Эдуард Макаревич.

Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева



скачать книгу бесплатно

Профессора и заговоры

Продукт профессорского ума – это идеи и смыслы, теории и концепции. Но вот в чем вопрос: способен ли профессор, человек знаний, повлиять на мир, на изменения его, на политические решения лидеров?

Весной 1983 года профессор Георгий Арбатов, он же академик, директор Института США и Канады Академии наук СССР, пишет очередную аналитическую записку главе Советского Союза Юрию Андропову, где ставит вопрос о свободах для интеллигенции, о необходимости внимать ее рекомендациям, и получает жесткий ответ: «Ваши подобные записки помощи мне не оказывают. Они бесфактурны, нервозны и, что самое главное, не позволяют делать правильных практических выводов».

Вряд ли стоит считать записки Арбатова, имевшего тогда немало сторонников в научной среде, результатом некоего профессорского «заговора», не воспринятого Андроповым. Ответ главы государства более всего показал весь трагикомизм ситуации, созданной академиком: «Я, академик, профессор, атакую власть записками, а она их отвергает?!»

Но если расстаться с комической стороной уязвленного профессорского самолюбия, то в чем же настоящая трагедия профессора, когда она случается? Пожалуй, лучше всего ее объяснил Антон Павлович Чехов в своей повести «Скучная история», сделав это в форме некоего признания от имени весьма заслуженного профессора: «Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека. А коли этого нет, то, значит, нет и ничего». То есть нет и меня.

Чехов даже не пытается пожалеть профессора, переживающего эту трагедию, вкладывая в его уста горький вердикт прожитому: «Отсутствие того, что товарищи-философы называют общей идеей, я заметил в себе только незадолго перед смертью, на закате своих дней».

Выходит, что без внутренней «общей идеи», без смысла, без позиции – нет профессора. Поэтому в заговорщики идут только те профессора, что нашли в себе эту внутреннюю идею, ставшую богом для них.

Ибо что есть «заговор» научный, «профессорский», как некое условное понятие? Это явное или тайное соглашение профессора с самим собой или со своими коллегами о поиске идеи для экспансии или сопротивления, для концепции изменения страны и общества, а то и мира. Соглашение, имеющее вдохновляющую интеллектуальную силу. А сила эта не взойдет, если у заговорщиков не будет идеи своего личного «я», ставшей «богом живущего человека».

Но почему «заговор», а не конференция, не симпозиум, не саммит профессоров? Вероятно, потому, что «заговор» – это все же некий нравственный договор, пусть не оформленный письменно, пусть даже договор с самим собой, но обязывающий найти смыслы, создать стоящую концепцию во имя определенной цели, как правило, имеющей крупных, серьезных, активно сопротивляющихся оппонентов.

И все же может ли профессор влиять на мир, на власть, на лидеров? История говорит, что может, если мысль действительно интеллектуально сильна, если способна стать идеологией экспансии и сопротивления, идеологией национального развития.

И как здесь не вспомнить о предтече, о пионерах экспансии и сопротивления, чьи замыслы и по прошествии десятилетий – ценность для современников.

Не будем затрагивать профессорский «заговор», связанный с выпуском в 1909 году сборника научных статей о русской интеллигенции «Вехи», так же как и с выходом через год сборника «АнтиВехи».

А начнем с Гражданской войны в России, разгоревшейся с мая 1918 года.

Тогда профессор Томаш Масарик выступил организатором этой войны, употребив для того всю мощь своего интеллекта, оставаясь внутренне убежденным в правильности своего договора с самим собой. Так возник первый единоличный профессорский заговор против советской России. И в это же время в Петрограде и Москве рождается подпольный «Национальный центр», ядро которого – профессора. Они готовят программу экономического возрождения России, ожидая взятия Москвы генералом Деникиным.

Большевики удержались. Ленин начинает проект новой экономической политики, в каких-то линиях сопрягаемый с профессорским проектом «Национального центра». И здесь бывший глава пресс-службы «верховного правителя России» адмирала Колчака профессор Николай Устрялов со товарищами создает концепцию «сменовеховства», которая задевает Ленина, и заговор «сменовеховцев» из его уст получает название «устряловщина». А потом Устрялов вступает в сговор с евразийцами и создает концепцию продвижения евразийства в СССР, вдохновение которому задает искусство русского авангарда.

А авторитетные и известные профессора-экономисты Александр Чаянов и Николай Кондратьев, которых советская контрразведка пыталась «привязать» к мнимой трудовой крестьянской партии, имели свой «заговор» с «правыми» в большевистском руководстве в лице Николая Бухарина и Алексея Рыкова, а вне страны – с Сергеем Масловым, лидером зарубежной крестьянской партии.

Профессор Сергей Мельгунов, заговорщик со стажем, создает концепцию «красного террора», вылившуюся в занимательный труд, насыщенный публицистикой факта и легенд. Этот труд проложил дорогу Александру Солженицыну с его «Архипелагом ГУЛАГ».

В числе одиночек-заговорщиков и профессор Иван Ильин, любимец либералов, создавший теорию «сопротивления злу силою» и мечом, что, оказывается, совсем не грех. Его последователь профессор Владимир Поремский разработал «молекулярную» теорию, которая доказывает, что структура подпольной организации не столь важна, когда люди ориентированы на идею, и не зная друг друга, готовы к единым действиям. Именно эта теория привлекла американцев, когда они отказались в начале 50-х годов прошлого века от ядерного удара по Советскому Союзу и искали технологии, чтобы надломить СССР изнутри.

Историк, академик Евгений Тарле, этот одиночный талант, бившийся за свое профессиональное «я», «заговорщик» против аналитиков Йельского, Гарвардского и Колумбийского университетов, работал над концепцией завоевательных походов Запада против России, которую использовал Сталин в определении европейской внешней политики СССР после Великой Отечественной войны.

А вот американские профессора из Гарвардского университета, возможно, отвели ядерную угрозу от Советского Союза, когда решили выяснить мнение тех советских граждан, что находились после войны в лагерях перемещенных лиц в Германии, о том, стоит ли свергать сталинский режим. Вопрос в анкете был незатейлив: «Поддерживаете ли Вы мысль о сбрасывании как раз теперь атомной бомбы на Москву с тем, чтобы уничтожить большевистских вождей, даже хотя это означает убийство тысяч невинных мужчин, женщин и детей?» Людей опрашивали в рамках так называемого «Гарвардского проекта». Но разочарование результатами опроса, по крайней мере для «ядерных» генералов, жаждавших ударить по СССР, было полным. Советские граждане оказались не только не настроены на противодействие власти и социализму, а наоборот, готовы были поддержать тоталитарное государство. А по прошествии почти полувека американские профессора Збигнев Бжезинский, Джозеф Най, Марк Палмер, Джин Шарп создают концепции глобального лидерства и смены режимов в условиях демократической управляемости. Такие концепции неплохо возбуждают мир.

Актуальность этих «ученых» заговоров несомненна и сегодня. Когда объединяются профессорские умы для поиска идеи, когда даже единственный профессорский ум облагорожен талантом и интеллектуальной мощью и ищет идею сопротивления, то вырастает своеобразный «заговор» интеллектуалов.

К началу XXI века в России заявила о себе культура рынка как некая сумма рыночных технологий и умений. Явившийся по ее следам постмодерн оказался прибежищем прежде всего «рыночных» знаний, где дух ничто, а инструменты – все. Эта культура породила в обществе идеологию обогащения. Но еще раньше, до случая с Россией, на этой идеологии выросло глобальное массовое потребительское общество с господством в нем купли-продажи, ускоряющейся стоимости и оборачиваемости капитала, общество, формирующее одномерного человека.

И тогда встает вопрос о гуманитарном сопротивлении такому обществу. А где взять идеи, в которых сила сопротивления? И здесь опять наступает время заговоров.

Бороться с профессорами, состоящими в научном заговоре, трудно, потому что они противостоят оппонентам интеллектуальной мощью. О таких заговорщиках-профессорах и рассказывается в этой книге.

1. Профессор Масарик и российская революция[1]1
  Глава написана в соавторстве с О. И. Карпухиным


[Закрыть]

Профессор как он есть

Есть профессора, способные менять мир. Сначала в теории, потом в реальности. Но уж совсем единичен профессор, что выступает на интеллектуальном поле, в политических баталиях и способен указать путь батальонам. Вот о таком профессоре наш рассказ.

К началу 1914 года в Европе определились две враждующие силы – союз Германии, Австро-Венгрии и Италии противостоял союзу Франции, Англии и России. Один союз во главе с Германией, именуемый Тройственным, против другого, именуемого Антантой, в котором лидировала Франция. Намерения у тех и других были схожи – переделить мир. Нужен был повод. И вот, наконец, в июле 14-го пришла весть – в Сараеве убили австрийского крон-принца. И в миллионах европейских семей люди, не сговариваясь, сказали: «Это война».

В России в 1914 году была ранняя и холодная осень. И тот патриотический экстаз, со дня убийства крон-принца, в котором пребывала страна уже три месяца («Даешь славянское единство!»), не остудили даже эти неожиданные холода. Тогда российская публика думала, что к весне все кончится. Но, как оказалось, три кровавых, тоскливых года ожидали Европу, после которых рухнули две империи.

Первой пала Российская. Революция Февральская 1917 года, потом Октябрьская, наконец, Брестский мир с Германией. Следом наступил черед Австро-Венгрии, треснувшей по будущим границам Чехии и Словакии, Австрии и Югославии, Венгрии и Польши.

Будущей Чехословакии, рожденной на руинах империи австрийских Габсбургов, повезло. Ее духовным и политическим вождем стал профессор Масарик. Его стараниями без восстаний и революций родилось государство, послушное победителям в той войне – Англии и Франции. Но его же стараниями была закручена и пружина Гражданской войны в революционной России. А когда энергия ее иссякла и в Европу хлынули российские эмигранты, он приютил их в Праге, нашел место для жизни и образования эмигрантской молодежи и научных занятий русским интеллектуалам, с мыслью о том, что они будут работать для России и в конце концов вернутся туда, когда власть большевиков падет. А когда через несколько лет стало понятно, что этого не свершится, он желал, чтобы эти интеллектуалы думали, как приручить красного левиафана к европейским ценностям, к идеям панславизма.

Томаш Гарриг Масарик – личность незаурядная. Родился в рабочей семье. Отец – словак, мать – немка, и появившееся 7 марта 1850 года на свет дитя унаследовало, как показало время, славянскую широту с немецким упрямством. И география университетов, в которых учился Томаш, будто шла на поводу у такого характера – это университеты Брно, Вены, Лейпцига. Способен, умен, широк в мыслях, хитер, расчетлив – говорили о нем. В 32 года приняли его на должность профессора Пражского университета. Читал он тогда курсы философии, социологии, истории. Свободно владел четырьмя языками, в том числе русским. Докторскую диссертацию защитил по теме «Самоубийство как социальное явление». Потом он написал несколько книг по истории философии, в том числе и о русской философии, по социологии национальных движений с экскурсом в историю.

Масарик всерьез размышлял о возможностях создания единого государства чехов и словаков. Себя он видел идейным вдохновителем этого процесса. Вдохновение его питалось чувством патриотизма, шедшего от литературы и искусства. В начале 1900-х годов он основал «Атенеум» – журнал литературы и критики, который скоро стал влиятельным научным изданием. Его читали и в политической контрразведке, что обслуживала австро-венгерскую монархию. А Чехия и Словакия тогда были частью этой монархии во главе с императором Францем Иосифом. Читать читали, а с выводами не спешили. Вероятно, в ожидании более радикальных выражений на страницах издания.

Вот принципы, которые Масарик тогда провозглашал и которым следовал: «Патриотизм истинный не может основываться на подделке», «великое не может быть великим, если оно лживо», «политику следует подчинять принципам гуманизма». Прагматик, он приспосабливал эти принципы к обстоятельствам. Иначе он не был бы политиком и не стал бы первым президентом Чехословакии.

В сорок один год профессора выбрали депутатом парламента австрийских земель. Выступал он блестяще – витиевато и остроумно. И нельзя было упрекнуть его за грубые, вульгарные выражения – их не было, а были, хотя и изворотливые, но умные, оснащенные аргументами, выросшими из знаний.

Став депутатом, Масарик все чаще задумывался о технологиях создания суверенного государства чехов и словаков. Только грянувшая война открыла пути для самоопределения – одной из таких технологий. И Масарик живо ухватился за эту возможность.

Но он понял и то, что его высказывания и суждения скорее всего обернутся проблемами, контрразведка перейдет от наблюдения к действиям. И он едет в Швейцарию, потом – в Италию, Великобританию и Францию. И везде страстно и умело будет убеждать правительства и общественность этих стран в необходимости появления независимой, суверенной Чехословакии, что должна вырасти на руинах имперской Австро-Венгрии.

Конечно, Англии, Франции и России была на руку идея самостоятельного государства Чехословакии, выпавшей из состава империи, с которой они воевали. Поэтому они так энергично поддерживали организационные хлопоты Масарика в формировании Чехословацкого национального комитета в Париже, своего рода правительства будущего чехословацкого государства. Но по мысли Масарика, желательно, да и важно, чтобы правительство, хотя и будущего государства, имело уже сейчас свое войско. Тогда с ним станут считаться, с ним будут сотрудничать. И эта мысль его тоже была понятна в столицах стран Антанты.

Но профессор отличался не только производством идей, ему свойственно было и искусство их воплощения.

Агент в стране большевиков

Больше всех чехов и словаков в австро-венгерской армии сражалось на русском фронте. И пленено их там было немало. Вот из этих людей и можно было сформировать национальное чехословацкое войско, которое сражалось бы на стороне России против Германии и Австро-Венгрии за свободу Чехии и Словакии. Примером был русский экспедиционный корпус, воевавший на Западном фронте, где уже к началу 1916 года собрали полк из пленных австрийских славян и назвали его Русским легионом.

Чехи и словаки, плененные на Восточном фронте, концентрировались на Украине. И Масарик направляется в Киев. Осилил он дальний путь – из Парижа, через Швецию, Финляндию – в Петроград, а оттуда в русскую древнюю столицу. На киевскую землю он вступил в августе 1917 года, окрыленный расположением Временного российского правительства. Его поддерживал сам Савинков, военный министр в этом правительстве.

Борис Викторович Савинков, к тому времени уже бывший деятель партии социалистов-революционеров, по прежним делам – отчаянный боевик, стрелявший в царских сановников и генералов, человек решительный, но рефлексирующий по поводу места своего в истории, позер, упивающийся фразой и позой, – был взят Керенским в правительство для военных дел.

Масарик имел с Савинковым встречу перед отъездом в Киев, после которой тот отдал необходимые распоряжения о вооружении и снабжении будущих чехословацких легионов. Довольный Масарик по приезде в Киев создает филиал Чехословацкого национального комитета и активно берется за формирование чехословацких частей. И в октябре 1917 года генерал Духонин, начальник штаба при верховном главнокомандующем Керенском, подписывает приказ о создании Чехословацкого корпуса из трех дивизий.

И здесь надо сказать о той встрече, что была у Масарика, когда он останавливался в Петрограде, направляясь в Киев. Он встречался с Сомерсетом Моэмом. Да, да, будущим классиком английской литературы, а тогда, летом 1917-го, – агентом английской разведки. Вот что Моэм написал спустя десятилетия в своих автобиографических заметках.

«Я вернулся в Америку, а вскоре затем меня направили с секретной миссией в Петроград. …Я был нездоров. …Рентген подтвердил, что у меня туберкулез легких. Но я не мог упустить случая пожить, и, как предполагалось, довольно долго в стране Толстого, Достоевского и Чехова. Я рассчитывал, что одновременно с порученной мне работой успею получить там кое-что ценное. … Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком, направлявшим деятельность около шестидесяти тысяч своих соотечественников в разных концах России. Ответственный характер моей миссии приятно волновал меня. Я ехал как частный агент, которого Англия в случае чего могла дезавуировать, с инструкциями – связаться с враждебными правительству элементами и разработать план, как предотвратить выход России из войны и при поддержке Центральных держав не дать большевикам захватить власть»[2]2
  Моэм С. Подводя итоги / Пер. с англ. М. Лорие. М.: Астрель; Владимир: ВКТ, 2012. С. 208–209.


[Закрыть]

В том плане по устранению правительства Керенского, что разработал к концу октября 1917 года Сомерсет Моэм, ведущая роль отводилась чехословацким частям. Вероятно, об этом у него и шел разговор с Масариком. План, разработанный Моэмом, был принят в Лондоне, но так и не осуществился, хотя в нем предусматривалось и выступление чехословаков, и русских военных, и правых эсеров во главе с Борисом Савинковым. И виной всему, по мнению Моэма, оказалась неспособность действовать участников планируемого переворота. Огорченный Моэм высказался об этом без церемоний: «Бесконечная болтовня там, где требовалось действовать; колебания; апатия, ведущая прямым путем к катастрофе; напыщенные декларации, неискренность и вялость, которые я повсюду наблюдал, – все это оттолкнуло меня от России и русских»[3]3
  Там же. С. 209.


[Закрыть]
. Тут он Толстого, Достоевского и Чехова не вспоминает, и большевиков тоже, которые как раз оказались деловыми людьми, лишенными апатии и вялости.

Когда в России грянула социалистическая революция, части корпуса сражались с германцами на Юго-Западном фронте. В январе 1918 года Масарик объявил, что Чехословацкий корпус является автономной частью чехословацкой армии во Франции. После этого, по сути, профессор стал «политическим» главнокомандующим рожденного чехословацкого войска.

В марте 1918 года Россия подписывает с Германией так называемый Брестский договор и выходит из войны. Франция и Англия пережить этого не могут. Они разрабатывают планы удушения российской революции, чтобы вернуть Россию в лоно войны. Ибо кто лучше России может перемалывать армии немцев и австрийцев во имя интересов союзников.

В этих новых обстоятельствах Чехословацкий корпус, теперь как часть французской армии, должен воевать на Западном фронте на стороне Франции. Но на этот фронт добраться не просто. Немцы согласно Брестскому договору с Россией стоят на Украине и в Белоруссии. Для корпуса путь один – через Сибирь во Владивосток, и кружным путем в Европу.

Этот вопрос нужно решать уже с советским правительством. И Масарик, как политический командующий корпусом, заручившись поддержкой Франции и Англии (из Парижа он едет в Лондон, где проводит консультации), приезжает в марте 1918 года в Россию. Официально – как лицо, радеющее за судьбу корпуса, неофициально – как своего рода эмиссар Антанты, радеющий за свержение большевистской власти.

Советское правительство готово помочь эвакуации корпуса через Владивосток при условии сдачи оружия, кроме необходимого для несения караульной службы. Масарик соглашается. (Но потом чешские командиры распорядились большую часть вооружения спрятать.) После встречи с председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов депутатов трудящихся, большевиком Яковом Свердловым, Масарик отправляется в Москву, чтобы встретиться со старым знакомым – Борисом Савинковым.

В поезде с ним происходит забавная история. Вагон профессору попался не общий, а еще с прежних времен «господский», и в купе у него оказался один попутчик. Бывший офицер, судя по следам от срезанных погон. Звание не назвал, но по манерам можно было догадаться – не ниже полковника. Разговаривали мало, осторожничали. Масарик читал «Бесов» Достоевского. Незаметно заснул. А утром не мог найти книгу. На вопрос: «Чего потеряли?» – иронично ответил: «Бесов потерял, не с кем будет бороться». Пока умывался, книжка нашлась. Оказывается, завалилась под ковер. Отдавая ее Масарику, попутчик без всякой иронии сказал: «Нашел я вам “Бесов”, борьба продолжается». И оба, усмехнувшись, посмотрели друг другу в глаза. Купейная мизансцена оказалась провидческой.

Второго и пятого марта 1918 года Масарик тайно встречается с Савинковым в Москве, в гостинице «Националь». Там профессор снимает номер. А этажом ниже был номер, в котором 3 марта поселился Яков Свердлов. Он приехал в Москву, чтобы сделать ее новой столицей России и организовать в ней работу советского правительства во главе с Лениным, которое 9 марта должно прибыть из Петрограда. И на фоне этой сутолоки проходят встречи Масарика у него в номере «Националя» с Савинковым.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное