Дмитрий Саввин.

Превыше всего. Роман о церковной, нецерковной и антицерковной жизни



скачать книгу бесплатно

– Ну и замечательно. Дослуживайте себе спокойно и становитесь священником. У вас для этого все данные есть, – последние слова прозвучали чуть насмешливо. Но возможно, что будущему благочинному это только показалось. Он снова с готовностью кивнул.

– Может, мне вам телефон оставить, на всякий случай? – выпалил он и тут же понял, что сказал глупость.

– Да не надо, – вяло отмахнулся Юрий Иванович. – Он у меня уже есть. А вот вы мой запишите, – тут он продиктовал номер. – На всякий, как говорится, пожарный, – и тут чекист снова улыбнулся своей детской улыбкой.

Выпив чашку чая, майор Васильев попрощался с ним (Буянова он так и не дождался) и пошел к машине. Чувствовал он сейчас себя гораздо более уверенно, чем несколько часов назад: ревизия складов ему более не угрожала. И руки уже почти не тряслись.

* * *

Через два месяца майор Васильев вышел в отставку. У него была хоть и небольшая, но все-таки воинская пенсия. К тому же Владыка Пахомий объявил ему, что намерен его рукополагать – и действительно рукоположил на Святках. Причем где-то с октября его отношение к Васильеву переменилось. Вообще Пахомий ругался часто и много, не брезгуя иногда и матом, причем объектом его ругани было преимущественно духовенство. В частности, именно поэтому, как единодушно предполагали все кафедральные клирики, он облачался перед службой в алтаре, скрытый от глаз прихожан иконостасом, а не на середине храма (как положено по церковному Уставу).

– Идиоты! Дебилы! – величал своих священников Пахомий, наматывая на руки шнуры от поручей и пинками и ударами локтей отгоняя тех попов, кто в тесном пространстве маленького алтаря старого Свято-Воскресенского храма имел неосторожность оказаться слишком близко к его монументальной фигуре.

Предположение о том, что Владыка стесняется прихожан, хотя и было естественно, но имело явный логический изъян: в иных ситуациях наличие прихожан никак Пахомия не сковывало.

– Ты что буровишь, мать твою?! – разносился архиерейский рык из приоткрывавшихся диаконских врат, когда хор (тогда еще во многом самодеятельный и необученный) допускал очередную ошибку. Подобные замечания время от времени звучали под сводами храма, и духовенство, а равно и постоянные прихожане, к ним давно привыкли (хотя тех, кто сталкивался с этим впервые, подобный стиль шокировал).

Но вот Васильева почему-то Пахомий ни дебилом, ни идиотом не называл. И вообще не ругал – ни приватно, ни прилюдно. Держался с ним, сначала и вовсе простым алтарником, а потом священником, совершенно ровно. Благодарил очень скупо, но и замечаний почти никогда не делал. После рукоположения оставил его при Свято-Воскресенском храме в качестве еще одного попа – в основном для служения треб. При этом, если других клириков он иногда вызывал по разным делам к себе, то отец Василий за все то время, что Пахомий находился на мангазейской кафедре, порог его кабинета переступил буквально несколько раз. И с октября 1994 года до самого отъезда Владыки у него с ним не было почти ни одного сколько-нибудь продолжительного разговора.

Другие священники – в основном, еще молодые – терялись в догадках: что бы значило столь необычное поведение их архипастыря? Тем более что раньше он с Васильевым общался так же, как и со всеми остальными пономарями.

Некоторые думали, что случившаяся перемена – следствие каких-то особых отношений, вдруг возникших между новым клириком и архиереем, поначалу даже поговаривали, что он намерен его «двигать» по карьерной лестнице. Однако с чего бы взяться особым отношениям, никто предположить не мог. Дежурная среди недоброжелателей версия о гомосексуальной связи явно не работала – Пахомий подобных наклонностей не имел, и это было слишком очевидно даже для недоброжелателей. Так братия-сослужители и терзались разными догадками вплоть до отъезда Владыки.

Сам же отец Василий сообразил достаточно быстро, в чем дело. Правда, сообразить было значительно легче, чем признаться себе в этом… Пахомий был старым архиереем, сделавшим церковную карьеру еще в советское время. Уровень его знакомств, а стало быть, и уровень информированности был весьма значителен. В бытность свою архимандритом и преподавателем Духовной семинарии в Одессе он перезнакомился не только со многими епископами РПЦ МП, но даже и с зарубежными богословами и архиереями. В те времена власти старались лишний раз не пускать в Москву церковные делегации, прибывавшие в СССР из-за рубежа. Не то чтобы от этого мог быть какой-то ущерб даже и с советской точки зрения – скорее из принципа. Мол, знайте свое место! Поэтому делегации везли на юг – в Одессу, где было море, вино и фрукты и где можно было организовать достойный прием.

За время своего служения Пахомий видел очень многое и научился многому. Да и не только за время служения – ведь рос-то он в священнической семье, и времена антицерковного террора и сталинских концлагерей его родители помнили прекрасно. Они могли рассказать многое, очень многое – и рассказали. Потому огромный личный опыт, в сочетании с природной интуицией, позволял Владыке Пахомию видеть то, что другим людям было незаметно.

«Почуял сексота», – как-то признался сам себе Васильев, в очередной раз задумавшись о необычном поведении архиерея. Для всех остальных он был обыкновенным молодым попом, не лучше и не хуже. Но у Пахомия сработал его внутренний радар: он безошибочно засек чекистского информатора. И далее стал действовать по оптимальной для архиерея советских времен схеме. Гнобить сексота он не стал – по двум причинам. Во-первых, это безполезно (все равно кого-то зашлют или завербуют, всех не загнобишь), во-вторых – небезопасно (епископ, который не хочет присутствия вблизи себя людей из госбезопасности, становится крайне подозрительным в глазах госбезопасности). Но, демонстративно не трогая и вообще никак не задевая завербованного попа, он постарался от него отдалиться. Как говорится, от греха.

Подобного рода чутье и навыки неизбежно вырабатывались у всех или почти у всех епископов и старых священников советского времени – за вычетом, разумеется, тех, кто сам работал на КГБ. У Пахомия, несмотря на его буйный и несдержанный нрав и любовь к выпивке, «внутренний радар» работал по-прежнему безупречно, а чекистские капканы он чуял лучше, чем старый волчище чует капканы обычные. Молодые священники, рукоположенные уже после 1991 года, такими способностями не обладали, и именно поэтому никто из клириков Свято-Воскресенского храма, за исключением самого отца Василия, не смог разгадать, почему их архипастырь в отношении одного-единственного попа повел себя столь странно…

Странности закончились только тогда, когда Пахомий покинул Мангазейск. Новый архиерей, Владыка Евграф, не обладал чутьем своего предшественника и вскоре приблизил к себе отца Василия, сделав его благочинным Мангазейского округа. Что устраивало все заинтересованные стороны.

Глава 4
Один берется, а другой оставляется

В начале десятого вечера в трапезной Свято-Иннокеньтевского храма было необычно тихо. Особенно шумно здесь, впрочем, никогда не было – отец Василий старался соблюдать монастырские нормы, и поэтому во время приема пищи слышался лишь стук ложек да ровное чтение какого-нибудь жития. Но сейчас тишина была особая: всех работниц и работников, трудившихся на кухне, либо отпустили домой, либо попросили в трапезную не заходить. Двери были заперты, и за длинным столом, покрытым старенькой клеенчатой скатертью, сидели только отец Василий и отец Ярослав Андрейко. На благочинном, несмотря на летнюю жару, поверх подрясника была наброшена черная ряса с желтым («золотым») крестиком сверху. Отец Ярослав был одет попроще – в серенький летний подрясник.

– Отец Ярослав! Ты прости, но говорить буду прямо! – решительно, с резкостью ружейного экстрактора, начал благочинный. – Твоя семейная ситуация ни для кого секретом не является. Идет смущение. Владыка Евграф на это глаза закрывал, но новый епископ уже не будет.

Андрейко слушал отца Василия молча, с каким-то расслабленным, обреченным спокойствием. Казалось, резкие, даже обидные его слова никак не задевали отца Ярослава. Он не пытался прервать благочинного и даже никак не показывал, что ему все это слышать неприятно.

– Сам понимаешь, мне от этого удовольствия никакого… Но мне нужно будет что-то архиерею докладывать, – продолжал отец Василий. – Сам понимаешь, я обязан. Что мне говорить-то?

Отец Ярослав неохотно, но мягко ответил:

– Что? Не знаю… Вам, вероятно, виднее…

– Послушай, отец Ярослав! – Васильев стал говорить чуть тише, и в голосе его появились доверительные интонации. – Понимаю я тебя. Очень хорошо понимаю. Сам ведь разведенный… Ну неужели ты не можешь эту свою… жену на место поставить? Ну будь мужиком, ну если она тебе изменяет открыто, разведись! Нельзя так.

– Да она сама со мной разводиться собирается, – так же мягко, беззлобно ответил отец Ярослав.

– А, вот как! – отвечал отец Василий. – Ну что, это выход… Какой ни есть. Ты извини, конечно, – спохватившись, сказал он отцу Ярославу.

– Ничего, вы все правильно сказали: именно выход, – отвечал тот.

– Только тут еще один момент… – деликатность темы была такой, что слегка запнулся даже отец Василий. – Насчет этой девушки… Наталья, кажется?

Андрейко тихо вздохнул, впервые позволив себе выразить легкое недовольство течением разговора. Не произнеся ни слова, он кивнул, давая понять, что – да, Наталья.

– Ты прости, но я должен тебе сказать. Об этом тоже слишком много слухов ходит. Тоже смущение, – отец Василий, уцепившись за слово «смущение», продолжил уже с обычной твердостью и резкостью: – Так что и этот вопрос нам надо как-то закрыть.

– Понимаю… – неопределенно ответил Андрейко.

– Что делать будем? – строго спросил его благочинный.

– Я вас понял, отец Василий, – ответил ему Андрейко, и в его голосе уже не было равнодушия. – И я разберусь…

Благочинный посмотрел на него испытующим, ехидным взглядом.

– Вот и хорошо, – сказал отец Василий. – Решай со своей женой, и с этой… с Натальей. Если все уладишь как надо, я доложу Владыке, и все устроится.

«Вот как мы заговорили, – подумал отец Ярослав. – Новый архиерей на кафедре без году неделя, а этот себя уже в фавориты записал. Все, значит, у нас теперь будет устраиваться по его докладу… А впрочем, может, так оно теперь и будет».

– Дело это у тебя подзатянулось – уж прости, говорю прямо, – продолжал отец Василий. – Времени на то, чтобы все решить, у нас немного. Сколько тебе надо?

– Чего? – не понял Андрейко.

– Времени.

– Два дня, – ответил отец Ярослав.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул отец Василий. – Послезавтра вечером я тебе перезвоню. Даст Бог, у тебя все уже наладится…

Тут благочинный позволил себе улыбнуться и даже предложил отцу Ярославу чай. Тот не стал отказываться. Поскольку конфиденциальная часть разговора завершилась, двери в трапезную были отворены, и вскоре зашумел чайник, а на столе появилось нехитрое угощение – печенье и сгущенка. Вместе с ними появилась и Лидия Марковна, староста Свято-Иннокентьевского прихода и (естественно!) доверенное лицо отца Василия.

– Батюшка! Благословите! – обрадованная, и даже искренне, визитом отца Ярослава, она подошла к нему под благословение.

– Бог благословит, – тихо ответил ей Андрейко, благословляя. Руку для целования, впрочем, не дал – несмотря на то что это было нарушением церковного устава. Но он за все время священнического служения так и не смог привыкнуть к тому, чтобы другие люди целовали его руку. Лидия Марковна же наоборот, лобызать поповские руки любила, особенно если речь шла о тех священниках, которых она уважала. Отца Ярослава она как раз уважала и любила. И даже высказала ему легкое неудовольствие:

– Что ж вы, батюшка, ручку-то не даете!

Андрейко тихо, устало улыбнулся, ничего не ответив. Затем начались обычные расспросы о храме, о приходской жизни и т. п. Обыкновенно отец Ярослав, как и почти любой священник, ничего не имел против таких разговоров – наоборот, любил поболтать (да и о чем еще говорить попу, как не о своем приходе!). Но сейчас он отвечал рассеянно и невпопад. Ибо мысли его сейчас были о другом.

Меж тем раздался скрип двери и через несколько секунд на пороге трапезной возникла Наталья Юрьевна с намотанным на голову полупрозрачным синтетическим платком, в летнем женском пиджачке, голубоватой длинной юбке и с потертой толстой папкой в руках.

– Благословите! – довольно громко сказала она, глядя на отца Василия большими и мутноватыми глазами из-за толстых стекол очков.

– Я пойду, наверное… – сказал отец Ярослав благочинному. Тот кивнул:

– Хорошо бы, конечно, еще поговорить. Но вон, видишь, Наталья Юрьевна приехала. Нам Наталью Юрьевну ждать заставлять нельзя! – с игривой издевочкой ответил отец Василий.

Андрейко улыбнулся, поздоровался на ходу с Натальей Юрьевной (которая ему едва кивнула), и пошел к выходу. Для себя он уже все решил: каков бы ни был сам отец Василий, но он прав: слишком все затянулось. И покончить с этим надо как можно быстрее.

Выйдя из храма на прожаренную летним солнцем улицу, он быстро перешел через дорогу, к троллейбусной остановке. Несмотря на сравнительно позднее время, он решил немедленно же съездить к той девушке, которую благочинный неласково назвал «этой Натальей». Позднее время, впрочем, помехой не было: она готова была принять его в любой час.

* * *

Отец Игнатий хотя и был самым близким другом отца Ярослава, но все же не являлся единственным человеком, в чьем обществе последний искал хоть какого-то успокоения после начала медленного распада собственной семьи. Как и всякий человек, которому его дом стал неприятен, Андрейко стал часто бывать у своих знакомых, среди которых было немало местной православной интеллигенции. Ему, в свою очередь, рады были везде. Ибо все единодушно считали его человеком прекрасно образованным, легким в общении и вообще очень приятным.

Прошло уже более четырех месяцев после того, как состоялось его откровенное объяснение с собственной женой. На дворе стоял октябрь, номинально второй месяц осени, в Мангазейске же бывший первым месяцем зимы. Дни были уже очень коротки, вечера – темны, и в один из таких темных вечеров он находился в гостях у знакомой преподавательницы местного университета. На кухне, освещенной желтыми лампочками накаливания, за не особо изысканным столом собралась обычная компания: сама преподавательница, пара ее студенток, Шинкаренко (неизменный участник таких сборищ) и отец Ярослав. Присутствие Шинкаренко за столом делало неизбежным присутствие водки на столе. Каковую водку и пили, обсуждая разные церковные сплетни и сплетни университетские.

– У Александрова сейчас новая идея: мемориальные доски! – возбужденным, громким голосом рассказывала преподавательница. Михаил Васильевич Александров был проректором по научной работе Мангазейского университета, доктором исторических наук и археологом. В городе он числился среди очень уважаемых людей, по той простой причине, что много лет преподавал там на истфаке. Исторические факультеты в советский период были факультетами идеологическими, и значительная часть местной комсомольской и партийной «головки» была выпускниками местного же истфака – и учениками Александрова. Археологическая юность, с романтикой работы в раскопах, тушенкой и гречкой, сваренной на костре, со студенческими любовными приключениями и первыми венерическими заболеваниями оказалась для многих местных управленцев одним из самых светлых периодов в их серой и несуразной жизни. А профессор Александров был живым олицетворением этой солнечной юности и потому воспринимался ими и как учитель, и как воплощение всего «самого светлого», и вообще был в их глазах этакой местной совестью общества. Совесть общества это прекрасно осознавала и регулярно этим пользовалась: личное влияние Михаила Васильевича было в Мангазейске весьма значительным.

Александров был атеистом, и достаточно агрессивным: как и очень многие советские либералы, он искренне не понимал, как можно допускать какую бы то ни было религиозную активность за пределами храмов. Местную епархию при Пахомии он просто не замечал (да и сам Владыка Пахомий проводил своего рода изоляционистский курс, избегая контактов за пределами церковной среды без острой необходимости). Но вот с прибытием в Мангазейск Преосвященного Евграфа позиция Александрова радикально поменялась.

Евграф был епископом. Что в глазах Михаила Васильевича являлось огромным минусом. Но Михаил Васильевич был не просто атеистом и либералом – он был советским атеистом и либералом. А Владыка Евграф был выпускником МГИМО и сыном генерала КГБ, то есть по рождению и воспитанию принадлежал к советской аристократии. У Александрова, как у советского Бонасье, всего-навсего буржуа, которому удалось лишь приподняться над общей серой массой, при слове «МГИМО» перехватывало дыхание. Чувство сословного превосходства Евграфа над ним, которого в СССР и на пушечный выстрел бы к МГИМО не подпустили, заставляло профессора Александрова относиться к новому архиерею как минимум почтительно.

А Владыка Евграф, сам будучи человеком хорошо образованным и тяготевшим к интеллигенции, смог установить с Михаилом Васильевичем доброжелательные и даже дружеские отношения. Так профессор-атеист стал частым гостем в местном Епархиальном управлении и даже начал участвовать с Мангазейской епархией в общих проектах. По той же причине сплетни об Александрове стали частью единого корпуса епархиальных сплетен и давали обильнейшую пищу для застольных бесед православных преподавателей местного университета и духовенства.

– По случаю чего мемориальные доски? – осведомился Шинкаренко, разливая водку по рюмкам и стаканам.

– Случай не важен! Важно, что нужно вешать доски! В честь всяких там просветителей, каких-нибудь заслуженных забытых преподавателей…

– Заслуженно забытых, – вставил Шинкаренко, наполняя свой стакан.

В очередной раз раздался взрыв смеха. Со всеми смеялся и отец Ярослав. Но при этом он обратил внимание на одну студентку, присутствовавшую тут же. Роста она была невысокого и выглядела очень мило. Наряд был обычный, девическо-студенческий – так, кофточка-юбочка. Черты лица были правильными и потому красивыми; то, что со временем могло стать недостатком внешности, пока что, как плащом-невидимкой, покрывалось ее молодостью. В отличие от других девиц, которые тянулись к Шинкаренко (штатному джентльмену и дамскому угоднику в епархиальных и околоепархиальных кругах), она держалась несколько обособленно, но и не скованно. Видно было, что и люди, и разговоры их ей интересны, но несколько тяжелое, пропитывавшееся водочными парами веселье начинает ее утомлять. Это было созвучно тому, что чувствовал сам отец Ярослав. И это также вызывало симпатию.

Наконец вечер завершился. Маршрутки давно не ходили, время же было поздним, и те, кто жил далеко, начали соображать, кому в какую сторону двигаться, дабы скинуться на такси. Тут выяснилось, что сторона у отца Ярослава и у той симпатичной молчаливой девушки, которую он невольно выделил среди всех присутствующих, одна. Так они оказались вместе в одном такси. Разговора, однако, не получилось: Андрейко отнюдь не хотел играть роль очаровательного светского собеседника, а девушка была молчалива. Но при этом Ярослав чувствовал, что это не то отчужденное молчание, которое обычно возникает, когда человека вынуждены терпеть рядом буквально из последних сил, а молчание иное, доброжелательное. Так молчат тогда, когда без слов все ясно и потому хорошо. Он много лет прожил в браке, но подобное ощущал впервые. И сейчас это новое, сильное чувство буквально подавило его – подавило настолько, что вплоть до того момента, когда колеса такси заскрипели напротив подъезда, где жила Наталья, Ярослав не произнес ни слова. Наконец, понимая, что это радостное, ликующее молчание, к сожалению, обрывается и дальше все-таки нужно что-то сказать, он произнес:

– Давайте я вас провожу! А то тут у вас темно…

– Не надо, – ответила девушка, – тут же рядом.

Водитель, персонаж не вполне определенного возраста со следами многолетней алкогольной интоксикации на небритом лице, с грациозной безтактностью влез в разговор:

– Да вы вон, когда подниметесь, светом поморгайте, мы и увидим…

– Как это: поморгать? – с легким раздражением спросил Андрейко.

– Ну это, включить-выключить!.. Вы на каком этаже живете? – обратился таксист к девушке.

– На восьмом. Вон мои окна, – она показала рукой, какие.

– Может, мне все-таки вам позвонить потом? – спросил Андрейко и тут же мысленно выругал себя за этот неуместный, мальчишеский вопрос. «Как подросток!» – пронеслось в голове.

– Не надо, – ответила Наталья. – Я сама вам позвоню. Напишите телефон, – и она на удивление быстро, почти мгновенно достала из своей женской сумочки листок бумаги. Ярослав торопливо написал свой номер.

Так состоялось их знакомство. И она действительно позвонила, и в ближайшее воскресенье, произнося отпуст с амвона своего храма, он увидел ее, в бордовой зимней куртке, стоящую у самого входа. С этого времени их общение началось и более не прекращалось.

Виделись они не очень часто, но регулярно. Иногда она тихо, не привлекая к себе внимания, появлялась у него в храме. Иногда он заглядывал к ней, в то место, которое она называла домом – в комнату в общежитии, которую она снимала и вследствие этого не должна была делить с кем-то еще. Благодаря этому обстоятельству Ярослав мог гостить у нее столько, сколько хотел – что он и делал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51