставка газет прекратилась, и его уволили. Тем временем я договорился об устройстве на такую же работу для газеты Los Angeles Daily News. В отличие от Los Angeles Examiner, это была вечерняя газета, так что я смог наконец компенсировать многолетний недостаток сна. Прекрасным летним днем 14 августа 1945 года я как раз развозил газеты, когда люди вдруг стали выбегать из своих домов с громкими радостными криками. Вторая мировая война закончилась. В этот день мне исполнилось тринадцать лет, но праздновали только окончание войны.

2
Игры в науку

В 1940-х годах не предполагалось, что выпускники средней школы Нарбонна будут получать высшее образование. Учебная программа вполне отражала такое положение дел. В седьмом и восьмом классах, хотя я стремился осваивать научные дисциплины, мне пришлось ходить на практические занятия, в том числе по столярному делу, работе по металлу, черчению, машинописи, типографскому делу и электротехнике.

Меня интересовали радиотехника и электроника – этот интерес возник на пару лет раньше, когда я познакомился с простейшим детекторным приемником. Он состоял из куска галенита, блестящего черного кристалла, работавшего в качестве детектора, в определенную точку которого нужно было упереть тонкую проволочку (так называемый «кошачий ус»), и проволочной катушки. Кроме того, там были наушники, проволочная антенна и переменный конденсатор для настройки на разные станции. Когда все это собиралось вместе, происходило чудо: в наушниках можно было услышать голоса, пришедшие из эфира!

Механика – все эти колесики, шкивы, маятники и шестеренки – была делом обыденным. Механическое устройство можно было рассмотреть, потрогать, увидеть, как оно работает. Но радио таило в себе целый новый мир невидимых волн, пересекающих пространство. В их существовании можно было убедиться на опыте, принцип их действия удавалось постичь при помощи логики.

Поэтому неудивительно, что из всех обязательных занятий такого рода меня больше всего заинтересовала электротехника – на этих уроках каждый из нас должен был собрать маленький, но работающий электромотор. Все любили толстого добродушного учителя мистера Карвера, которого другие учителя прозвали Кроликом. Я подозреваю, что Джек Чессон поговорил с ним обо мне, потому что он откуда-то узнал о моем интересе к электронике и рассказал о мире любительского радио. В это время уже существовала всемирная сеть самодеятельных радиолюбителей, которые покупали или собирали свои собственные передатчики и приемники и общались ночи напролет – голосом или морзянкой. Это был своего рода первый интернет. Такая система позволяла общаться с людьми по всему миру, расходуя при этом меньше электроэнергии, чем обычная лампочка. Я спросил мистера Карвера, как можно стать участником этой сети. Он ответил, что для этого нужно всего лишь сдать экзамен, который, правда, в то время был довольно сложным.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное