Дрор Мишани.

Скрытая угроза



скачать книгу бесплатно

– Уснули.

– Ты уже сказал им, что она уехала?

– Да не так чтобы… Еще немного подожду.

– А чего ждать? Уж скажи, пусть привыкают.

Хаим промолчал.

– А как дома? Может, попросить Адину, чтобы пришла помочь?

Он сказал, что не надо. После очередной паузы мать спросила:

– А с воспитательницей Шалома ты еще раз поговорил?

Были дела, про которые Хаим молчал, чтоб не волновать ее. Но о стычке с воспиталкой он рассказал, и мать его поддержала, поняла, из-за чего он взорвался. А вот про муляж возле садика он не сказал ни слова. Знал: скажешь о таком – и она не заснет.

– Не успел, – ответил теперь Сара. – В садик почти опоздали.

– А ты спросил его, как сегодня было?

– Получше, – солгал Хаим.

– Вот видишь! Из-за того, что устроил скандал. Без скандалов не обойтись.

Про стычку в садике говорить не хотелось, и он сменил тему:

– Как дома, в порядке?

– Жарко. Не зайдешь закончить дворик до праздников?

На секунду в Хаиме поднялась злость на этот вопрос. Но он сдержался и бросил:

– В праздники зайду. Не нервничай.

– Спокойной ночи, – сказала его мать и повесила трубку.

* * *

Возле кровати валялось несколько книжек, которые он собирался прочесть, чтобы потом без сбоя почитать детям. Этак бегло, естественно. В начале года воспиталка спросила, читают ли они Шалому, и написала для Джени список книг, а продавщица в книжном магазине посоветовала купить, кроме этих книжек, еще две. Хаим усмотрел в вопросе воспиталки оскорбление, пренебрежение к их сыну и косвенно к нему самому. И этот вопрос, наверное, тоже сыграл роль в том, что он на нее наехал. Он не считал, что обязан читать Шалому книжки. Ему отец ничего не читал, и сам он никогда не читал Эзеру.

Одна из купленных книжек особенно привлекла внимание Хаима. Про мальчика, который ночью ходил по стенам. Судя по рассказу, мальчик после того, как его уложат спать, вставал с кровати, проходил по стенам комнаты и влезал в развешенные на них картины. Картины пробуждались к жизни, и главный герой сказки разговаривал с нарисованными на них персонажами. На картинке, украшавшей обложку, у идущего по стене мальчика была прямая спина и вытянуты вперед руки, как будто он шел во сне. Он был рыжеволосым, со светлокожим лицом. Не похож ни на одного из сыновей Хаима, и на него самого тоже не похож.

В прошлые ночи, без Джени, Хаим был почти уверен, что не проснется.

Он лег поздно и встал в четыре утра, чтобы не проспать. И, как и в отрочестве, в его комнате от одного дверного косяка до другого тянулась на высоте колена швейная нитка – чтобы проверить утром, выходил он ночью из комнаты или нет. Запереть дверь было нельзя из-за детей. С тех пор как Хаим познакомился с Джени, ночи у него были поспокойнее. Она спала чутко, и когда он вставал, просыпалась. Иногда это случалось с ним каждую ночь. Особенно когда он был поспокойнее. Когда день приносил доход. Джени ловила его и уводила к дивану в гостиной.

Включала телевизор – это помогало ему проснуться. Однажды она сказала, что как раз во сне он говорит очень много.

– И что же я говорю? – поинтересовался Хаим.

– Я не все понимаю, – сказала она. – Но болтаешь ты без умолку.

Кое-какие ее одежки все еще лежали на полках шкафа в спальне. Но большинства из них уже не было, как и двух больших чемоданов.

После полуночи, в последний раз заглянув в детскую, Хаим переоделся, выключил свет и задвинул жалюзи, оставив в окне щелку, потому что на улице вдруг поднялся ветер. Глубокая ссадина на лбу у Шалома затянулась коркой. Эзер уже не лежал на спине в той застывшей позе, в которой заснул. Он лежал на животе, утопив щеку в подушку, и снова показался Хаиму дитяткой. Оба сына были больше похожи на Джени, чем на него, но что-то в их лицах – что именно, Сара не мог сказать – было и от него.

С тех пор как они родились, Хаим все спрашивал себя, что о нем запомнят дети. Запомнят ли они его так, как он помнит своего отца? Сара надеялся, что с ним ничего не случится до того, как Эзер достигнет возраста, когда отец вписывается в память, потому что у него самого отец умер, когда он был ребенком, а может, потому что когда Эзер родился, ему уже было за пятьдесят. Хаиму хотелось, чтобы мальчик запомнил его человеком сильным, но не наводящим страх. И еще несколько месяцев назад он верил, что именно таким в его памяти и запечатлеется.

«Нет у тебя никакого первого папы. Я твой единственный папа на всем белом свете», – хотелось ему шепнуть Эзеру на ухо.

* * *

В ту ночь он не вставал – во всяком случае, из комнаты не выходил. Будильник прозвонил в четыре утра, и Хаим поспешно поднялся с постели. И в еле брезжущем с улицы свете проверил, на месте ли нитка, после чего включил на кухне лампу. В гостиной он свет не зажигал, чтобы не будить детей. Шалом лежал на краешке кровати, свернувшись, как улитка, а Эзер спал в той же позе, что и ночью, натянув одеяло до подбородка, как будто замерз.

Хаим оделся в темной спальне и побрился. Перед тем как взяться за работу, закрыл дверь в кухню, а затем поджарил на трех сковородах три обычные яичницы и три яичницы с петрушкой и укропом и выложил их у окна, чтобы остыли. Аромат кофе, который он сварил для себя, смешался с запахом жарки и ароматами утра. Потом Хаим разложил на столе ломтики сыра, а рядом с ними – подготовленные с вечера миски. В четверть шестого он осторожно открыл дверь квартиры, вышел и запер ее за собой. С минуту постоял снаружи, вслушиваясь, не проснулся ли кто из детей, и спустился к машине. Для этой проблемы тоже не было решения, и выхода Хаим пока не нашел. Он проверил, нельзя ли воспользоваться рассыльным, который будет поставлять булочки, но разница в цене оказалась огромной. Да и всей поездки в это время дня – десять минут. Хотя Хаиму и не нравилось запирать детей в квартире, это лучше, чем не запирать дверь вообще.

Так он и сделал в это первое утро без Джени.

Хаим доехал по Вайцману до Соколова, повернул налево и остановился на площади Струма. Несмотря на то что уже рассвело, улицы были пустынны, и, на его счастье, большинство светофоров мигали желтым. Все лавки на площади были еще закрыты, кроме «Пекарни Братьев». Хаим вошел туда с заднего хода, и его ноздри тотчас же наполнились запахом теста. Один из братьев-хозяев, заметив его, крикнул:

– Заказ Сары!

– Порядок, – ответил из внутреннего помещения рабочий.

Через минуту Хаим уже был в машине.

Все еще спало, и только его день уже начался. Эти моменты своей работы он любил даже больше, чем молчаливые вечерние часы. Дремлющие тротуары, на которых одни только голуби, кошки да уборщики улиц, и от них не услышишь ни слова. Хаим поехал по улицам Шенкар, Пихман и Баркат, после чего свернул на улицу Лавон и проехал мимо детсада.

Через два часа он приведет сюда Шалома, попытавшись избежать встречи с воспиталкой.

С той стычки, которая случилась на прошлой неделе, они и словом не обмолвились. Хаим входил в садик, стараясь не смотреть на воспитательницу, быстро проходил к шкафчику Шалома и клал в него сменные одежки, а затем торопливо прощался с малышом. Он и без того предпочитал не заходить в садик, не сталкиваться с молодыми родителями, в большинстве принимавшими его за дедушку.

Пощечина от того разговора все еще жгла его, как плевок. Да и все, что случилось дальше.

На этот разговор его толкнула Джени, хоть и знала, что он этого не хочет. Хаим смешался и с трудом пробормотал воспиталке, что мальчик боится ходить в садик и жалуется на то, что дети его бьют. Что жена находит у него под одеждой темные пятна и другие непонятные отметины. Что он вернулся домой с ссадиной на лбу. Разговор происходил утром, и в садике было полно родителей. Воспиталка встала в позу. Отказалась слушать. Уставилась на него с презрением, и он не сомневался, что это из-за его возраста и из-за того, как выглядят его дети, – к светлокожим небось отнеслась бы иначе! Она трещала более бойко, так что он совсем растерялся и ничего не ответил. Даже когда сказала, что его сын врет.

– В нашем саду дети не дерутся, – сказала воспитательница. По ее словам, царапину Шалом якобы заработал, потому что бесился и упал на деревянную тачку. – Если ваш сын жалуется, что дети его бьют, значит, он врет. – Заявила, как припечатала, давая понять, что разговор окончен.

Хаим увидел испуг в глазах стоящего рядом Шалома и попытался снова заговорить, но женщина взвилась – мол, некогда ей вести эти разговоры утром, на глазах у детей. Конечно же, она не хотела, чтобы это слышали другие родители, и увидев, что Хаим не унимается, закричала:

– Господин Сара, я вам ясно сказала, что этот разговор продолжать не готова! В нашем саду дети не дерутся, а если ваш сын жалуется на побои, может, вам стоит проверить самого себя и свою супругу и подумать, в чем дело?

Хаим не сдержался. Его прорвало, и он заорал, что заберет ребенка из этого сада. А она улыбнулась и сказала:

– Да бога ради! Думаете, что напугали?

Сара не сомневался в том, что Джени права и что их мальчишка воспитательнице ни к чему. Но другого детсада в районе не было, к тому же это был единственный детсад, который он мог себе позволить. Никто из родителей не вмешался – как ему показалось, из-за того, что и они предпочли бы, чтобы его сын испарился. Снаружи его охватили стыд и отвращение – в основном к самому себе, к тому, что, несмотря на эту стычку, он оставил там Шалома. Неужели сынок запомнит про него именно это? Малыш плакал, а Хаим пренебрег его слезами и ушел, передав его русской помощнице воспитателей. Она наклонилась к нему и утерла ему лицо своими ладонями. Вечером Сара сказал жене, что разговор получился удачный. И возможно, это был их последний разговор.

* * *

Когда в полшестого Хаим открыл дверь, оказалось, что дети его отстутствия не почувствовали и не проснулись. Он включил радио и нашел канал, где не было музыки. Из-за езды по улице Лавон, воспоминаний о стычке в детсаду и страхе, пробудившемся, когда он накануне увидел полицейскую машину, утро показалось ему сумрачнее обычного. Мужчина убавил звук и попробовал успокоиться, пока раскладывал булочки и наполнял часть из них салатом с тунцом, а часть – яичным салатом. Остальные булочки он намазал майонезом и засунул в них яичницы. Перед тем как завернуть булочки в пергаментную бумагу, украсил каждую ломтиками помидоров и огурцов и положил в пакет.

Шалом проснулся в полседьмого и пришел в кухню. Хаим посадил его на стул, и мальчик смотрел, как он убирает последние булочки, укладывает их плотными рядами в две картонные коробки.

Прошло несколько минут, пока малыш окончательно не очухался от сна и не спросил:

– Я в садик не иду?

– Идешь, – ответил Хаим. – И Эзер идет в школу, а я – на работу.

Мальчонка не заплакал. И больше не спрашивал про Джени. Сон пошел ребенку на пользу, он казался успокоенным.

– А почему сегодня садик не закрыт? – поинтересовался он.

Хаим не знал, что ответить. Он одел Шалома в своей спальне, а потом они вместе пошли в детскую, и мужчина открыл окно и раздвинул жалюзи. Свет залил Эзерову кровать. Его одежки лежали на полу, и Шалом, показав на них, сказал брату:

– Я могу помочь тебе одеться.

Эзер просыпался молча и медленно, и Хаим приказал ему поторопиться. На часах было семь. Шалом неотвязно следовал за братом, даже в ванную, когда тот чистил зубы.

Когда они сели завтракать, коробки с булочками уже стояли друг на друге в гостиной, а на кухне было чисто. Старший сын глядел на отца все так же настороженно – может, заметил, что тот малость осунулся? Они ели булочки с сыром и огурцом. И вдруг Эзер сказал:

– Знаешь, я один раз проснулся и зашел к тебе в комнату…

Хаим оцепенел. Утром нитка была на месте, натянута между косяками двери.

– Я, наверное, уже работал. В кухне проверил? Небось уже утро было? – спросил он.

– Нет. Тебя не было дома, – ответил Эзер.

Шалом уставился на отца вопрошающим взглядом.

– Я все время был дома, – сказал тот и тут же вспомнил про поездку в пекарню. – Это ты про утро? Когда на улице уже светло?

– Нет. Темно. Это было один раз.

Хаим продолжал жевать. Может, он все же просыпался ночью, сам того не зная? Но нитка-то не порвалась! И куда он пошел? Хотя продолжать думать об этом ему не хотелось. Все же он спросил Эзера:

– Ты перепугался, когда меня не нашел?

– Нет, – покачал головой его старший сын. – Первый папа ждал меня в гостиной.

Хаим не мог такого слышать. Встав со стула, он поставил тарелку в раковину, выключил радио и спросил Шалома, доел ли тот свой бутерброд, но Эзер все не унимался:

– Помнишь, что я сказал тебе вчера вечером?

– И что же?

– Что сегодня я расскажу тебе, кто потерял чемодан около садика Шалома.

Хаим повернул кран и занялся мытьем двух их тарелок. Про чемодан он со вчерашнего дня старался не думать.

– Я еще не могу сказать. Я поговорил с ним, и он попросил не рассказывать, – продолжал Эзер.

Мужчина включил струю посильней.

– А твой первый папа знает, кто потерял эту сумку? – спросил брата Шалом.

Эзер улыбнулся и с гордостью ответил братишке:

– Я тоже знаю. Потому что он мне сказал. И он велел не рассказывать тебе, потому что это страшный секрет.

Хаим без слов убрал со стола тарелку Эзера, хотя мальчишка еще не закончил есть и удивленно посмотрел на отца.

– Завтрак окончен, – сказал отец, – выходим. И с Шаломом, пожалуйста, не говори ни про первого папу, ни про чемодан. Довольно. Кончай.

С походом в садик он решил повременить и, как вчера, сперва отвезти Эзера в школу. Они с Шаломом попрощались с ним у входа и подождали рядом со сторожем, пока его большой ранец не исчез в дверях здания. Шалом махал братишке рукой, даже когда уже повернулся, чтобы уйти. Вскоре они с Хаимом вернулись на улицу Лавон, свободную для движения, где не было и намека на вчерашнюю заваруху.

3

Авраам официально приступил к работе и из-за нехватки кадров работал один.

Рано утром в понедельник он поехал на улицу Лавон, чтобы оказаться там в тот час, когда подкладывали муляж. В шесть часов сорок четыре минуты движение на улице было редким, да и прохожих встречалось мало. Тихая улица в тихом спальном районе. Солнце взошло с опозданием, утро было пасмурным. Молодая женщина гуляла с собачкой и курила. Какой-то подросток рано побежал в школу. Ни на ком не было ни темного тренировочного костюма, ни капюшона – ничего такого.

Рабочая гипотеза Авраама заключалась в том, что чемодан имеет к садику какое-то отношение и что расследование нужно производить быстро, потому что муляж взрывчатки был чем-то вроде предостережения перед более серьезным ударом. И единственным подозреваемым оставался Узан.

* * *

Первым сюрпризом была винная лавка. Примерно в половине восьмого прибыл полицейский из саперной группы – судя по снимкам, точно на то место, куда был подкинут чемодан. Чемодан этот нашли на тропинке, ведущей к боковому входу в дом номер шесть по улице Лавон: его спрятали в кустах. Тропинка вела к заднему двору, к детскому саду, но справа, на расстоянии примерно трех метров, в нижнем этаже дома номер четыре по улице Лавон располагалась винная лавка. И хотя боковую тропинку и эту лавку разделяла низкая каменная ограда, чемодан лежал ближе к лавке, чем к садику. Авраам поразился, что Сабан ничего ему про это не сказал. Инспектор спросил сапера, рассматривалась ли возможность того, что устройство подложили сюда как раз из-за лавки, и тот пожал плечами.

– Мы с чемоданом не беседовали. Нам сказали, что на Лавон, шесть, возле детсада, имеется подозрительный предмет, мы и обезвредили подозрительный предмет на Лавон, шесть, возле детсада. А дальше – работа ваша.

На снимках чемодана, сделанных перед тем, как его взорвать, было видно, что хотя его и спрятали в кустах, редкие ветки не смогли скрыть чемодан полностью. Если б соседка не заметила, как какой-то человек прячет его там, кто-нибудь из идущих по трипинке все равно его увидел бы.

На снимке чемодан выглядел старым. Старый, матерчатый, розовый с темно-зеленой ручкой.

Около восьми появились родители, катившие коляски по ведущей к детсаду тропинке, и Авраам зашел туда следом за ними. Впереди шел пожилой человек, и инспектору на минуту показалось, что тот прихрамывает на правую ногу, но, возможно, у него просто была тяжелая поступь из-за того, что он нес на руках ребенка. Воспитательница отказалась говорить с Авраамом и попросила прийти после обеда.

– Детям хватило вчерашнего испуга. Полицейские тут вовсе ни к чему, – сказала она.

Инспектор мог бы настоять, но уступил. Были в этой женщине упертость и агрессия, и она пробудила в нем какое-то беспокойство, смысл которого он понял только позже, в течение дня.

В ожидании, пока откроют винную лавку, Авраам опросил соседей, которых застал дома. Вопросы были все те же:

– Известно ли вам про какой-нибудь конфликт между одним из жильцов и воспитательницей детсада?

– Не было ли на вашей памяти какого-то необычного события, связанного с детсадом, расположенным в этом дворе?

– Случались ли здесь какие-то криминальные или другие разборки, о которых вы можете доложить?

– Не заметили ли вы человека, который вчера утром подбросил сюда чемодан?

– Не заметили ли вы пару дней назад подозрительного человека, слоняющегося возле дома?

К этим вопросам, составленным накануне вечером дома, Авраам добавил вопрос о винной лавке, о событиях, происходивших или не происходивших в ней в последние дни. Жильцы на все отвечали отрицательно, и на каком-то этапе полицейский сменил порядок вопросов. В конце опроса он показывал собеседникам фотографию Узана. Никто его не опознал – кроме одной жилички, матери четверых детей, живущей на втором этаже. Она уверяла, что в прошлом году не раз видела его возле дома и думала, что он отец одного из воспитанников детсада. Но как раз в последнее время женщина его на этой улице не встречала. Вчера уж точно нет – вчера она вообще проснулась после того, как чемодан взорвали. Инспектор записал ее имя в свою записную книжку.

В пол-одиннадцатого он вернулся в лавку «Вина города» и долго расспрашивал молодую продавщицу. Та сообщила, что хозяин появится лишь через два часа. Лавка открывается в десять, и когда обнаружили подозрительный предмет, там не было ни души. Они услышали об этом позже от одного из покупателей, и от хозяина тоже не будет никакой пользы, потому что раньше полудня его в лавке не увидишь. На витрине висели бумажные тарелки, на которых были тушью обозначены скидки на иврите и на русском. Авраам мог бы купить на Рош ха-Шана за 35 шекелей две бутылки чилийского красного и за 55 шекелей бутылку водки «Абсолют». Угрожали ли хозяину в прошлом, шантажировали ли его – этого продавщица не знала. Лично она в часы работы ничего такого не видела.

Инспектор пообедал в буфете с Элиягу Маалюлем. Тот все расспрашивал про помолвку с Марьянкой и про то, когда она приезжает.

– Она что же, увольняется там из полиции и приезжает к тебе сюда? – спросил Маалюль.

– Да. Что-то в этом роде. – Авраам кивнул.

Элиягу присвистнул:

– Непростое решение… И что же она тут будет делать? Начнет изучать иврит?

– Да еще не ясно. Приедет – будем думать.

Об Офере Шараби и о предыдущем расследовании они не говорили вообще. Авраам не знал, почему Маалюль не упоминает про отчет Иланы Лим – может, ему об этом вообще ничего не известно?

Опытный специалист по работе с подростками взглянул на него своими влажными, глубоко запавшими глазами, напоминающими ему отцовские глаза, и сказал:

– Ты не представляешь, до чего я за тебя рад, Ави. Ты выглядишь другим человеком, точно тебе говорю. И сразу, как она приземлится, приходите к нам на ужин.

Брифинги с координаторами разведслужбы ничего не дали, и у полицейского из оперативно-разыскного подразделения, приставленного хвостом к Амосу Узану, тоже не было никакой информации. Тот не покидал своей квартиры на улице Ха’Ционут, 26, до одиннадцати часов. По всей видимости, он пребывал в ней один. Потом Амос поехал на своей черной «Хонде Сивик» навестить мать в больнице «Вольфсон» и по пути нигде не останавливался. Он купил в больничной лавке газету и какой-то безалкогольный напиток и поднялся в онкологическое отделение. В руке у него была большая сумка, которую Узан захватил из дома, судя по всему, со сменой одежды и белья, и из больницы он все еще не выходил.

Авраам ждал в участке, у себя в кабинете, и колебался, стоит ли позвонить Илане. С самого его приезда они не виделись, а сейчас вот есть предлог для встречи. Можно было бы выяснить, что ей известно о шантаже и о рэкете в алкогольном бизнесе. Но вместо этого инспектор позвонил Марьянке. Ее мобильник сработал, но она не ответила.

Он включил компьютер, и с экрана на него посмотрел рассветный Брюссель – тот, каким Авраам сфотографировал его в день их первой встречи, когда Марьянка взяла его на прогулку по улицам города. Тогда он и не представлял, что этот город на целых три месяца станет ему домом. Что в эти три летних месяца он каждое утро будет просыпаться возле Марьянки, в спальне ее квартирки, глядящей окнами на маленькую площадь, в центре которой – почерневшая статуя бельгийского композитора, имени которого он в жизни не слыхивал. Уезжая к ней, Авраам записал в своей маленькой записной книжке ее адрес: «Площадь Альфреда Бувье, дом 6, квартира 5 (зеленая дверь, звонка нет)».

* * *

После обеда он вернулся к месту происшествия.

– Вам что же, больше нечего расследовать? И не пойму, при чем тут я, – сказала воспиталка, когда он вошел в детсад. – Я же вчера сказала полицейским, что ко мне это не имеет никакого отношения. И умоляла не являться среди бела дня, это пугает детей и родителей. Дети и без того всполошились, когда их утром привели, а войти нельзя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6