Александр Дюма.

Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Часть пятая



скачать книгу бесплатно

– Боюсь? Нет… конечно нет.

– Но вы не хотите ее?

– Монсеньер, вы смеетесь надо мной, – отвечал Ванель. – Какому советнику парламента не хотелось бы быть генеральным прокурором?

– В таком случае, господин Ванель… раз я вам говорю, что должность будет продаваться…

– Вы утверждаете, монсеньер?

– Все вокруг говорят об этом.

– Не могу поверить, что это возможно; никогда человек не бросит щита, которым он защищает свою честь, состояние и жизнь.

– Бывают иногда сумасшедшие, которые мнят себя выше всех неудач, господин Ванель.

– Да, монсеньер, но такие сумасшедшие не совершают своих безумств в пользу бедных Ванелей, какие есть на свете.

– Почему же?

– Потому, что Ванели бедны.

– Действительно, должность господина Фуке может стоить дорого. Что бы вы заплатили за нее, господин Ванель?

– Все, что у меня есть, монсеньер.

– Сколько именно?

– От трехсот до четырехсот тысяч ливров.

– А должность сколько стоит, по-вашему?

– Самое малое полтора миллиона. Я знаю людей, которые предлагали миллион семьсот тысяч ливров и не убедили господина Фуке. А если бы случилось так, что господин Фуке все-таки захотел бы продать свою должность, чему я не верю, несмотря на то что мне говорили…

– А, вам что-нибудь говорили! Кто?

– Господин де Гурвиль… господин Пелиссон, так, в разговоре.

– Ну а если бы господин Фуке захотел продать?..

– Я все равно не мог бы купить его должность, так как господин суперинтендант продал бы только за наличные деньги, а ни у кого нет готовых полутора миллионов.

Кольбер остановил советника нетерпеливым движением руки и снова погрузился в размышления.

Видя серьезное выражение лица хозяина и его желание продолжать разговор на эту тему, Ванель стал ждать решения, не смея сам вызвать его.

– Объясните мне хорошенько, – сказал Кольбер, – все привилегии, связанные с должностью генерального прокурора.

– Право обвинения всякого французского подданного, если он не принц крови; право аннулирования всякого обвинения, направленного против каждого француза, кроме короля и принцев. Генеральный прокурор – правая рука короля и принцев. Генеральный прокурор – правая рука короля, карающая виновных, а также гасящая факел правосудия. Таким образом, господин Фуке может сопротивляться королю, подняв против него парламент; поэтому король не будет бороться с господином Фуке несмотря ни на что, если желает, чтоб его указы вступили в законную силу без возражений. Генеральный прокурор может быть и очень полезным, и очень опасным орудием.

– Хотите быть генеральным прокурором, Ванель? – спросил вдруг Кольбер, смягчая голос и взгляд.

– Я? – воскликнул Ванель. – Но я уже имел честь доложить вам, что у меня для этого не хватает миллиона ста тысяч ливров.

– Вы возьмете в долг у ваших друзей эту сумму.

– У меня нет друзей, богаче меня.

– Вот честный человек! – воскликнул Кольбер.

– Если б все так думали, монсеньер!

– Достаточно, что я это думаю.

И в случае надобности я буду отвечать за вас.

– Берегитесь, монсеньер! Вам известна пословица?

– Какая?

– Кто отвечает, тот и платит.

– Уверен, до этого не дойдет.

Ванель встал, взволнованный предложением, так внезапно сделанным человеком, к словам которого серьезно относились даже самые легкомысленные люди.

– Не смейтесь надо мною, монсеньер, – сказал он.

– Нам необходимо торопиться, господин Ванель. Вы говорите, что господин Гурвиль вам говорил о должности господина Фуке?

– Да, и Пелиссон также.

– Вполне официально?

– Вот их слова: «Члены парламента честолюбивы и богаты; они должны были бы сложиться и предложить два или три миллиона господину Фуке, своему покровителю и солнцу».

– А что вы сказали?

– Я сказал, что, со своей стороны, дам, если понадобится, десять тысяч ливров.

– А, вы, стало быть, тоже любите господина Фуке! – воскликнул Кольбер, взглянув на Ванеля с ненавистью.

– Нет. Но господин Фуке наш генеральный прокурор, он влезает в долги, он тонет, мы должны спасти честь нашей корпорации.

– Вот почему господин Фуке будет в полной безопасности, пока он занимает свою должность.

– Тут, – продолжал Ванель, – господин Гурвиль добавил: «Принять милостыню господину Фуке унизительно, и он от нее откажется; пусть парламент сложится и достойно купит должность своего генерального прокурора, тогда все будет хорошо, честь корпорации будет спасена и гордость Фуке также».

– Ну что ж, это выход.

– Я тоже так подумал, монсеньер.

– Так вот, господин Ванель: вы тотчас отправитесь к господину Гурвилю или господину Пелиссону; знаете ли вы еще какого-нибудь друга господина Фуке?

– Я хорошо знаю господина де Лафонтена.

– Лафонтена-стихотворца?

– Да, он писал стихи, посвященные моей жене, когда мы еще были в хороших отношениях с господином Фуке.

– Обратитесь к нему, чтоб получить свидание с господином суперинтендантом.

– С удовольствием. Но как быть с деньгами?

– В назначенный день и час у вас будут деньги, не беспокойтесь.

– Монсеньер, какая щедрость! Вы затмеваете короля. Вы превосходите господина Фуке!

– Одну минуту… не злоупотребляйте словами. Я вам не дарю миллиона четырехсот тысяч ливров. У меня есть дети.

– О, сударь, вы мне их даете в долг – этого достаточно.

– Да, я их вам даю в долг.

– Требуйте от меня любые проценты, любые гарантии, монсеньер, я готов, и даже когда ваши требования будут удовлетворены, я повторю, что вы превосходите королей и господина Фуке в щедрости. Ваши условия?

– Вы будете отдавать мне долг в течение восьми лет.

– О, прекрасно!

– Вы закладываете самую должность.

– Превосходно. Это все?

– Подождите. Я оставляю за собой право перекупить у вас должность за цену на сто пятьдесят тысяч ливров больше, чем та, которую вы заплатите, если вы не будете в исполнении этой должности следовать интересам короля и моим предначертаниям.

– А-а! – произнес слегка взволнованный Ванель.

– Разве в моих условиях есть что-нибудь, что вам не нравится, господин Ванель? – спросил холодно Кольбер.

– Нет, нет, – живо ответил Ванель.

– В таком случае мы подпишем договор, когда вы захотите. Бегите теперь к друзьям господина Фуке.

– Лечу…

– И добейтесь свидания с суперинтендантом.

– Хорошо, монсеньер.

– Будьте уступчивы.

– Да.

– И как только сговоритесь…

– Я потороплюсь заставить его подписать соглашение.

– Ни за что этого не делайте!.. Ни в коем случае не заикайтесь о подписи, говоря с господином Фуке, ни даже о честном слове, слышите? Вы все погубите!

– Как же быть, монсеньер? Это слишком трудно…

– Постарайтесь только, чтоб господин Фуке согласился… Идите!

III
У вдовствующей королевы

Вдовствующая королева была в своей комнате во дворце с госпожой де Мотвиль и сеньорой Моленой. Король, которого ждали до вечера, так и не пришел. Королева в нетерпении несколько раз посылала узнавать, не возвратился ли он. В любую минуту могла разразиться гроза. Придворные кавалеры и дамы избегали встречаться в приемных и коридорах, чтобы не говорить на опасные темы.

Принц, брат короля, утром отправился с королем на охоту. Принцесса сидела у себя, дуясь на всех. Вдовствующая королева, прочитав молитвы по-латыни, говорила о хозяйстве со своими двумя подругами на чистом кастильском наречии. Госпожа де Мотвиль, прекрасно понимавшая этот язык, отвечала по-французски.

Когда три женщины исчерпали все формулы скрытности и вежливости, чтобы дойти до утверждения, что поведение короля убивает королеву, вдовствующую королеву и всю его родню; когда в изысканных выражениях призвали все проклятия на голову мадемуазель де Лавальер, вдовствующая королева закончила эти жалобы и укоры словами, вполне соответствовавшими ее мыслям и характеру.

– Ах, дети, дети! – сказала она по-испански.

Глубокие слова в устах матери; слова ужасные в устах королевы, скрывавшей удивительные тайны в глубине своей опечаленной души.

– Да, – отвечала Молена, – дети, для которых мать жертвует всем.

– Которым, – продолжала королева, – мать пожертвовала все, что могла…

Она не докончила фразы. Когда она взглянула на портрет бледного Людовика XIII, ей показалось, что снова в тусклых глазах ее супруга появляется сердитый блеск и гнев раздувает его тонкие ноздри. Портрет оживал. Он не говорил, а грозил. Глубокое молчание последовало за словами королевы. Молена начала рыться в большой корзинке с лентами и кружевами. Госпожа де Мотвиль, удивленная молнией взаимного понимания, которая одновременно сверкнула в глазах королевы и ее наперсницы, опустила скромно глаза и, стараясь не видеть, вся обратилась в слух. Она услышала только многозначительное «гм», которое пробормотала испанская дуэнья, эта воплощенная осторожность. Она поймала также вздох, вырвавшийся из груди королевы. Тотчас она подняла голову и спросила:

– Вы страдаете, ваше величество?

– Нет, Мотвиль. Почему ты спрашиваешь?

– Ваше величество застонали.

– Ты, пожалуй, права, да, мне немного нездоровится.

– Господин Вало здесь поблизости, кажется, у принцессы: у нее расстроены нервы.

– Серьезная болезнь! Но господин Вало напрасно ходит к принцессе, совсем другой врач вылечил бы ее…

Госпожа де Мотвиль еще раз удивленно подняла глаза на королеву.

– Другой врач? – спросила она. – Кто же?

– Труд, Мотвиль, труд… Ах, если уж кто болен, так это моя бедная дочь.

– Вы также, ваше величество.

– Сегодня я себя чувствую лучше.

– Не доверяйтесь самочувствию, ваше величество.

И, как бы в подтверждение слов госпожи де Мотвиль, острая боль ужалила королеву в самое сердце, она побледнела и откинулась на спинку кресла, чувствуя накатывающую дурноту.

– Мои капли! – вскричала она.

– Сейчас, сейчас! – отозвалась по-испански Молена и не торопясь подошла к шкафчику из золотистой черепахи, вынула из него хрустальный флакон и, открыв, подала королеве.

Королева несколько раз сильно вдохнула и прошептала:

– Вот так меня и убьет Господь. Да будет его святая воля!

– Не умирают от боли, – возразила Молена, ставя флакон в шкаф.

– Вашему величеству лучше теперь? – спросила госпожа де Мотвиль.

– Да, лучше.

И королева приложила палец к губам, чтоб ее любимица не проговорилась о только что виденном.

– Странно, – сказала после некоторого молчания госпожа де Мотвиль.

– Что странно? – спросила королева.

– Ваше величество помнит тот день, когда впервые появилась эта боль?

– Я помню только, что это был грустный день, Мотвиль.

– Этот день не всегда был грустным для вашего величества.

– Почему?

– Потому, что двадцать три года тому назад в этот же час родился ныне царствующий король, прославленный сын вашего величества.

Королева вскрикнула, закрыла лицо руками и на несколько секунд погрузилась в раздумье.

Было ли то воспоминание, или размышление, или новая боль?

Молена кинула на госпожу де Мотвиль почти свирепый взгляд, так он был похож на упрек. И достойная женщина для успокоения совести собралась было расспросить ее, когда вдруг Анна Австрийская, поднявшись, сказала:

– Пятое сентября! Да, эта боль появилась пятого сентября. Великая радость в один день, великая печаль – в другой. Великая печаль, – добавила она совсем тихо, – это искупление за великую радость!

И с этого момента Анна Австрийская, как бы исчерпав всю свою память и разум, снова стала непроницаемой, молчаливой, глаза у нее потухли, мысль рассеялась и руки повисли.

– Надо ложиться в постель, – сказала Молена.

– Сейчас, Молена.

– Оставим королеву, – прибавила упрямая испанка.

Госпожа де Мотвиль встала. Блестящие и крупные, похожие на детские, слезы медленно катились по бледным щекам королевы.

Молена, заметив это, пристально поглядела на Анну Австрийскую своим черным испытующим взглядом.

– Да, да, – сказала внезапно королева. – Оставьте нас, Мотвиль. Идите.

Слово «нас» неприятно прозвучало в ушах французской любимицы. Это значило, что будет происходить обмен тайнами и воспоминаниями. Это значило, что одно лицо было лишним в разговоре, вступавшем в свою интереснейшую фазу. И это лицо она, Мотвиль.

– Чтобы помочь вашему величеству, достаточно ли одной Молены? – спросила француженка.

– Да, – ответила испанка.

Госпожа де Мотвиль поклонилась. Вдруг старая горничная, одетая так, как одевались при испанском дворе в 1620 году, открыла дверь, без всякого стеснения подошла к плачущей королеве и придворным дамам и радостно воскликнула:

– Лекарство, лекарство!

– Какое лекарство, Чика? – спросила Анна Австрийская.

– Лекарство от болезни вашего величества.

– Кто его принес? – живо спросила госпожа де Мотвиль. – Господин Вало?

– Нет, дама из Фландрии.

– Испанка? – спросила королева.

– Не знаю.

– Кто ее прислал?

– Господин Кольбер.

– Как ее зовут?

– Она не сказала.

– Ее общественное положение?

– Она откроет его вашему величеству.

– Ее лицо?

– Она в маске.

– Посмотри, Молена! – сказала королева.

– Это бесполезно, – ответил вдруг решительный и в то же время нежный голос из-за портьеры, голос, от которого вздрогнули и дамы и королева.

В то же мгновение женщина в маске появилась, раздвигая занавес.

И раньше, чем заговорила королева, незнакомка сказала:

– Я монахиня из брюггского монастыря и действительно принесла лекарство, которое должно излечить ваше величество.

Все молчали. Бегинка замерла в неподвижности.

– Продолжайте, – проговорила королева.

– Когда нас оставят наедине, – сказала бегинка.

Анна Австрийская взглянула на своих компаньонок, и они удалились.

Тогда бегинка сделала три шага по направлению к королеве и склонилась в почтительном поклоне.

Королева подозрительно смотрела на эту женщину, которая, в свою очередь, смотрела на королеву блестящими глазами сквозь отверстия маски.

– Королева Франции, должно быть, очень больна, – сказала Анна Австрийская, – раз даже бегинки из Брюгге знают, что она нуждается в лечении.

– Слава богу, ваше величество не безнадежно больны.

– Все же как вы узнали, что я больна?

– У вашего величества есть друзья во Фландрии.

– И эти друзья вас прислали?

– Да, ваше величество.

– Назовите мне их имена.

– Невозможно и бесполезно, раз сердце вашего величества еще не разбудило вашу память.

Анна Австрийская подняла голову, стараясь под тенью маски и тайной слов открыть имя той, которая говорила с такой непринужденностью.

Потом, вдруг устав от любопытства, оскорбительного для ее обычного высокомерия, она проговорила:

– Сударыня, вы, вероятно, не знаете, что с царствующими особами не говорят в маске?

– Соблаговолите извинить меня, ваше величество, – смиренно ответила бегинка.

– Я не могу извинить, не могу простить вас, если вы не снимите маску.

– Ваше величество, я дала обет приходить на помощь опечаленным и страждущим, никогда не открывая им своего лица. Я могла бы облегчить ваши телесные и душевные страдания, но так как ваше величество препятствует мне в этом, я удаляюсь. Прощайте, ваше величество, прощайте!

Эти слова были произнесены с таким обаянием и почтением, что гнев и недоверие королевы исчезли, оставив лишь любопытство.

– Вы правы, – сказала она, – не следует страдающим людям пренебрегать утешениями, которые посылает им Бог. Говорите, сударыня, и, может быть, вам будет дано облегчить, как вы сказали, мои телесные страдания… Увы, я боюсь, что Бог готовит моей плоти жестокие испытания!

– Поговорим немного о душе, – сказала бегинка, – о душе, которая тоже страдает, я в этом уверена.

– Моя душа?..

– Есть разрушительные язвы, нарывающие незримо. При этих недугах кожа остается белой, как слоновая кость, на теле не проступают синие пятна. Врач, склоняющийся над больным, не слышит, как в мускулах, под потоком крови, скрежещут зубами эти ненасытные чудовища; ни железо, ни огонь не способны убить или обезоружить ярость этого смертельного бича; враг живет в мысли и разрушает ее, растет в сердце, и оно разрывается. Вот, ваше величество, язвы, роковые для королев. Не страдаете ли вы таким недугом?

Анна медленно подняла руку, такую же ослепительно белую и прекрасную, как во времена ее молодости.

– Недуг, о котором вы говорите, – сказала она, – неизбежное зло нашей жизни, жизни великих мира сего, которым Господь посылает тяжкое бремя. Когда недуг слишком тяжел, Бог облегчает нас на суде исповедальни. Там мы снимаем с себя бремя и тайны. Но не забывайте, что Господь соразмеряет испытания с силами своих грешных созданий, а мои силы не ниже моего бремени: для чужих тайн мне достаточно сдержанности Бога, для моих тайн мне недостаточно скромности моего духовника.

– Я вижу, что вы, как всегда смело, выступаете против ваших врагов, ваше величество, но боюсь, что вы недостаточно доверяете вашим друзьям.

– У королев нет друзей. Если вам больше нечего мне сказать, если вы чувствуете себя вдохновляемой Богом, как пророчица, удалитесь, ибо я страшусь будущего.

– А мне показалось, – сказала решительно бегинка, – что вы, скорее, страшитесь прошлого.

Она еще не окончила этой фразы, как королева, вся выпрямившись, воскликнула резким и повелительным голосом:

– Говорите! Объяснитесь четко, ясно, полно или…

– Не грозите, королева, – отвечала мягко бегинка. – Я пришла к вам, полная почтительности и жалости, я пришла к вам от друга.

– Тогда докажите это! Облегчите мои жестокие страдания, вместо того чтоб раздражать.

– Это легко сделать. И ваше величество увидит, друг ли я.

– Ну, начинайте.

– Какое несчастье случилось с вашим величеством за последние двадцать три года?

– Ах… большое несчастье: ведь я потеряла короля.

– Я не говорю о таких несчастьях. Я хочу спросить вас: после рождения короля… не причинила ли вам страдания нескромность одной вашей подруги?

– Я вас не понимаю, – отвечала королева, стиснув зубы, чтобы скрыть охватившее ее волнение.

– Я сейчас объясню. Ваше величество помнит, что король родился третьего сентября тысяча шестьсот тридцать восьмого года в одиннадцать с четвертью часов?

– Да, – пролепетала королева.

– В половине первого, – продолжала бегинка, – дофин[5]5
  Дофин – титул наследника королевского престола во Франции.


[Закрыть]
, уже помазанный архиепископом Мосским в присутствии короля и вашем, был провозглашен наследником французской короны. Король отправился в часовню старого Сен-Жерменского замка, чтоб прослушать Te Deum[6]6
  Те Deum – церковный гимн, начало католического благодарственного молебствия. Музыку к нему сочиняли многое композиторы; первоначально это был хорал.


[Закрыть]
.

– Все это точно, – прошептала королева.

– Ваше величество разрешились от бремени в присутствии покойного принца – брата короля, принцев крови и придворных дам. Врач короля Бувер и хирург Оноре находились в приемной. Ваше величество заснули около трех часов и спали приблизительно до семи, не правда ли?

– Совершенно верно, но вы мне повторяете то, что знают все так же, как вы и я.

– Я дохожу, ваше величество, до того, что знают немногие. Я сказала: немногие. Увы, я могла бы сказать: только два человека, так как прежде их было пять, но за последние несколько лет тайна стала еще более таинственной вследствие смерти большинства посвященных в нее. Король, наш господин, спит рядом со своими предками; повивальная бабка Перон умерла вскоре после него, Ла Порт уже забыт.

Королева открыла рот, чтоб ответить; под ледяной рукой, которой она проводила по своему лицу, она почувствовала горячие капли пота.

– Было восемь часов, – продолжала бегинка. – Король ужинал с большим аппетитом; вокруг него все было радостно – крики, полные до краев стаканы; народ вопил под балконом; швейцарцы, мушкетеры, гвардейцы бродили по городу, и их триумфально носили на руках пьяные студенты. От этих громких кликов народного веселья тихонько плакал на руках у своей гувернантки, госпожи де Гозак, дофин, будущий король Франции. Если бы он открыл глаза, то увидел бы в глубине колыбели две короны. Вдруг ваше величество пронзительно вскрикнули, и к вашему изголовью подошла Перон. Врачи обедали в отдаленной зале. Дворец был весь заполнен народом, в нем не было обычного порядка, не было ни охраны, ни часовых. Повивальная бабка, осмотрев ваше величество, вскричала, пораженная, и, обняв вас, измученную и обезумевшую от боли, послала Ла Порта сказать королю, что королева желает видеть его величество. Ла Порт, как вам известно, был человек хладнокровный и умный. Он не подошел к королю с видом испуганного слуги, чувствующего значительность и желающего напугать; впрочем, король и не ждал страшной новости. И вот улыбающийся Ла Порт остановился у кресла короля и сказал: «Ваше величество, королева очень счастлива и была бы еще счастливее, если бы могла увидеть ваше величество». В этот день Людо-вик Тринадцатый отдал бы свою корону нищему за приветствие. Веселый, легкий, живой, он вышел из-за стола и сказал таким тоном, которым мог бы сказать Генрих Четвертый: «Господа, я иду к жене». Когда он вошел к вашему величеству, Перон поднесла ему второго принца, такого же красивого и сильного, как первый, со словами: «Ваше величество, Бог не желает, чтоб французское королевство разрушилось».

В первую минуту король бросился к ребенку и воскликнул: «Благодарю тебя, Боже!»

Бегинка остановилась, заметив, как сильно страдала королева. Анна Австрийская, откинувшись в кресле, с опущенной головой и вперившимися в одну точку глазами, слушала не слыша, и ее губы конвульсивно дергались, как бы шепча молитву Богу или проклятие бегинке.

– Ах, не думайте, – воскликнула бегинка, – не думайте, что если во Франции только один дофин и если королева оставила этого ребенка прозябать вдали от трона, то она была плохой матерью. О нет!.. Есть люди, хорошо знающие, сколько слез она пролила; есть люди, которые могут сосчитать горячие поцелуи, которыми она осыпала бедное создание, утешая его в жалкой и потайной жизни, в силу государственной необходимости доставшейся в удел близнецу Людовика Четырнадцатого.

– Боже мой! Боже мой! – слабо прошептала королева.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное