DOM.

Апокрилог. Посвящение



скачать книгу бесплатно

Простота – это залог просто, без прикрас, глубины, – уже подразумевающей «бездонность»; просто радости, – уже подразумевающей «искренность»; просто преданности, исключающей подставные, невнятные и юлящие эпитеты. Простота! – это чистота, невинность и искренность. Хватить разыгрывать сцены! – естественность, кроющаяся в простоте, всегда примагничивает любовь, которая звучит в её сути. Все искусственное – есть маска иллюзии! Простота всегда внушительнее и выразительнее звучит в просто «глубине», чем в «бездонной глубине», или в «настоящей преданности». У каждого из вас для подставного эпитета найдётся множество толкований, только вот корень истины не требует толкований, он один для всех (точно так же как и исход). Простота не претерпевает рефракций своего подлинного значения, ведь обитает глубже всех этих кривозеркальных отражений, – простота  это дно Космоса. Почему так бывает, что дно глубокого моря виднее дна мелководного озёра? Потому что глубина лежит на поверхности. Зато отражающая способность непобедимо выше именно у мелководного озёра, куда частенько заглядывают посмотреть на себя эпитеты, любуясь своей красотой и неповторимостью. Меньше рёбер – глубже дышится; проще система – счастливее жизнь.

Смотрю на них и улыбаюсь. Даже не ожидал, что марионетки смогут обрести самостоятельность и я буду наслаждаться концертом, не принимая в нём непосредственного участия. Ничего не делаю, а их становится всё больше… И вот эти марионетки превращаются передо мной в разноцветную радугу коктейлей: «Бермуды», «Кровавая Мэри», «Империал» и т. д., – явившись наполнителями черепных коробок восьми разных планет. Замаринованные и захмелённые марионетки. Но, позвольте, кто же наполнил эти, достойные похвал, безмозглые бокалы? Они. Они пьяны и пресыщены своим бессилием; они пьяны, – как анестезия от боли, выдуманной ими же; пьяны моими снами и знаками, которые я посылаю в каждую отдельную башку символами, способными заставить их отреагировать на меня, – зачастую используя приёмчики с запугиваниями. Только тогда их извилины начинают шевелиться; черепные коробчёнки затворяются; глазницы зашториваются и их попритухшие огоньки скрываются в корни пяток. Начинаются настоящие шаманские танцы; магические ритуалы дёргающихся анатомических скелетов. Тогда же они сцепляются руками между собой, и, задыхаясь, дают панического гогота (хохота) бессилия. А костёр в этом круге все возгорается и растёт; вот уже его языки облизывают – нежно обжигая – выбеленные косточки. На кого взгляд ни кинь, кругом один и тот же концерт; целый бар концертов. Под содроганиями мертвецов, моя старенькая танцплощадка заходила медленными блимканиями и переливами синего, красного и жёлтого. Двери заведения на засов. Огонь обращается в призрачный дымящийся фонтан, который, в свой черёд превращается в песочные часы. На подувядшие кости начинает капать дождём воск. Теперь они омыты и по ним сползает плотная восковая улитка.

Окончательно затвердевший воск останавливает их барахтанье с каменной твёрдостью. Из их черепков выдаётся фитиль, сквозящий через все позвонки; в момент окаменения костра, фитили загораются робким и нерешительным треском. Черепки медленно исчезают, сгорая замертво. Но за короткое мгновение, кости их стоп успевают въесться корнями в землю; когда же стопы окончательно догорают, корни пускают ростки, прорастая в дымящийся и бесплотный фантом, теперь пропитанный «неизвестным»; прорастают сквозь шейные позвонки, негибкий и отвердевший позвоночник, вдаваясь в разветвление рёбер. Круговорот не останавливается, – всему своё время и свои плоды, – а пока я аплодирую стоя! Я доволен своими куклами. Игра актёров искусна! Таков метаморфоз несуществующего мозга, однако успешно снаряженного атавистической грудой барахла, сбытого с минувших столетий. Как же приятно после такого представления посозерцать нечто отвлечённое и потянуть глинтвейн, грог, пунш… А когда все поутихнет; когда в отсырелые головы закатятся обратно белки глаз – под прикрытие занавешенных глазниц  я пошлю им сон смиренный… он должен быть таким, чтобы их пробудить как разрядом дефибриллятора; чтобы из глазниц, объятых беспросветностью, повылазила дюжина червей, изъевших движение жизни. Пусть, с затайкой дыхания, вылазят и смотрят, мрея своими мелкими испуганными глазёнками из-за слегка пришторенных глазниц. Позади  аспидная беспроглядность. Все они почивают в братском захоронении под мой ключ, но я и им оставил один, подумал, что так будет надёжнее, – если забуду, куда дел свой (память не к Аиду), – а заодно и посмотрю, к чему это приведёт. «По шпалам мчат они туда. Там белый свет, куда зовёт звезда; мосты сожгла и их вперёд пустила. Там смысла  космос есть, а не сплошная братская могила!»

Да, действительно, вы правы, — нехорошо устраивать мёртвым проверок, да плохим словом поминать…

Это испытание, которое и определит, достойны ли они такой чести быть свободными от моих глаз; пусть лишь подадут признаки самостоятельного шевеления, и я им помогу – в карман за словом не полезу! – приоткрою гробницу. Ну а дотоле, они  движимые червями останки  сливаются в тремор гниения и разложения жизненно важных органов. Какие-то черви предпочитают кровью облитое сердце, какие-то плевральные лёгкие, другие камнесодержащие почки и т. д.; одни кости лежат нетронуты. Прежде будут съедены глаза и сердце. Червяки-сердечники, как и все остальные, собираются в обособленные группы, и так как источник еды недолговечен, – а от поедания плоти земли вот уже ничего не осталось, – они принимаются со скабрёзной экзальтацией поедать своих товарищей.

Разражается смехотворная баталия между вражескими войсками разных групп. Что заставляет их враждовать, – кусок мертвечины? Знали бы они, что это нисколько не увеличит их шансы на жизнь, – и войны тому примером: что ешь, то и получаешь. Почему бы им не употреблять более питательную снедь, которая до сегодня остаётся нетронутой? Таким образом, я ещё раз утверждаюсь в мысли, что мои подопечные невысокого интеллектуального развития.

Тем временем эти несчастные гомункулы скрутились колёсами в своих машинах, уставившись в вычищенные лобовушки стёкол горящими стеклянными глазёнками, – даже трудно предположить, что они о чем-то могут думать в этот момент. Машина катит сама, – похоже, она поживее их; а может быть, под ней кроются сороконожистые лапки? Свысока мне кажется, что это передвигаются подкожные микрочипы; а эти микровирусы – в них сидящие, – как это ни парадоксально с их уровнем развития, – в качестве главных «заводил». Вы, наверное, думаете, что они невинно ползают под кожей своей планеты? Ещё бы! – у меня от них такая зудящая чесотка, что, только когда их накрывает ночь, я могу прийти в себя. Эти гады будто бы вживляются в меня! Иногда так хочется выловить их оттуда  к себе, как моллюсков из ракушки, чтобы их лопнуло давлением, точно прыщ. Но нет, я должен соответствовать своим свойствам и подавать пример, так что лучше буду действовать незаметно, без привлечения внимания, иначе эти нюни пустят сопли и растекутся, – вот скажите, зачем мне нужны сопли в коктейлях? Им будет достаточно и лёгкой встряски. А может просто вырубить сеть и посмотреть, как тогда запоют? Так и поступим.

Бу-у-уф! – и вся планета осталась обесточенной; шнур к кабелю обогрева пустых и непотребных глаз перерезан; в глазницах вновь, как когда-то, включились фары дальнего света. Замерли бамперные машинки в парке аттракционов, прислушиваясь к общему гудению, пока тихие шажки наблюдателя-сторожа медленно ковыляют в их сторону. Его последний обход завершён, и тут он  а ну в пляс! – облитый светом торшерных фонарей; пока никто не видит, он забирается в одну из машинок, и, воплотившись в ребёнка, с детским озорством жмёт на гудок.

Гомункулы замирают на своих позициях с содроганием пульса, – их наручники времени впервые дали сбой! Почему, – спрашивал я себя тем временем, – я этого раньше не сделал? То время, бывшее для них мотором слаженности и организованности  всей их сути – заглохло. Поредел запах кофе и табачный смог, – а зачем это теперь? Настало другое время: время избавиться от панцирей машин, объединиться и встать на ноги. Пока что они в прострации, – «где мы?», «кто мы?». Это самое время начать все за?бело.

Тем временем я наблюдаю за ними вблизи; даже пришлось немного отпрянуть от облака, чтобы не внести смуту своим присутствием. Мой коктейль, наконец, обзавёлся пузырьками газа, взбодрившись ферментацией. Кажется, в моём мини-баре наступил Хеллоуин, хотя это всего лишь одна черепушка загорелась жёлтыми озлобленно-испуганными глазницами. Вот они все выстланы черепками на барной стойке, покуда их продолжение уходит корнями глубоко в настил материи. Их черепки остаются чувствительными, – остальная же часть, точно под действием анестезии, не ощущается; при этом они даже не догадываются, что их руки до сих пор скреплены пожатием между собой начиная с самого зарождения их планет; с их рождения. Когда у одного меняются электрические импульсы колебания в костях, остальным тоже передаются через руки импульсы. Кажется, начинает пахнуть горелым, – да это же пожар! У одного из этой шайки загорелись дыбом вставшее волосы, а из челюсти, все причитающей немые «А, а, а» и «О-и-о-и» дымится адская вонь!.. Остальные, словно в подпитии от бесполезного источения электричества помешавшегося, танцуют в эпилептическом припадке, баламутя тишину эхом реверберационных зычных тресков. Я не знаю к кому бросаться, но по внезапному наитию хочу только одного – пресечь этому горящему че?рту голову, – пусть себе катится! а то, не случись, бешенство распространиться по цепочке. Ну а если, – думаю, – пожар и распространится, то тематическая вечеринка «К Аиду», издалека привлечёт внимание посетителей, что тоже дело хорошее; пускай идут. Затем я тотчас опомнился: а что будет потом, если все сгорит к Аиду? Нда-а, рано, рано ещё им туда!.. Когда кости будут изъедены червями, остатки и сами туда свалятся. Посему я решил предпринять щадящие меры: полил на беспокойную голову из чайника, в то время как водяной поток фильтровался сквозь его стиснутые крепкие зубы; сбрил под корень клок спутанно-вздыбленных волос, дабы предотвратить повторение возгорания, – да, такое случается от усиленных затяжек никотиновым мозгом. Просто они переволновались, — именно поэтому я в непрестанном поиске щадящего к ним подхода.

Таким образом, на этой планете впервые прошёл дождь, правда, с такой нахрапистой силой, что в долю мгновения, как только эта обильная струя хлынула из пожарного шланга чайника – враз обмыла рёбра мегаполисов; смог и запах кофе навсегда был прижжён в недрах атавистического мозга. Сухие тучи, доныне вечно закрывавшие небосклон их планеты, теперь, по вразумительным причинам, пропустили сменяющееся чередование цветных переливов на почерневшем полотне неба, – как видите, я успешно дебютировал умелым цирюльником! Может, я потому такой умелый, что в моих руках не шелестят банкноты? – я успешный банкрот, всеми забытый, – а желтопрессованные слухи обо мне  залог такого успеха. Конечно, весь антураж моего заведения – хлам и старье. Кто бы захотел пить из антикварных черепов всю ту абракадабру, в них замешанную? Их содержимое мне следовало бы слить на помойку ещё несколько миллиардов лет назад. Доныне, я был уверен, что они наполнены астроградным суслом, – как меня уверил мой поставщик отбросов промышленности; но как только оно пропало прежде, чем забродило, место уверенности заняло смутное сомнение. Во всяком случае, меня в этом убедил мой постоянный посетитель  добропорядочный зоил. При дегустации он уселся за стойку, и, словно мой давний друг по несчастью, выпил залпом по чарочке из каждого черепка, дабы ободрить и закалить вкусовые рецепторы перед поездкой в другие заведения. Напившись, он одурённым  да не охмелённым – обернулся на меня у входных дверей и разочарованной флегматичностью протянул: «А в ту, лысую, для вкусу добавь с горсть корицы и ванильного сахара и разугрей, – а то как сопли!». Я покорно исполнил просьбу, поставив башку нагреваться на маленький огонёк. «Всё-таки перестарался… — печально вывел я, помешивая, – кто ж знал, что тромбом отключения электропередач, я задену их главную артерию?»

Тем временем вопреки моим предположениям, горожане на Лысой планете нюхнули веселья… Рёбра-высотки всколыхнул прилив лёгочного бриза; запахло летом, какого здесь никогда не знали. Чуть ли не каждый ощутил некую внутреннюю тягу к познанию собственной души, – которая, к слову, начала свою историю с неоново-песчаного побережья детства, – одымлённого призрачным флёром дымки испарений на светло-сизом небе, – под мягкие и тёплые брызги выныривающих из воды дельфинов.

Дух Ребёнка  Мединит (так его зовут), наконец встал на ноги и без опоры на рёбра, сделал свои первые, самостоятельные шаги. Рёбра же покорёжились, истончившись без своих бессменных наполнителей – гомункулов, и с них медленно начали сползать жидкие камни рабства.

