Эдвард Резерфорд.

Королевский лес. Роман об Англии



скачать книгу бесплатно

Было здесь и еще кое-что. Глянув на торфяной дерн под копытами лошади, Адела заметила камешки – такие белые, что казалось, они светятся, а затем, снова посмотрев в небо и втянув в себя воздух, испытала странное чувство: где-то рядом должно быть море, пускай и не видное ей.

Живут ли в этой бескрайней дикой местности люди? Есть ли здесь деревни, уединенные усадьбы или хижины? Она предположила, что да, но ничего подобного в поле зрения не попадало. Все было пустынно, безмолвно, первобытно.

Значит, вот он какой, Нью-Форест короля Вильгельма Завоевателя.


Слово «форест», заимствованное из французского, означало не «лес», хотя здесь были огромные леса, а территорию вне дома, в данном случае заповедные земли для королевской охоты. Здешние олени, в частности, находились под защитой жестоких лесных законов. Убьешь королевского оленя – лишишься руки, а то и жизни. А поскольку нормандский завоеватель лишь недавно прибрал этот край к рукам, Нью-Форест – Nova Foresta на латинском, на языке официальных документов, – так нынче и назывался.

В средневековом мире ничто не полагалось новым. Для каждого новшества искали старинный прецедент. Саксонские короли, разумеется, охотились здесь с незапамятных времен. Поэтому нормандский завоеватель, узнав, что здешние места уже два поколения как находятся под строгим лесным законодательством – еще со старых добрых деньков короля Кнуда, издал подтверждающую сей факт хартию.

Территория, которую он забрал под свой Нью-Форест, представляла собой огромный клин: с запада на восток она почти на двадцать миль простиралась от долины Эйвона до большой бухты с выходом в море, а с севера на юг она более двадцати миль плавно, каменистыми уступами спускалась от меловых хребтов восточнее Сарума до самых болот – дикой местности на побережье Английского канала. Территория была разнородной: огромный участок вересковых пустошей и лесов, лугов и болот, по которым скитались небольшие группы людей. Они делали вырубки, некоторое время жили на одном месте, а потом покидали его, и так в течение многих тысяч лет, а потому нельзя было с уверенностью определить, чем сформирован ландшафт: Божьим замыслом или грубой рукой человека. Б?льшая часть земли была торфянистой, кислотной, а потому бедной, но тут и там попадались участки более плодородной почвы, пригодной к возделыванию. Самые обширные дубовые леса находились в южной части, причем нередко на заболоченной земле, и оставались непотревоженными, возможно, на протяжении пяти тысячелетий.

Была в Нью-Форесте и другая особенность, которую верно уловила Адела: близость моря. Нередко теплые юго-западные бризы доносили слабый запах соли даже до северных областей Фореста. Но само море оставалось скрытым за дубовыми лесами. Однако один зримый признак существовал. Напротив восточного участка побережья Нью-Фореста, отделенный от него трехмильным каналом, который известен как пролив Солент, приветливо горбился меловой остров Уайт. И с многих обзорных точек, даже с безлесных возвышенностей ниже Сарума, удавалось окинуть взором всю территорию Нью-Фореста и различить за ним в море туманный лиловатый остров.

– Хватит витать в облаках! Отстанешь! – произнес рассерженный Вальтер.

И Адела поняла, что, любуясь открывшимся видом, бессознательно остановилась, а отряд уехал вперед.

– Прости, – сказала она и тронулась с места; Вальтер чопорно затрусил рядом.

Она критически взглянула на него.

Как удавалось Вальтеру, с его завитыми усиками и глуповатыми светло-голубыми глазами, втираться куда угодно? Наверное, благодаря тому, что даже при отсутствии особых дарований он, без сомнения, был полон упрямой решимости оказаться полезным любым властям. Даже могущественные родственники его жены, возможно, довольны тем, что раз он на их стороне, то считает, что они побеждают. В столь смутные времена неплохо иметь в семье такого малого.

В мире нормандцев вечно плели политические интриги. Когда двенадцать лет назад умер король Вильгельм Завоеватель, его наследство разделили сыновья: рыжеволосый Вильгельм, известный как Руфус, получил Англию; Нормандия отошла к Роберту; третий сын, Генрих, удовольствовался только доходом. Но даже Адела знала, что ситуация никогда не бывала простой. Многие видные аристократы владели поместьями и в Англии, и в Нормандии. Вильгельм Руфус был толковым правителем, а вот Роберт – нет, и часто говорили, что когда-нибудь Руфус отберет у него Нормандию. Тем не менее у Роберта имелись почитатели. Сказывали, что его поддерживает одна знатная нормандская семья, владевшая кое-какими землями на побережье Нью-Фореста. А что же юный Генрих? Казалось, он доволен своим уделом, но так ли это? Ситуация еще сильнее осложнялась тем фактом, что ни Руфус, ни Роберт так и не женились и не обзавелись наследниками. Но когда Адела невинно спросила у Вальтера, когда же король Англии женится, тот лишь пожал плечами: «Кто знает? Он предпочитает юношей».

Адела вздохнула. Какой бы оборот ни приняли события, Вальтер непременно узнает, на чьей стороне будет победа.

Отряд быстро пересекал пустошь. Адела повсюду видела табунчики крепких пони, щиплющих траву и утесник.

– Они здесь везде, – пояснил Вальтер. – Выглядят дикими, но многие принадлежат селянам.

Это были милые создания, а если судить по числу тех, что она видела, в Нью-Форесте их, наверное, насчитываются тысячи, подумала Адела.

Процессию возглавлял Кола с сыновьями. Если король определил Нью-Форест в качестве заповедника для своих оленей, то сделал это не только ради развлечения. Охота, конечно, была отменная. Можно затравить не только оленя, но и вепря. Было и несколько волков, которых тоже следовало убить. Отправляясь на охоту, король с друзьями обычно вооружались луками. Но в основном Нью-Форест имел куда более практическое значение. Короля, его двор и армию, а порой и моряков надо было кормить. Им требовалось мясо. Олени быстро размножаются и растут, мясо у них вкусное и нежирное. Оленину можно солить – на побережье имелись соляные пласты – и доставлять во все уголки королевства. Другими словами, Нью-Форест был оленьей фермой.

Вполне профессионально устроенной. Под управлением нескольких лесничих – некоторые были, как Кола, саксами, оставленными из-за глубокого знания местности, – здесь обитало около семи тысяч оленей. Когда кто-нибудь из королевских охотников, как Кола сегодня, выводил отряд, чтобы убить для короля оленя, то полагались не на луки, а на гораздо более действенное средство. Сегодня предстояла большая травля, в ходе которой этот и другие отряды охватят широкую территорию, чтобы опытными действиями направить зверя в огромную западню. Та, устроенная в королевском поместье Линдхерст в центре Нью-Фореста, состояла из длинной, плавно поворачивающей изгороди, которая вынудит оленей вбежать в загон, где их можно стрелять из луков или ловить в сети. «Это похоже на спиральную раковину посреди Фореста, – объяснил Аделе Вальтер. – Оттуда не выбраться».

При всей жестокой эффективности этого метода он породил в ее сознании чарующий и странно загадочный образ.

Они начали спускаться по склону в лес. Справа запел жаворонок, и Адела посмотрела в светло-голубое небо, и тут она осознала, что Вальтер что-то говорит ей.

– Беда с тобой… – начал он, но Адела не стала его слушать.

По мнению Вальтера, с ней выходили сплошные хлопоты.

«Попробуй ходить элегантнее, – говорил он. – Или почаще улыбаться. Или платье смени».

«Ты недурна собой, – удосужился он сказать ей неделю назад. – Пусть даже некоторые сочтут, что лучше тебе постройнеть».

Это был новый изъян.

«Так и говорят?» – спросила она кротко.

«Нет, – поразмыслив, ответил он. – Но мне сдается, что могут».

Впрочем, под всеми упреками и легким раздражением от ее присутствия скрывался один колоссальный недостаток, который Адела была бессильна исправить. «Я уверена, – горько улыбнулась она про себя, – что, будь у меня огромное приданое, он счел бы меня красавицей».

Жаворонок виднелся высоко в небе как крохотное пятнышко, его голос был звучным и чистым, как колокольчик. Адела улыбнулась, затем повернулась, заметив какое-то движение.

По вересковой пустоши к ним стремительно приближался одинокий всадник. Он был одет в темно-зеленое и в охотничьей шляпе, но еще до того, как Аделе удалось рассмотреть всадника получше, ей стало ясно по великолепному гнедому скакуну, что это не простой сквайр. С какой непринужденной грацией скачет к ним этот огромный конь! Зрелище наполнило ее трепетом. Наездник же впечатлял не меньше скакуна. Когда он подъехал ближе, Адела увидела высокого темноволосого мужчину. Орлиное лицо – нормандское и немного суровое. Она предположила, что ему лет тридцать и он отличается врожденной властностью. Проезжая, он учтиво прикоснулся к шляпе, но головы не повернул, а потому Адела не поняла, заметил он ее или нет. Подъехав к авангарду отряда, он отсалютовал Коле, который с очевидным почтением ответил на приветствие. Интересно, подумала Адела, кто этот опоздавший, и с неохотой повернулась к Вальтеру, который, как оказалось, наблюдал за ней.

– Это Хью де Мартелл, – произнес он. – Владеет крупными поместьями на западе Нью-Фореста. – А затем, едва она начала говорить, что тот выглядит довольно холодным и неприятным, Вальтер издал смешок, от которого ее покоробило. – Тебе его не видать, маленькая кузина. – Он ухмыльнулся. – Уже застолбили. Мартелл женат.


Утреннее солнце поднялось уже высоко, однако, несмотря на окружающее спокойствие, жене все же казалось, что Годвин Прайд немного рискует. Обычно он успевал закончить вскоре после рассвета.

– Ты знаешь закон, – напомнила она.

Но Прайд молча продолжал свое дело.

– Здесь они не пойдут, – наконец произнес он. – Не сегодня.

Сладко пахло травой. На шею Прайда чуть не села муха, но передумала. Еще через пару минут пришел мальчонка и встал рядом с матерью понаблюдать за отцом.

– Я что-то слышу, – заметила она.

Прайд помедлил, прислушался и спокойно взглянул на нее:

– Нет, ничего.

Деревушка Оукли состояла из кучки крытых соломой лачуг и небольших усадеб, соседствовавших с лужайкой, болотную траву на которой недавно скосили. Дальше был мелкий пруд, беспорядочно покрытый ковром маленьких белых цветов. Там и сям вокруг пруда росли два небольших дуба, ясень и несколько кустов утесника и ежевики. Хотя трава была короткой и грубой, на ней паслись три коровы и пара пони. Сразу же за деревней каменистая тропа уходила в лес, где вскоре спускалась к речушке с высокими берегами. На восточном краю деревушки, чуть в стороне, находилась усадьба Годвина Прайда.

Годвин Прайд. Более саксонского имени не придумать, однако было видно, что у владельца этого имени другие предки. Прайд, снова взявшийся за работу, наклонился, но когда выпрямился, чтобы ответить жене, до чего же ладным предстал! Рослый, с прямой спиной, густые каштановые кудри падают на плечи, а усы и борода под стать шевелюре; здоровый носище, блестящие карие глаза – все указывало на то, что он, как многие жители Нью-Фореста, по крайней мере отчасти, – кельт.

Пришли римляне, пришли саксы. В частности, юты, ветвь саксов, обосновались на острове Уайт и в восточном районе Фореста, известном как земля ютов. Но в этой изолированной области, густые леса, бесплодные пустоши и болота которой не привлекли особого внимания, спокойно жили остатки старого кельтского населения. Поистине, их жизнь при своих дворовых хозяйствах, скромная, но хорошо приспособленная к лесной среде, почти не изменилась с древнего и отрадно мирного бронзового века.

При Руфусе для мужчины, особенно крестьянина, фамилия была делом редким. Но в Форесте проживало несколько семей Прайд. В переводе со староанглийского это означало некоторую заносчивость, но в смысле чувства собственного достоинства, независимости духа и знания того, что древний Королевский лес принадлежал им и они могут жить в нем как пожелают. Саксонский аристократ Кола неизменно советовал приезжающим нормандцам: «Этих людей проще уговорить, чем отдавать им приказы. Их не согнуть».

Наверное, по этой причине даже могущественный Вильгельм Завоеватель пошел на некоторые уступки, когда основал Нью-Форест. В том, что касалось земли, многие поместья уже принадлежали королю, так что гнать никого не пришлось. Кое-какие он отобрал, но большинство тех, что находились вблизи границ Фореста, лишились только лесов и вересковых пустошей, которые пошли под королевскую охоту. Что до людей, то нескольких саксонских аристократов, вроде Колы, не тронули, так как те показали себя полезными, и Кола, опасаясь за жизнь, вел себя осторожно. Другие лендлорды, как и саксонская знать по всей Англии, потеряли земли, а крестьяне либо перебирались в новые деревни, либо, подобно Паклу, выживали за счет лесного промысла.

Нормандские лесные законы были и впрямь суровы. Преступления делились на две общие категории: «vert»[6]6
  Растительность (англ.).


[Закрыть]
и «venison»[7]7
  Убитые на охоте животные (англ.).


[Закрыть]
. Под «vert» подпадала растительность: запрет на вырубку деревьев, строительство ограждений – все, что могло повредить ареалу обитания королевских оленей. Это были меньшие преступления. Под «venison» подпадало браконьерское истребление животных – оленей в первую очередь. Вильгельм Завоеватель распорядился наказывать за убийство оленя ослеплением. Руфус пошел дальше: крестьянина, убившего оленя-самца, приговаривали к смерти. Местные жители люто ненавидели лесные законы.

Но у народа Нью-Фореста еще сохранились древние права землепользования, которые Вильгельм Завоеватель в основном оставил в неприкосновенности, а местами даже расширил. Так, в деревне Прайда, хотя кусок земли по соседству с его двором отобрали по лесному закону – он расценил это как обман, – Прайд имел право, за исключением определенных запретных периодов года, пасти сколько угодно скота и пони на всей территории Королевского леса, осенью выгонять свиней, чтобы те могли кормиться желудями, добывать для обогрева торф и собирать хворост, которого всегда было в избытке, и папоротник-орляк, который шел животным на подстилки.

Формально Годвин Прайд считался копигольдером[8]8
  Копигольдеры – это феодально зависимые крестьяне, которые при вступлении во владение земельным участком получали копию (отсюда и идет это название) протокола манориального суда.


[Закрыть]
. Его лендлордом был местный аристократ, теперь владевший деревушкой Оукли. Означало ли это обязанность трижды в неделю вспахивать господское поле и склонять голову при виде лорда? Ничуть не бывало. Здесь не было больших полей, это был Королевский лес. Да, Прайд удобрял мергелем небольшое поле лорда, платил кое-какие скромные феодальные подати – к примеру, несколько пенсов за содержание свиней – и помогал вывозить лес. Но это была, скорее, рента мелкого арендатора. В действительности он жил, как жили его предки, занимался своим хозяйством и при случае добывал никогда не лишние деньги подработками, связанными с королевской охотой и охраной леса. Он был практически свободным человеком.

Лесным арендаторам жилось не так уж плохо. Были ли они благодарны? Разумеется, нет. Столкнувшись с чужеземным вторжением, Годвин Прайд сделал то, что делали при таких обстоятельствах на протяжении веков. Сперва пришел в ярость, потом пороптал и наконец с презрением и обидой заключил компромисс. А после принялся спокойно и методично вредить системе. Именно этим он и занимался нынешним утром под тревожным взглядом жены.

Он был ребенком, когда граничившую с его родовым участком землю включили в состав Королевского леса. Однако возле самого амбара им оставили полоску приблизительно в четверть акра. На ней устроили загон, где содержали скот в запретные периоды года. Обнесли забором, но что и говорить – загон был недостаточно велик.

А потому ежегодно весной, когда животных выгоняли в лес, Годвин Прайд его расширял.

Ненамного. Он был крайне осторожен. Всего на несколько футов зараз. Сначала, ночью, он сдвигал изгородь. Это была легкая часть работы. Затем, когда рассветало, он тщательно приводил в порядок землю, засыпая и маскируя место, где изгородь была раньше, и там, где нужно, укладывал заранее и тайно нарезанный дерн. Увидеть плоды своих трудов ранним утром было очень непросто, но для надежности он немедленно запускал на этот участок свиней, и через несколько недель земля становилась слишком грязной, чтобы что-нибудь рассмотреть. На следующий год история повторялась: загон незаметно рос.

Конечно, это было незаконно. Вырубка деревьев или кража куска королевской земли считались преступлением «vert». Мелкое посягательство вроде этого, то есть незаконное огораживание чужих земель, не было серьезным проступком, но все равно являлось преступлением наказуемым. Для Прайда же это было еще и тайным прорывом к свободе.

Обычно он заканчивал намного раньше и запускал свиней, которые вносили максимальный хаос. Но сегодня из-за большой оленьей травли Прайд решил, что спешить некуда. Все королевские слуги будут в Линдхерсте.

В лесном массиве в центральной части Фореста было несколько поселений. Первое – Линдхерст с оленьей западней. Поскольку «hurst» в переводе с англосаксонского означало «дерево», название, возможно, отсылало к некогда стоявшей там липовой роще. От Линдхерста дорога четыре мили тянулась через древний лес на юг до деревни Брокенхерст, где имелся охотничий домик, в котором любил останавливаться король. Оттуда дорога продолжала путь на юг близ речки, сбегавшей с кручи в крошечную лощину и далее – к побережью мимо деревни Болдр с крошечной церковью. Деревушка Прайда находилась в миле с небольшим от этой речки и приблизительно в четырех милях к югу от Брокенхерста – там, где древний лес сменялся обширной вересковой пустошью. По прямой от селения до Линдхерста набиралось миль семь.

Прайд знал, что охотники погонят оленей к западне с севера. Там соберутся все королевские слуги, никто сегодня не пожалует к нему.

Поэтому он с чуть ли не нарочитой неспешностью занимался своим делом, в душе посмеиваясь над тревогой и раздражением жены.

И был более чем удивлен, когда мигом позже услышал, как тихо вскрикнула жена. Подняв глаза, он увидел двух приближающихся всадников.


Для светлой оленихи утро прошло спокойно. Ее маленькое стадо, ничего не опасаясь, паслось несколько часов, пока солнце поднималось все выше.

Стадо состояло только из самок и детенышей, так как к этому времени года взрослые самцы начинали расходиться. Легкое вздутие боков показывало, что некоторые самки на сносях и через два месяца разродятся. Еще сопровождавший их молодняк был отлучен от сосцов. У годовалых оленят-самцов наметились выступы, которые годом позже превратятся в первые рога, – маленькие шипы. Уже очень скоро годовалые олени покинут матерей и уйдут.

Прошло некоторое время. Птичий хор сменился гармоничным чириканьем, к которому присоединились жужжание, гудение и стрекотание бесчисленных лесных насекомых. Была середина утра, когда старшая самка-вожак горделиво прошествовала в лесную кущу, дав понять, что наступило время дневного отдыха.

Олени верны привычкам. Да, весной они могут бродить в поисках подходящего корма, навещать посевы на окраине леса или, перескакивая через изгороди под покровом ночи, объедать мелких арендаторов вроде Прайда. Но старая самка была осторожным вожаком. Этой весной она только дважды покидала квадратную милю, где обычно находилось ее стадо, и если такие молодки, как светлая олениха, теряли покой, то она ничем не показывала, что намерена удовлетворить их чаяния. Таким образом, они пошли той же тропой, какой всегда отправлялись к месту отдыха – приятной и потаенной опушке в дубовом лесу, где самки послушно приняли привычные позы: улеглись с подогнутыми ногами и поднятой головой, подставив спины ветерку. На ногах остались лишь некоторые годовалые самцы-непоседы; они начали резвиться на опушке под зорким присмотром старой самки.

Светлая олениха тоже улеглась и тут же подумала о понравившемся ей самце.

Он был красивый и молодой. Она приметила его во время последнего гона осенью. Тогда она была слишком мала, чтобы принять участие, но видела, как покрывают зрелых самок. Вместе с другим молодняком он наблюдал в стороне от небольшой брачной поляны; по величине рогов она предположила, что на следующий год он будет готов претендовать на собственный участок.

Самец лани проходил несколько стадий роста, соответствующих величине отростков, которые он сбрасывал по весне, чтобы дать место новым и лучшим для следующего брачного сезона. Шипы одногодок сменялись небольшими отростками двухлеток. И так каждый год, но только в пять лет появлялись рога, положенные самцу. Но и тогда должно было пройти еще два-три года, прежде чем самец созреет полностью, а рога разовьются в великолепную корону взрослой особи.

Тот самец был все еще юн. Она не знала, откуда он пришел, так как самцы прибывали на брачные поляны с родных стойбищ, находившихся в других частях Королевского леса. Вернется ли он нынешней осенью? Достаточно ли вырастет и окрепнет, чтобы вытеснить хозяина более престижного места? Почему она его выделила? Она не знала. Она видела крупных самцов с могучими рогами, мощными плечами и толстой шеей. Сонмы самок охотно окружали их поляны, где воздух густел от едкого запаха, который едва не кружил голову светлой оленихе. Но, заметив молодого самца, кротко ждавшего с краю, она почувствовала что-то еще. В этом году его рога будут больше, тело крупнее. Но запах останется прежним: острым, но для нее – сладким. Когда наступит брачный сезон, она пойдет именно к нему. Она смотрела на верхушки деревьев, освещенные утренним солнцем, и думала о нем.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18