Эдуард Фукс.

История нравов. Буржуазный век



скачать книгу бесплатно

Тот же сотрудник газеты описывает нам и то, что происходило в квартирах безработных. Из целого ряда описаний выбираем два наиболее ужасных: «Потом мы посетили жену ирландца, работавшего на верфях. Исхудалые дети ухаживали за ней. Они выглядели так, как будто сами нуждались в материнском уходе. Девятнадцать недель вынужденного бездействия довели их до такого состояния.

Она заболела от недоедания и лежала одетая на матрасе, накрывшись куском ковра, так как все постельное белье было в закладе.

Рассказывая горестную историю прошедших дней, мать стонала, как будто потеряна вся надежда на лучшее будущее. Когда мы вышли из дома, к нам подбежал молодой человек, прося заглянуть к нему и сделать что-нибудь для него. Молодая женщина, двое хорошеньких ребят, куча закладных и совершенно голая комната – вот все, что он нам мог показать».

Что эта ужасающая массовая нужда, становившаяся в эпохи кризисов уделом всех слоев рабочего класса, в среде известных групп, и, конечно, прежде всего в среде рабочих, занятых в домашней промышленности, длится хронически, что нужда этих последних продолжается и ныне, несмотря на все гуманитарные фразы, в этом должно было признаться даже английское правительство. Свою предпринятую уже на рубеже XX века анкету относительно так называемой «потогонной системы» верхняя палата вынуждена была резюмировать следующим образом: «Едва ли возможно преувеличить это зло! Заработка низших слоев рабочих едва хватает, чтобы хоть как-нибудь просуществовать. Рабочий день так продолжителен, что жизнь рабочего превращается в одну беспрерывную каторгу, жестокую и часто вредящую здоровью. Царящие здесь гигиенические условия вредны не только для рабочего, но и для общественной жизни, в особенности в портновском ремесле, где заразные болезни так легко передаются через платье, изготовленное в пропитанных заразой мастерских. Мы делаем эти замечания в полной уверенности в их правдивости и считаем себя обязанными выразить свое удивление тем мужеством, с которым эти страдальцы переносят свою судьбу. Мы не преувеличиваем вовсе с целью вызвать сострадание к ним».

Приведенные до сих пор факты и документы, свидетельствующие о «приобретениях» рабочего класса в век промышленного переворота и индустриального развития, мы заимствовали из истории Англии потому, что, как уже упомянуто, Англия раньше других стала типической страной капитализма, а не потому вовсе, что таких явлений не было в капиталистическом развитии других стран. Передовая нация всегда показывает отставшим их собственное будущее. Фарисеям-шовинистам следовало бы поэтому быть поскромнее. Несколько фактов о положении немецких рабочих пусть подтвердят эту мысль. Мы преднамеренно возьмем примеры из новейшего времени. Статистические данные для Вены 90-х годов XIX столетия выяснили, что «из ста портных от болезни легких умирало семьдесят два». В одном сообщении берлинских прачек, относящемся к тому же времени, говорится: «Одна прачка сообщает, что раньше она шила на машинке дамские жакетки, но заболела от работы.

Теперь она делает петли в мужских рубашках, получая за дюжину 15 пфеннигов. В зависимости от количества заказов ее недельный заработок колеблется между 3 и 4 марками».

Бывший пастор Гере опубликовал в 1906 году брошюру об изученных им условиях жизни и труда кустарей Рудных гор. Из нее мы узнаем следующие цифры о заработке домашних работников. Семья, занятая производством детских игрушек, состоящая из мужа, жены и в среднем двух или трех детей, зарабатывает 350, в лучшем случае 400 марок. Ткачи и прядильщики – 400 или 480 марок, гвоздари – от 450 до 500 марок. Заметим здесь в скобках, что 51 процент всего прусского населения имеет ежегодный заработок ниже 900 марок.

О жизни, которую вынуждены вести кустари Рудных гор, Гере сообщает: «Нужда, никогда не прекращающаяся нужда – вот естественное последствие жалких условий труда для этого несчастного, бедного населения. В год они зарабатывают 350 – 400 марок, другими словами, в день 1 марку и 7 пфеннигов. А семья – заметьте – часто состоит из более чем пяти голов. Часто на долю каждого члена семьи приходится не более 20 или 30 пфеннигов. Этими деньгами приходится оплачивать жилище, одежду, отопление, освещение и прежде всего питание! Кто сам не видел своими глазами этой жизни, тот не поверит. И, однако, эти люди справляются с такой нелегкой задачей. Только не спрашивайте: как? Это возможно лишь при самой скудной пище. Главные ее предметы: хлеб, льняное масло (не маргарин, который для них слишком дорог, и уж конечно не масло), кофе (само собой понятно, цикорий, а не аравийский) и картофель. Картофель их главная пища. Его едят за ранним завтраком, за обедом и ужином. Главная кулинарная задача жен кустарей, занятых производством детских игрушек, состоит в том, чтобы с неослабевающей изобретательностью придумывать все новые картофельные блюда, дабы сделать картофель вкусным и сносным для стола малотребовательных желудков дорогой семьи. Мясо едят только в исключительных случаях и, разумеется, очень небольшими порциями. Не брезгуют они и кониной. Чаще позволяют себе роскошь покупки селедки. Селедку поэтому называют карпом Рудных гор».

Эти данные подтвердил потрясающим описанием один бедный ткач в собрании, о котором говорил пастор Гере: «Мы, родители и дети, имеем только ту одежду, которая на нас. Недавно постучалась к нам в дверь коробейница, торгующая бельем и другим товаром. Она предлагала то одно, то другое, то и дело сбавляя цену. Мы – жена и я – качали головой, продолжая работать. „Или вам ничего не нужно?“ – спросила наконец торговка грубым голосом. „Мало ли нам нужно, милая! – воскликнула жена. – Нужны нам рубашки, кальсоны, юбки, чулки, полотенца, простыни, всего нам нужно, да нет у нас ни одного гроша, чтобы купить все это“».

Имейте в виду, вышеприведенный заработок кустарей Рудных гор относится не к середине истекшего столетия, когда выведенный из терпения народ сочинил стихи «Палачами являются господа Цванцигеры» (имя фабриканта), а к нашему времени. Еще в наши дни для тысячи семейств кустарей кусок колбасы из конины – настоящее лакомство!

Жилищные условия рабочих больших городов пусть иллюстрируют следующие цифры для Берлина. Из 757 тысяч квартир, зарегистрированных в 1910 году статистическим бюро, 218 тысяч состояли из двух комнат и кухни, 253 тысячи – из одной комнаты и кухни, 40 тысяч – из одной только комнаты, а 5 тысяч – из одной только кухни. Итак: 45 тысяч семейств в современном Берлине должны и ныне еще довольствоваться одной только комнатой, служащей самым разнообразным целям! Так как семья состоит в среднем из пяти человек, то, безусловно, недостаточны и квартиры, состоящие из двух комнат и кухни. Другими словами: более 2/3 берлинского населения (515 тысяч из 757 тысяч хозяйств) ведут еще и в наши дни жизнь, недостойную человека.

Что делается в пролетарской квартире, видно из следующего описания в статье «Зарисовки швейного производства в Гамбурге», помещенной в профессиональном печатном органе портных, в номере от 24 октября 1896 года: «Во дворе на улице Нидерн живет рабочий, работающий на один из первых модных магазинов. Если вы хотите посетить его квартиру, то вы должны сначала пройти узкий полутемный коридор, приблизительно десять метров длины, у входа с улицы он имеет в ширину один метр, в середине 86 сантиметров. Из коридора вы выходите в маленький двор, где находится знаменитый гамбургский дом-задворки. Узкая крутая лестница ведет к лежащей в первом этаже квартире. Лестница настолько крута, что необходимо быть при восхождении очень осторожным, иначе можно легко расшибить колени о ступеньки. Еще опаснее спуск. По словам рабочего, они уже давно привыкли, что дети при этом непременно падают. Когда вы войдете в квартиру, вашим глазам предстанет картина нищеты. Обстановка самая бедная, какую только можно себе представить. Правда, квартира состоит из трех помещений, громко названных комнатами. Комната, служившая мастерской, была занята рабочим столом, машиной и шкапом, оставлявшими свободного места, едва достаточного для двух человек. В другой комнате стояли старый диван, служивший также постелью, комод, стол и пара стульев – для большего числа уже не хватало места. Третья „комната“ не имела окна, была совершенно темной, получая воздух и свет из соседней. Она служила спальней и была так мала, что совершенно заполнялась двумя постелями. Вся квартира была так низка, что среднего роста мужчина мог без труда коснуться потолка. Семья, обитавшая в этой квартире, состояла из шести человек: отца, матери и четверых детей. Как красиво звучит в статистической таблице фраза: „Квартира из трех комнат в первом этаже“. Но и здесь не все то золото, что блестит».