Довременно спохватившиеся правоохранительные органы, со своими замшелыми резиновыми дубинками, – которым тоже оказалось не под силу противостоять потустороннему посылу, – повылезали из своих машин и моментально их сигареты, – все ещё удерживаемые в клешнях рук в готовности вновь быть просунутыми между зубов, тронувшихся гниением, – вдруг задымились ароматом дамского флирта. С запозданием уловив нотки пьяняще-вишнёвого вкуса и вспыхнув с затяжной медлительной серьёзностью недоразумения, они стали на глазах расцветать, сменяя свой гранитный оттенок кожи на оттенок мягко-персикового цвета, спускающийся ниже от лица. Сигареты попадали из рук, словно последнее любовное письмо, опущенное в почтовый отсек; точно последний жёлтый лист ноября. Их веки обмякли, а суровый взгляд отошёл – опустившись к растроганной душе; глаза с детским восторгом, все ещё пребывающие в стадии метанедоумения, захлопали удлинившимися и овлажнившимися крыльями ресниц. Ах, как же здесь прекрасно!..

Мне же снились дети в баночке ещё горячего вишнёвого варенья. О, этот сладкий аромат, пьянящий аромат, он воодушевил меня надеждой, что мой клуб ещё просуществует, — найдётся «наш» клиент! Может, коктейль в черепке, вовсе не коктейль – а варенье? А варенье любят все, без исключения! Детская карусель с детьми поскакала резвыми оборотами; кони ожили и осёдланные, пустились во все бега. Я тут же проснулся, с ужасом вспомнив, что забыл выключить плиту, подогревавшую Лысую планету! Не одно так д… Замешкавшись, я скорее схватил сито и слил содержимое планеты, процедив от осадка. Затем процеженное ароматное зелье я поставил стыть на окно, а осадок вылил на помойку  за дверь.

Та склянка, в которую я перелил содержимое, была прозрачна; глаза гомункулов, в зените переноса, были распахнуты во всеведенье; в них, наконец, читалось подтверждение тому, что, прежде всего ими съедается не сердце, как думал я – а жизнь, – чтобы её, при случае, открыть открывалкой сердца. Все ошибаются, и в этом заключён рост и развитие. Они видели и верили виденному так, как будто все дружно переодели наизнанку свою телесную одежду, вывернув наружу «платоническую». Теперь они сгрудились в бинокль, микроскоп, лупу детально прозревающих и увеличительных глазных линз; их взору открылись мерцающие звёзды, падающие на стены отражением от подвешенного к потолку – дискобола, – те звёзды, которые развеваются блёстками в их тельцах.

Они наблюдали лучи разноцветных кластеров галактик, отражённых от подвешенного стробоскопа, сменявшиеся эклектической непредсказуемостью попурри сновидений, насыщенных витаминами, микроэлементами и фитонутриентами, которых им недоставало. Представьте их себе, пароксически обезумевших от полифонии чувств – восторга и страха единовременно. Все слилось воедино на какое-то секундное мгновение! Потом они увидели, как проходят между туманностей созвездий и планет, – не затворенная входная дверь, немного нанесла этого добра. Они только сейчас – с ужасом – осознали, что все бесконечно и в бесконечном имеет непрестанное движение. Здесь раздаются дивные звуки точно прибоя далёких волн, внезапно глохнущих; монотонные эховые прокачки отдалённого набата, – совершенно механические звуки.

Им посчастливилось целое бесконечное мгновение пребывать на вершине мира, в недрах спящего вулкана. Плавно и бесшумно продвигается в углубление подножия вулкана, во тьму – чёрная вода; над ними, словно некк вулкана, лежит моя рука, несущая их сквозь время и пространство. Однако, дело совершенно исключительное, когда я дозволяю своим звёздам и галактикам растрачивать энергию задаром; сейчас это несёт очень большие расходы, – нам нужны посетители! Только чем же мне их привлечь? Всем давно известно, что в салуне «Ясемь-ля» – делать нечего, да и напитками моими ещё никто не оставался доволен: кому-то остро до возгорания, кому-то сладко до остановки дыхания, кому-то горько до посинения… А кто теперь станет танцевать просто так: от самодостаточной захмелённости всепоглощающей цельности? Нет, я взорву этих негодяев! взорву своим МЕГА-миксом! Они у меня попляшут!.. Мой старый танцпол, наконец, встряхнёт своими запылёнными половицами. А пока что… нужно довести коктейли до кондиции.

От одиночества я вижу «их» в своих снах, и ничего не могу поделать; кто мне их присылает? Ну не я же о них думаю?! Какой же все-таки у них мирок… совсем микроскопический! Однако, какой плотный слой осадка там образовался, за недолгий срок его существования. Хочу кое-что вам разъяснить: в целях лаконичности и слаженности художественного повествования, я – всему меня окружающему, придаю преувеличенные размеры; я и сам, до некоторого времени, мог похвастать бесконечным размахом могущества и безграничности размеров; только (эту тему я разверну в дальнейшем) в какой-то кратчайший момент (с моей позиции пространственно-временного континуума), что-то пошло не так, и теперь я плаваю в своей безразмерной плоти – миниатюрным сгустком…

Слышу их разговоры и шорох деревьев… Кажется, я просто спятил, если способен все это слышать; слышать микробов! Нда… Сейчас эти черепки полны отравы; но, по наитию, если в каждый из них добавить недостающие компоненты, то может получиться что-нибудь интересное! Если смешать между собой все эти специи  горькие, острые, сладкие, – вышла бы полнейшая белиберда, похлеще любого черепка в отдельности. Мне бы тогда, скорее, вынесли приговор за убийство. Но потому как для меня является не просто целью, но жизненно важной потребностью раскрутить этот клуб, я химичить не стану, дабы его не задвинули на бесконечность. Что лучше: дрянной концентрированный напиток, либо разбавленный и дополненный сочетающимися компонентами? Я полагаю, вы бы предпочли первый? Не спорьте, природу не обманешь, – вы ведь пребываете в первом варианте; поверьте мне, я в этом деле знаю толк. Сам я склоняюсь ко второму, потому как выбираю прогресс и успех, – а не бессилие перед страхом и сумасшествие, – если, будем верить, я ещё не двинулся умом, поверяя микробов в личное. Ну да ладно… помещу-ка я теперь дуэт корицы и ванильного сахара, по рекомендации учтивейшего друга, в омовённый череп, обрётший боевое крещение…

Это было похоже на резкий спуск с самой высокой горки в аквапарке; на встряску, с которой болезнь Альцгеймера обрушилась обновлённым прозрением. Летишь вниз, в бездну; пролетаешь мимо рая и встряёшь ступнями в магму пекла, оставляя горящую рану слепка своих ног, отпечатывающихся на обратной стороне листа белой бумаги. И мир меняется, соответственно твоему осознанию. Сердце молотит с задыхающейся невнятностью содрогания, точно косноязычия минувших взглядов, отступающих от тебя на попятную и растворяющихся редким маревым последымьем. Теперь ты один, – безвозвратно оставленный и безнадёжно потерянный; брошенный нажитками прошлых убеждений, долго и мучительно сдавливавших твою шею.

В то время Мединит выборочно огораживал каждого микроба в отдельности, оставляя наедине с собой и осознанием. А сейчас и этого делать не приходится, они уже испытывают прозрение, причём все разом. Теперь им будет проще согласовываться между собой, потому что каждый вывернут душой наизнанку (это уже подразумевает доверие, понимание и принятие); лёгкие полны кислорода; желудок  неистощимым источником витаминов; сердце  гармоничным ритмом всех процессов организма. Согласованность  показатель уровня цельности, которая отвечает за единство. Черви не посмеют сражаться с армией, где предводительствует душа. Дух ребёнка окреп и посдобнел; теперь он сыт, спокоен и доволен. Если бы сейчас, в этот час, пробил гром курантов, колоколов или ещё чего-то, это бы явно встрепенуло жителей, как может тревожить страшный сон посреди ночи.

После генеральной мойки черепа, размочившей и смывшей грязь как перхоть с головы, гомункулы вдруг поняли, что на самом деле их мегаполисы (они как раз пробудились после сна, в нём прозрев)  обычные рёбра, изъеденные червями; теперь они боятся одного этого слова, заражённого брезгливостью. Однако в их памяти остались блестеть мириады бесценных самоцветов, блёсток, огней, туманов – и моя рука, в которой они запечатлели первый миг их осознанности; моя шейка руки и амниотическая жидкость стеклянной утробы, где летали эти ночные мотыльки. Ох, какой стыд! Я разговариваю с частичками ванильного сахара и корицы! Моя нездоровая фантазия когда-нибудь – так и знайте! – сведёт меня на Квазар. Хотя, с другой точки зрения, к чему эти сомнения и уныния? Может, когда-нибудь, я напишу о фантазии одиночества книгу и разошлю её во все далёкие галактики, и другие миры. Может быть когда-нибудь так случится, что кто-то с восторгом подбежит к заброшенному и скитающемуся по звёздной пыли, маргиналу, и, признав во мне автора, попросит автограф, – мол, «вы были правы в своём одиночестве, – оно открыло мне новое видение привычному».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное