Дмитрий Вилинский.

Перед облавой



скачать книгу бесплатно

Мою тройку он знал очень хорошо, а все-таки не утерпел, может быть по привычке, и, пожимая мне руку, проговорил: «Эх, злодей!» Я хорошо знал, что это относится единственно к моему кореннику, лошади действительно высоких статей, лошади, на которую давно зарится Леонид Петрович… «Ну, спасибо, что приехал, уж ты, братец, сам потолкуй с моими Немвродами, – говорил Шведов, – мое дело сторона… Здравствуй, Егор, здравствуйте, Гриша, волки есть, наверно, обратись к Григорию, он у нас всякому зверю голова, даром что грешок водится… Ну, да я ему приказал, чтобы завтра ни-ни… побожился, братец, ни росинки, говорит, не возьму… А, здравствуйте, м. С-в, я вас и не видал, – отнесся Шведов к Александру Андреевичу. На что Панков не утерпел возразить: „Слона-то и не заметил“. – Полно, ты, сорвиголова… Как же ваше здоровье, Александр Андреич?.. А коренник-то у тебя ничего, – обратился опять ко мне Шведов, – да и Егорка твой умеет товар лицом показывать. – Он еще раз покосился на мою тройку, которую кучер проезжал по двору, хлопнул по плечу Степана, вносившего ружья, проговорив: – А, и ты пожаловал, старая крыса», – и ввел нас в горницу.

Не первыми приехали мы к Шведову. Тут был уж и председатель уголовной палаты, и инвалидный начальник, и стряпчий, и завитой заседатель, и еще несколько чиновничьих физиономий из города, и одна вовсе незнакомая мне личность – с виду отставной кавалерист – саженный парень с огромными усами и очень приятным баритоном… Леонид Петрович вообще не имеет обыкновения знакомить своих гостей – я в нем уважал эту прекрасную черту, но тут он подвел меня к отставному лейб-гусару, бывшему сослуживцу своему, познакомил с Сергеем Николаевичем Добриным, прибывшим по какому-то делу к Шведову из Екатеринославской губернии. Добрин оказался прекрасным, образованным человеком без малейшей тени фатовства, и мы проболтали целый вечер, который уплыл как-то незаметно. На два столика играли в ералаш; Панков в 4 руки с Тосей разыгрывали сонаты и арии с большим чувством, мы с Добриным слушали и болтали о том о сем; Гриша мой в сотый раз пересматривал оружейную комнату князя, Александр Андреич, «приняв подобающий историку солидный вид», разрезывал и перелистывал французские журналы, а завитой заседатель разглядывал на стенах картины, попросив предварительно у Шведова позволения – тот даже удивился и не вдруг ответил.

Хорошо было гостям Леонида Петровича, хорошо потому, что каждый мог заняться чем только душа пожелает: хочешь в карты играть – играй, литературой заняться – читай либо картины рассматривай, а не то, кому желательно, – в особую комнату да и сосни на здоровье: придет время ужинать, разбудят.

К ужину, однако, все оказались налицо – будить никого не пришлось, и пора было подумать, что и отдохнуть необходимо часок-другой – нужно было пораньше встать и «устроить» облаву. С вечера еще я перекинулся несколькими словами с княжеским охотником стариком Григорьем, и так как Шведов просил меня быть распорядителем, то я приказал к 9 часам утра собрать всех стрелков и загонщиков не на месте облавы, чтоб не наделать шуму, а на дворе усадьбы; поручил Степану разбудить меня, не предполагая, что спать мне не придется, и мы всемером – Добрин, Панков, Александр Андреевич, Гриша, инвалидный майор и завитой заседатель, хотя последнего Панков пугал змеями и всякими нечистыми гадами, – отправились спать в большую садовую беседку; две сенных девушки, которых Егор же Панков чуть не уморил со смеху, навалили нам на полу груды свежего душистого сена, покрыли его коврами и свежим бельем, и мы расположились так, что «и рука, и нога отдохнет».

Добрин успел со всеми познакомиться, особенно понравился ему мой Гриша… Мы раздевались молча. Каждый, вероятно, думал о предстоящей облаве…

– Женщина, красота моя неописанная, – обратился Панков к рябоватой служанке, принесшей в графине воду, – соблаговолите насчет кваску, потому у меня этот барин (он указал на С-ва) часто животиком страдает, а гидропатией ни-ни-ни! Так уж удружи, радость моя, а я тебе за это завтра песню спою. – Рябая фыркнула и отправилась за квасом, а Егор обратился к Александру Андреевичу:

– Историк, а историк?.. Расскажи, душа моя, на сон грядущий, как ты волку становой хребет на ложе сломал… То бишь ложу на становом хребте… Да что это в самом деле, господа, завтра у нас облава, а мы просидели целый вечер и хоть бы словечко о ней промолвили… Вы, молодой человек, видели когда-нибудь диких зверей? – обратился он к заседателю…

– Я-с видел-с в зверинце только…

– Ну, завтра увидите в лесу, непременно увидите, и советую вам стать около Александра Андреевича, потому «на ловца и зверь бежит»…

– А вы всегда говорите, Егор Иванович, – отозвался Гриша, – что зверь бежит на ловца тогда только, когда ловец на хорошем лазу…

– Так, юноша, это верно, и мы с вами завтра станем именно там, где побежит зверь, и убьем зверя, если Александр Андреевич позволит, непременно убьем!

– Дай бог, – проговорил, вздыхая, мой Гришутка. Чтобы не проспать, он не разделся, даже не хотел снять сапог и раз по десяти приказывал всей прислуге разбудить его чуть свет.

– А племянник ваш страстный охотник, как вижу, – отозвался Добрин. – Гляжу я на него и вспоминаю свою молодость. Вы убивали когда-нибудь волков? – спросил он Гришу…

– Одного только, и то подраненного, – ответил ему Гриша. – А вы, Сергей Николаевич, в Малороссии живете, там, говорят, много волков, – продолжал он, – У нас есть учитель алгебры оттуда, говорит, что иногда ни прохода, ни проезда от них нет, даже в деревни, во дворы будто забегают…

– Много сказок рассказывают, – заметил Александр Андреевич.

– Нет, гг., это не сказки, я живу в Малороссии, волков там действительно гибель, а ваш учитель, Григорий Дмитрич, говорил вам правду. Вы себе не можете представить, гг. (Добрин приподнялся на локте), сколько там этого зверя! Есть местности, в которых никто не осмелится выехать ночью во время волчьей течки, дерзость их невероятна, я мог бы насчитать вам сотню примеров самого наглого нападения, да и сам не раз бывал у них в переделках…

– Расскажите, пожалуйста, Сергей Николаич, расскажите что-нибудь, а то спать уж поздно, – бросился к нему Гриша.

– Полно тебе вздор молоть, – оборвал я его, – Сергей Николаич, вероятно, устал с дороги, да и нам не мешает отдохнуть…

– Дядя, дядя… Ты вечно меня преследуешь, – встосковался мой баловень…

– Если я вам не мешаю, гг., то, пожалуй, расскажу кое-что Грише: бить волков и говорить о них – я готов во всякое время.

– Видишь, дядя, как добр Сергей Николаич, я к вам перелягу, – засуетился Гриша, – и буду потихоньку слушать…

– Ну, вы, юноша, можете слушать потихоньку, а мы все просим Сергея Николаича рассказывать громко… Так ведь, гг.? – Панков, сказав это, вскочил. – К черту сон и сновидения, будем внимать истине – слышь и разумей, историк! – И он сдернул с Александра Андреевича одеяло. – Проснись, золоторунный (Александр Андреевич был светлый блондин с вьющимися волосами), и повесь уши на гвоздь внимания, а потом и сам что-нибудь расскажешь…

– Прежде всего, гг., я вам должен сказать, – начал Добрин, – что вообще охота и в особенности на волков – болезнь моя; страсть эту я видно всосал с молоком матери… Я не могу хладнокровно относиться к волкам, я их заклятый, коренной враг, а вы увидите сейчас, права ли моя злоба на этого зверя…

Деда моего, отца моей матери, страстного охотника, искусал бешеный волк, и он умер в страшных мучениях… Покойный отец мой, тоже охотник, жестоко мстил им, и меня, 10-летнего мальчика, брал уже с собой на травлю и на облавы, всегда ставил вместе с собой и давал мне первый выстрел. Я не помню, чтобы ушел хоть один волк после его выстрела: он стрелял из дедовского двухствольного карабина пулями. Если случалось принимать волка из-под борзых, он с особенным восторгом всаживал по самую рукоятку широкий охотничий нож в горло полуживому, истерзанному зверю – я сначала дрожал при этих операциях, но отец натравил меня… Он перевел почти всех волков в окрестности… Но и его, как и деда, погубили водки… То есть его убили лошади, но причиной-то волки были… – Добрин на минуту задумался. – Да, все волки, все волки! – проговорил он задумчиво. – Однажды ночью в первых числах февраля мы возвращались с охоты от соседа помещика, мне было тогда 13 лет, тройка у отца была прекрасная, кучер надежный, и мы мчались стрелой, в широких санях наших лежали два двухствольных ружья и неизменный Девимовский карабин, ночь стояла морозная, лунная дорога шла лесом. Не доезжая верст трех до нашего имения (это было в Чер-гой губ.), отец заметил на опушке леса, как ему показалось, много срубленных пней; он обратился к кучеру: «А что, Остап, это ведь Поповщина?» (так называлась роща). «Поповщина, пане», – ответил тот. «А кто ж это ее так выголил», – рассуждал отец… Мы подъехали ближе: то были не пни, а стая волков штук в 15, если не больше; встревоженные колокольчиком, некоторые из них поднялись на передние лапы: видно было, как шерсть наежилась и серебрилась от луны. Мы проезжали шагах в 150 от них.

«Свят, свят, – прошептал Остап, стягивая вожжами оторопевшую тройку. – Не стрели, пан, не стрели, – шептал он скороговоркой, заметя, что отец схватился за карабин. – Не стрели – беда будет…» Но отец не слыхал его мольбы и проговорил только будто про себя: «Откуда это, господи!..» Почти одновременно щелкнули курки, выстрелы слились в один треск – два громадных волка опрокинулись, как подкошенные, тройка взвилась, и вся стая волков бросилась вслед за нами… Пока мы достигли до местечка, отец выстрелил по волкам из обеих двухстволок, и, когда один падал, вся стая бросалась и рвала его в куски – это, может быть, спасло нам жизнь. Мы помчались в улицу, разгоряченную тройку трудно было сдержать, со всего размаха сани закатились на повороте за уголки нас всех троих вышвырнуло вон… Мы с Остапом счастливо грохнули в снег, а отец ударился грудью о забор, два года чах и помер в чахотке. На другой день после нашего приключения, кроме клочков мяса, шерсти и крови, ничего не нашли на нашем пути, взяли только двух волков, убитых отцом около Поповщины, да еще одного отрыли собаки между полозьями под нашими санями – измятого и исковерканного, он еще дышал, и я тут в первый раз в жизни собственноручно разрубил ему топором голову… С тех пор я не могу видеть хладнокровно волков и сделался их наследственным врагом.

Вот какую они и со мной сыграли шутку. По смерти отца мать отвезла меня в Москву докончить мое домашнее воспитание, потом я поступил в полк и в девятнадцать лет, уже офицером, приехал навестить матушку. В бытность мою в Москве мне мало доводилось охотиться, но я постоянно стрелял из дедовского карабина, который и теперь мне служит, и так наметался, что на 150–200 шагов садил пулю в пулю. По прибытии домой знакомые места и лица пробудили во мне задремавшую злобу и, осведомись, что волки поразвелись, я, несмотря на просьбы матушки, почти каждую ночь ходил на приваду с одним стариком охотником; неудача выводила меня из терпения: в течение почти двух недель я не сделал ни одного выстрела.

В это время у нас гостил мой дядя с женой и двумя маленькими сыновьями. В день Крещения мать с гостями отправилась в город верст за 30, а я вечером зашел к нашему отцу Сергею и, возвратившись от него часов в 10, по деревенскому обычаю лег спать. Заряженный карабин постоянно стоял у меня в головах за кроватью… Не успел я задремать хорошенько, как мне почудился какой-то шум, гам, визг, рев – словом, такой хаос, что и представить трудно. Мальчик мой разбудил меня словами: «Паничу, волки на дворе». Я вскочил как ошпаренный и в одном белье, босиком, схватив карабин и накинув мимоходом на шею патронташ, выбежал на крыльцо… Представьте себе, гг., картину, два огромных волка в 10 шагах от крыльца старались перетащить через перелаз, за забор пойманную на дворе свинью: один держал ее за загривок, другой за заднюю ляжку. Свинья визжала благим матом, пронзительный визг стоном стоял в морозном воздухе и сливался с лаем нескольких сотен собачьих пастей по целому громадному местечку. Гончие мои ревели взаперти, но я впопыхах не догадался их выпустить и спешил спустить курки карабина… Курки щелкнули, но выстрела не последовало. Я продолжал взводить их и спускать, а выстрела нет и нет, да и не могло быть…

Между тем серые как ни в чем не бывало перетащили свинью за забор и поволокли ее по огороду к ветряной мельнице, за которой начиналось поле. Свинья уж не визжала, а только как-то глухо, болезненно хрюкала. Волки продолжали путь, я почти топтал их и продолжал щелкать курками об пустые цилиндры; наконец, опомнившись, взглянул на них – пистонов нет!.. Я вырвал из патронташа патрон с пистонами, к несчастию, он был заткнут бумагой, и я никак не мог ее вынуть окоченевшими пальцами… Я начал грызть патрон зубами, измял его совершенно и все-таки не добыл пистонов; сопутствуя таким образом волкам, я добрался до самой окраины поля, саженях в 200 от дома, и тут только пришел в себя; не далее как в 50 шагах 7 волков производили дележку, не обращая на меня ни малейшего внимания… Благоразумие взяло верх над горячностью, остуженною 17-градусным морозом, и я возвратился шаг за шагом в комнаты, стуча зубами от злости и холода. Волки свое сделали, но молодость взяла свое: я только сильно приморозил ноги и семь недель пролежал в жестокой горячке.

Впоследствии оказалось, что дядя мой из предосторожности от детей снял с карабина пистоны и забыл мне сказать об этом.

Так-то, гг., вот уже много лет преследую я своих заклятых врагов и не один десяток шкур снял с них, а они, вообразите, как будто щадят меня… Ну, что бы им стоило, в самом деле, в то время бросить на минуту свинью и навсегда покончить с врагом самым непримиримым, самым докучливым?

– Может быть, они вас и не заметили, занятые своим делом, – возразил Панков…

– Не заметили! – как-то насмешливо отозвался Добрин. – Так вот я еще расскажу вам, какая была со мной история несколько лет тому назад. Я был уже в отставке, жил в Киеве и часто охотился с легавой собакой. Поздней осенью с одним из моих сотоварищей по охоте Б. мы поехали за Днепр под село Гнедин пострелять на отлете бекасов и гаршнепов. День был серенький, густой туман висел в воздухе и свежил лицо чуть заметной влагой… Лучшей поры для охоты за бекасами трудно было ожидать.

В 9 часов утра разошлись мы с Б. в разные стороны с тем, чтобы к вечеру сойтись в известном месте, где осталась наша лошадь. Я вообще на охоте хожу скоро, бекасиные места с привольными крепями и ржавыми мочажинами так были обширны, что вскоре до меня едва-едва стали доноситься выстрелы товарища: он был счастливее меня, я же часа три ходил без устали, и нестомчивая сука моя сеттер нашла две пары гаршнепов. Никогда так не уставал я, как в то время, но все-таки упорно шел вперед, и наконец собака моя набрела на громадную высыпку. Охотились met, насколько припоминаю, в последних числах октября. – бекас был тяжел и смирен, как дупель, и в продолжение 3–4 часов я выстрелил около 60 раз и битком набил сумку; дичь стала попадаться реже, сумерки становились гуще и гуще, в нагоревших стволах моего ружья остался один заряд, и мне непременно хотелось убить им сорок восьмого бекаса; я усердно поощрял к поиску мою неутомимую собаку. Наконец она встала. Из-под кочки вместо ожидаемого бекаса вскочил русак; я пропуделял по нём в 10 шагах, обругался, раздосадованный и неудачей, и сигнальными выстрелами моего товарища, давно поджидавшего меня; мне непременно казалось, что именно эти выстрелы помешали мне убить русака… уж так всегда бывает с нашим братом-охотником.

Как нарочно, собака вновь сделала стойку, и я совершенно напрасно прикрикнул на нее: умное животное, сконфуженное, подошло к ногам. Я выбрался из крепи и пошел луговиной у опушки леса к лошади.

Стало значительно темнеть, заморосил мелкий дождик; надвинув поплотнее шапку, я шел не торопясь, изредка отзываясь на оклик товарища; вдруг впереди, шагах в 40, передвинулось через дорогу несколько теней, я не обратил на них внимания, полагая, что это несколько сочленов «непасомых стад», так как недалеко была деревня, но сука моя начала упираться, лезла прямо мне под ноги, затрудняя и без того мой усталый шаг. Угрозы не помогали, умное животное почуяло, чего я не мог разглядеть в темноте; я стал пристально всматриваться и заметил в стороне шагах в тридцати несколько темных предметов с светлыми точками, я угадал действительность, но боялся поверить ей и шел, не умеряя шагов, вперед. Вдруг сзади меня раздался тоскливый вой в несколько голосов.

Вообразите себе, гг., положение человека, уверенного в том (я говорю не шутя), что ему не миновать смерти от волков, человека усталого, с разряженным ружьем, ночью, вдали от всякой посторонней помощи… Я не могу вам выразить того душевного состояния! Мне казалось, что сердце мое перестало биться, и все во мне как-то оборвалось, застыло, хотя я не трус – я испытывал себя много раз в этом… Я не остановился, я даже не оглянулся назад, хотя слышал, что волки шли моим следом; я даже различил шорох их шагов. Сколько их было – не знаю, но они шли неторопливо, нисколько не выигрывая отделявшего меня от них расстояния, шагах в 20, и, я думаю, с безустанным воем проводили меня версты полторы. Через полчаса я добрел до лошади (я поседел в эти полчаса). Кучер и товарищ мой едва сдерживали переполошенное животное. Б. посмотрел мне в лицо, молча достал бутылку с хересом, молча поднес мне ее к губам, я выпил, но ничего не мог говорить и только на другой день, по дороге в ту же самую крепь за бекасами я рассказал ему мое приключение.

Добрин помолчал и закурил папиросу.

– Что ж теперь вы скажете, что волки не свеликодушничали со мной? Они, может быть, меня не заметили? – обратился он с насмешкой в голосе к Панкову. – Как вы думаете?

– Я думаю, что их удержал сильный запах пороху от ваших нагоревших стволов, – возразил Панков.

Добрин задумался и не вдруг ответил:

– Как ни логичен ваш вывод, а все-таки я твердо убежден, что волки берегут меня, так сказать, для «бенефисного представления», а доконать они меня доконают.

– Странно слышать от вас, Сергей Николаич, – начал было Панков.

– Однако, гг., я по пустякам мешаю вам спать, простите, Егор Иванович, мою невежливость, – обратился к нему Добрин. – Покойной ночи, господа.

Мы ответили ему дружным пожеланием, и он как будто тотчас задремал.


Инвалидный майор и завитой заседатель, убаюканные прекрасным баритоном Добрина, давно спали. Гриша долго ворочался: я видел, что ему хочется что-то сказать Добрину, но он не посмел его беспокоить, задремал и тревожно метался по временам. Александр Андреич вскоре захрапел; мне не спалось – я потихоньку встал, вышел в сад и закурил сигару; вскоре за мной пришел Панков и, заметив, что в людской уже поднялись, отправился на поиски за самоваром.

Занялась утренняя заря, и настал день облавы. К 9 часам утра собралось более 200 душ загонщиков и человек 30 стрелков; народ толпился на дворе – тут были и мужчины, и мальчишки, и даже девки, кто с палкой, кто с трещоткой, а кто с разбитой сковородой. Григорий шнырял между ними и делал, как он выражался, «порядок», но по его чрезмерной торопливости и масляным глазкам я, догадался, что, несмотря на «зарок», уж малая толика – «росинка» прокатилась в него из бочонка, который тут же стоял на подводе, долженствовавшей отвезти его к месту облавы. Многие с умилением посматривали на этот бочонок, даже некоторые пощелкивали по нем пальцами и рассуждали друг с другом, сколько ведер может влезть в эту посудину… Один говорил – 10, другой – 20, третий – 15, и никто не угадал… Я же мог бы наверно сказать им, что в бочонке этом 13 ведер доброго винца, но винцо это я приказал до времени запечатать и приставил к нему надежного конвойного – своего кучера.

Пора было взяться за дело. Я отобрал 211 человек облавщиков (малые ребята и девки отправлены по домам) и поручил Панкову досмотреть за этой ордой – на Григория мало было надежды… Стрелков-простолюдинов оказалось 31 и между ними местный дьячок, плюгавенькая моргающая личность, он все семенил ногами и прятался за народ, а княжеский егерь Савелий, молодой, разбитной детина, подтрунивал над ним…

– Ты, брат, косенки-то свои убери, а то вишь барин и тебя, пожалуй, с девками на дом пошлет, потому коса – дело бабское, с ней только по грибы ходить. – Савелий захохотал.

– Отстань, исчезни, сатана! – визжал дребезжащим голосом дьячок… – Не зубоскаль, и в писании сказано…

Что именно было сказано «в писании» о зубоскальстве, я не дослушал, потому что спешил отправить людей и передавал им необходимые распоряжения: все они, и загонщики, и стрелки, должны были дойти без шума до известного места и ждать меня.

Чаепитие и закусывание тянулось очень долго, и только вследствие моих усердных понуканий едва в половине одиннадцатого мы выехали в числе семи человек. Шведов и его вчерашние партнеры в ералаш остались дома доигрывать известное число роберов. Много было «званых», но, кроме приехавших вчера, прибыл лишь один стряпчий. Кое-как уселись мы в линейку, Григория посадили на козлы и двинулись. На месте я застал всех людей в отличном порядке; несколько сказанных мною слов перед отправлением их хорошо, подействовали, трубки даже никто не курил… Степан мой неусыпно ходил между народом, то того останавливая, то того уговаривая и урезонивая… Нужно немножко уменья, и можно поладить с какой угодно толпой…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3