Если тем не менее позволительно утверждать, что под влиянием роста и силы их организаций экономическое положение рабочих повсюду постепенно улучшилось в сравнении с их положением в дни детства капитализма, то, с другой стороны, необходимо заметить, что в таких странах, как Испания и Италия, лишь сейчас вступающих на путь современного товарного производства, господствуют пока допотопные, ужасные формы массовой нужды.

В Испании, например, еще и теперь тысячи людей ночуют из года в год в пещерах, то есть в квартирах, которые беднейшие из бедных вырыли себе при помощи куска железа из песка и камня в окружающих города холмах и горах. Подобные пещеры встречаются в огромном количестве под Мадридом и в других местах. В своей цитированной выше книге Бернальдо де Кирос так описывает эти пещеры, их «роскошь», а также грозящие обитателям опасности: «Главное место этих пещер находится ныне в Матане дел Принсипе Поп, на склоне, ведущем от пустынного и дикого Пассо дель Рейдо возвышенности Аренерос. Там толпа босяков и скитальцев, юных гольфос, бродяг, нищих и проституток поточили поверхность горы, чтобы выстроить себе свои пещеры. Существует два вида пещерных построек: спальня и собственно пещера. Последние иногда так просторны, что могут вместить дюжину и больше людей. Для их постройки, требовавшей немало терпения, гольфос пользовались ложкой или куском олова. Некоторыми такими пещерами, начинающимися от стены квартала, способными вместить целое капральство, они очень гордятся, как шедеврами инженерного искусства. Есть, однако, и немало пещер, разрушенных людьми или стихией.

В этих пещерах можно найти все нужное для жизни: циновки, посуду, даже книги из босяцкого быта. Мы нашли там „Бандитов королевы“ Кондо и Саласара и „Хосе Мариф эль Тельпрапилье“ Фернандеса и Гонсалеса. Впрочем, этому факту не следует придавать особого значения, так как эти книги читаются охотно и простонародьем. У входа в пещеру находится очаг. Здесь стряпают, чистят кухонную посуду и совершают туалет.

Две большие опасности грозят пещерным людям: оползни и наводнения. С ужасом вспоминается смерть „царицы гольфос“, случившаяся вследствие оползня вблизи тюрьмы Модело. Во время страшных ливней опасность сбивает с толку даже храбрейших. С горных вершин низвергаются вниз настоящие потоки, заполняя все дыры, и спастись можно, только скатываясь вниз. Впрочем, это лишь редкие и короткие эпизоды в жизни пещерных людей. В продолжение скольких ночей находит здесь убежище жалкая толпа, живущая в беспорядочном смешении полов и возрастов. Часто заполнены даже отверстия для воздуха, устроенные каким-нибудь начитанным жильцом, узнавшим, сколько кубических метров воздуха нужно, чтобы человек мог дышать».

Путешествующему по Испании иностранцу показывают обыкновенно только пещеры, где ютятся цыгане в Гранаде, да и то обычно лишь ту, где живет цыганский атаман, а эта последняя устроена так, чтобы поразить и выжать как можно больше денег из туристов, и не дает поэтому настоящего представления не только о «пещерах», но даже и об обычных жилищах цыган. При всем том обитатели этих пещер достойны во многих отношениях зависти по сравнению с пролетариатом, втиснутым в узкие и грязные кварталы, насыщенные всевозможными болезнями и отчаянием. Кто, прогуливаясь по улицам Барселоны и Мадрида, заглянет в эти жилища, тот в самом деле бросит взгляд в глубочайшую пропасть нужды.

Как ни ничтожна испанская промышленность, она для женщин и детей настоящий ад. А самый ужасный ад зияет на самом юге Испании, в Андалусии, именно на знаменитой государственной фабрике сигар в Гранаде. Осуждены на вечные муки здесь пять тысяч работниц, las cigarreras, из которых каждая старается изо дня в день скрутить три тысячи сигар. Взорам посетителя этой большой фабрики предстанет ужасающая картина. В узком тоннеле длиной в пятьсот футов сидят четырьмя рядами работницы, тесно прижатые друг к другу, склонившись над столами, где лежит табак. В одном этом тоннеле работают полторы тысячи работниц, столы покрыты многими тысячами фунтов табаку и нет никакой вентиляции, пропускавшей бы свежий воздух.

Датский романист Мартин Андерсен-Нексе нарисовал недавно в книге, описывающей его путешествие по Андалусии, очень наглядно картину этого ада, в котором томятся гранадские женщины – и дети, так как рядом со многими женщинами стоит колыбель, где спит или играет их ребенок. Бедная испанская работница не в состоянии отдать свое дитя кому-нибудь на попечение и потому берет его с собой на фабрику, где оно дышит не солнечным светом, а едкой табачной пылью.

Нексе говорит по этому поводу: «Вот стоит прямо перед нами, почти спрятанная за столами – ужели это правда? – деревянная колыбель. Ее качает бледная женщина с белыми пластырями на висках против головной боли. Коричневая табачная пыль покрывает ее волосы, ложится на белые пеленки и образует круг около раздувающихся ноздрей ребенка. А ребенок спит себе спокойно, несмотря на шум и отравленный воздух. На его щечках играет даже легкий румянец. А судорожно сведенные черты лица матери то и дело пронизывает улыбка, точно яркое солнце осветило кричащим светом белую стену.

Вдоль тоннеля стоят еще и другие колыбели – около сорока. В некоторых дети сидят и играют с табаком, словно уже принимаясь за работу. Я склоняюсь над одним из младенцев, который начинает беспокоиться. Какая-то женщина говорит: „Не узнаешь собственного отца“. Все разражаются хохотом, мать на мгновенье внимательно смотрит на меня и качает с улыбкой головой.

Есть ангелы, живущие в разреженном эфире, есть бактерии, способные существовать только в глубочайших клоаках. Но обладает ли какое-нибудь другое существо такой жизнеспособностью, как человек?

Вот здесь сидят в самой антигигиенической обстановке три поколения женщин и поочередно укачивают четвертое. Нам показали четырнадцатилетнюю мать, протягивающую грудь своему кричащему первенцу, и стошестилетнюю старуху, проработавшую на фабрике последние восемьдесят лет».

Вот несколько десятков документов, показывающих, во что капитализм превратил для рабочей массы идеи гражданской свободы и всеобщего счастья, которые должны были стать действительностью вместе с падением феодализма. Можно было бы привести их тысячами. Ибо в этом и заключается сущность капитализма – а ныне он проник и в самые захудалые уголки, – что наряду с колоссальными богатствами он создает и массовую нищету, нищету в таких размерах и такую безысходную, равной которой еще не бывало в европейской истории. Нужда перестала быть единичным явлением, она стала отныне явлением типическим, неотвратимой судьбой для большинства людей.

Консервативные противники буржуазной эры в тысячах картин изобразили ужасы французской революции, чтобы вызвать отвращение к порожденному ею общественному порядку. Нет сомнения, буржуазное государство родилось из крови, крещение его было настолько кровавым, что новое общество чуть не захлебнулось в крови. Предки наших крупных промышленников, коммерции советников и банковых директоров были не очень щепетильными людьми. И, однако, только невежды или лицемеры могут приходить в «крайнее возмущение» при виде таких ужасов. Все ужасы французской революции, вместе взятые, оказались детской игрой по сравнению с неслышными убийствами, совершенно беспрепятственно совершенными в продолжение десятилетий развивавшимся капитализмом.

Гильотина поглотила в общей сложности около 5 тысяч жертв, а современный капитализм, современные колоссальные богатства выжаты из страдальческой жизни и смерти четырех пятых всего человечества.

Развернутая картина была бы, однако, недостаточно полной, даже больше, она была бы, безусловно, неверной, если бы мы дали приспешникам феодализма возможность с фарисейской гордостью противопоставить промышленному развитию идиллические отношения, характерные будто для земледелия.

Если мы назовем положение сельских рабочих столь же безысходным, а не каким-нибудь более мрачным эпитетом, то такая характеристика будет лишь самой мягкой, какую можно сделать. Здесь жилищные условия также служат уже сами по себе достаточно ярким доказательством. Жилищные условия сельских батраков просто не поддаются описанию.

Приведем лишь три коротенькие, но более чем красноречивые иллюстрации, заимствованные из уже цитированной анкеты д-ра Гентера, относящейся к 1866 году.

Вот пример, касающийся Беркшира: «Дом сдан за 8 пенсов (в неделю); длина 14 футов 6 дюймов; ширина 7 футов; высота кухни 6 футов. Спальня без окон, печи, дверей, единственное отверстие ведет в коридор. Сада нет. Здесь недавно жил отец с двумя взрослыми дочерьми и сыном-подростком. Отец и сын спали на постели, дочери в коридоре. У каждой родился ребенок, когда семья жила здесь, одна из дочерей, впрочем, разрешилась от бремени в работном доме, после чего вернулась».

О Бедфордшире говорится: «Посетили 17 квартир, из них только в четырех более одной спальни, но и эти четыре были переполнены. На односпальных постелях спали трое взрослых с тремя детьми и замужняя чета с шестью детьми».

О Бекингемшире, где как раз царила эпидемия скарлатины, говорится: «Молодая, заболевшая лихорадкой женщина спала в одной комнате с отцом, матерью, незаконным ребенком, двумя молодыми людьми, ее братьями, и двумя сестрами, каждая из которых также имела незаконного ребенка, в общем 10 человек. Несколькими неделями раньше в этом помещении спали 13 детей».

И это вовсе не исключения. Анкета д-ра Гентера изобилует подобными примерами. Подобные факты можно было бы привести и о Германии.

Раз помещик-аграрий предоставляет сельским батракам лишь столько воздуха и пищи, чтобы они не околели, то нет ничего удивительного, если он заботится об их просвещении лишь настолько, насколько это в его интересах. Доказательством может служить речь, произнесенная одним депутатом-аграрием на одном остэльбском собрании против открытия гимназии в деревне.

«Вы, – говорил депутат, – хотите воспитать поколение, которое стало бы нравственным, трудолюбивым и деятельным. Мысль почтенная. Я же не держусь того мнения, будто экономическая мощь народа обусловливается возможно более высоким уровнем образования. Некоторое образование, конечно, необходимо, но слишком большое образование вредно (смех). Как только молодой человек пройдет классическую школу, он проникается ненавистью к физическому труду. В особенности это бросается в глаза нам, сельским хозяевам. Как только работник умеет складывать три да пять, он уже не хочет работать. Начальная школа должна собственно сообщить детям все необходимые сведения. Раз человек, вынужденный существовать физическим трудом, знает Закон Божий, умеет считать, читать и писать, то он так же хорошо проживет свой век, как и образованный. В деревне нужна физическая работа. И я не вижу, почему человек, предназначенный для физического труда, должен отягчать свой мозг знаниями. Он гораздо счастливее, если не знает всей этой премудрости.

Единственное средство против разнузданности молодежи – порка. На учителя, отодравшего как следует ученика, доносят, и потому учителя относятся к таким озорникам равнодушно. Раз исполнительной власти будет дано право энергичного вмешательства, то нам не будут нужны никакие школы. Я остаюсь при своем мнении: миром правит Бог, а людьми дубина».

Эта аргументация ничего оригинального не представляет. То старый рецепт всех тех, кто провозглашает высшим созданным Богом законом, что одни родятся со шпорами, а другие – с седлами на спине. И потому этот рецепт всегда звучал одинаково. В том и заключается ценность приведенной речи, что она культурный документ. Ее преимущество перед другими аналогичными документами состоит лишь в ее недвусмысленной ясности и в новейшей дате.


Логика современного капиталистического развития привела к тому, что идея перекинулась в свою собственную противоположность не только в области политики и экономики, но и в сфере половых отношений.

Необходимо уже здесь показать на нескольких характерных примерах, во что развилась вышеописанная буржуазная половая идеология, любовь-страсть, кульминирующая и исчерпывающаяся в единобрачии. Хотя все эти вопросы будут рассмотрены в дальнейших главах подробнее, все же необходимо сделать несколько предварительных кратких замечаний, так как только из противоречия между первоначальной половой идеологией пионеров буржуазного общества и фактическими половыми отношениями можно вывести сущность капиталистической морали, которую нам и предстоит вкратце охарактеризовать в конце этой главы.

Противоположность, в которую очень быстро превратилась первоначальная идеология буржуазии в области половых отношений, может быть сжато определена так: нет такой формы разврата, нет такой половой извращенности, с которыми мы не встретились бы в период господства буржуазии. Как бы черным по черному вы ни изображали специфические формы разврата, никогда вы не изобразите их достаточно черными. И это одинаково приложимо к обоим полюсам общества, к верху и к низу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9