Дмитрий Саввин.

Превыше всего. Роман о церковной, нецерковной и антицерковной жизни



скачать книгу бесплатно

И вот эта бездна стала разверзаться. Вдруг стали выясняться удивительнейшие для советского человека подробности. Оказалось, что никакой «новой советской общности» не существует, а на территории СССР проживают все те же народы, которые жили и семьдесят пять лет назад. И теперь вчерашние советские люди готовы друг друга расстреливать и резать, лишь бы добыть себе свои национальные государства. Внезапно выяснилось, что это не СССР богатый, а западные трудящиеся – нищие, а строго наоборот. Что Церковь – это как минимум неплохо, а Ленин – это, очень возможно, даже и нехорошо… И многое, очень многое другое, от чего мозги советских трудящихся стали закипать и свистеть, как забытый на плите чайник…

Воинская часть, в которой служил Васильев, оказалась подлинным срезом советского общества – в том смысле, что кипение и свист начали сносить верхние этажи у всего личного состава. Васильев, как и многие его сослуживцы, вдруг с удивлением обнаружил, что прослуживший с ним рядом десять лет прапорщик Иванюк, родом из Ивано-Франковска, совсем даже не советский человек. Оказывается, дома у него всегда были книги на украинском языке, небольшая греко-католическая икона, а Степана Бандеру он (о ужас!) считает героем. В отличие (опять ужас!) от Богдана Хмельницкого. Тот факт, что Иванюк был кандидатом в члены КПСС, этому никак не мешал. Аналогичным образом обстояли дела и с двумя молдаванами, которые теперь стали говорить, что русские лишили их национальной культуры. А секретарь партийной ячейки прямо на собрании сообщил, что один из его дедов служил у Петлюры и что сам он, секретарь, всегда верил в Бога. Когда же партсекретаря стали расспрашивать о его верованиях, он ответил, что Бог – это не Бог, а БОГ: Биоэнергетический Объект Галактики. И что об этом как раз была замечательная статья в предпоследнем номере «Техники молодежи».

Наиболее интеллектуальные офицерские жены также не отставали от своих мужей, старательно изучая куцые журнальные заметки о карме и реинкарнации. И, конечно, вся воинская часть исправно сидела перед телевизором, когда в нем появлялась физиономия Кашпировского, или же заряжала от этого телевизора воду – если на экране показывали Чумака.

Что же до молодого поколения, то ученики начальных классов радовались появлению жевательных резинок с фантиками-вкладышами и первым комиксам. А подростки сосредоточено читали статьи о сексе, которые в огромном количестве публиковали пионерские издания «для детей и юношества». Самые же взрослые собирались на квартирах у тех, кто сумел обзавестись видеомагнитофоном (таких квартир в части было всего две), и немигающими глазами смотрели первые пиратские копии «Эммануэли».

Васильев, как и большинство его коллег, ошалело вращал головой, пытаясь понять, где в этом вихре из Бандеры, Чумака, Камасутры и рыночных отношений есть хоть что-то, за что можно зацепиться. Прежний мир, который он знал и по-своему даже любил, рухнул. Закончилось все, что было раньше: исчезли все смыслы, изменилось понятие о выгодном и невыгодном, стало зыбким то, что почиталось моралью.

В возникшем водовороте предстояло решать самому: для чего и как ему, Васильеву Василию Васильевичу, капитану Советской армии, следует жить? Никогда ранее ему об этом задумываться не доводилось. Так впервые в своей жизни он задался пилатовским вопросом: «Что есть Истина?»

Пару лет он ковырялся в различной эзотерической литературе, которой тогда были в изобилии усыпаны все прилавки и которой его собственная квартира, стараниями жены, была полна. Что-то ему нравилось, что-то – нет, но того ответа, который бы его устроил, он не находил. Пару раз Васильев сходил на собрания местных неопятидесятников, оставившие у него гнетущее впечатление (особенно тот момент, когда, по мнению проповедника, началось «сошествие Святого Духа» и «говорение языками»). К баптистам, которые тоже развернули активную миссионерскую деятельность в Мангазейске, он заглянул разок и более не стал. Вообще, проповедники, которых тогда собирательно именовали западными, Васильева пугали и раздражали одновременно. Пугали – потому что он, как и большинство советских граждан, был воспитан в страхе перед всевозможными сектами, которые заманивают в свои ряды советских трудящихся для последующих изощренных издевательств над ними до сожжения заживо включительно. Как правило, всех «сектантов» именовали баптистами (даже если речь шла о иеговистах или кришнаитах). И хотя прежним страшилкам Агитпропа уже не особо доверяли, но таинственных «баптистов» на всякий случай побаивались. И нельзя сказать, что боялись всегда напрасно: появление «Белого братства», а потом и «Аум Синрикё» вновь подстегнуло недоверие к новоявленным религиозным проповедникам.

И, конечно, западные миссионеры раздражали. Особенно таких людей, как Васильев. Ведь совсем недавно он был советским офицером – носил погоны той державы, которая открыто боролась с США за мировое первенство, чьи военные базы стояли в обоих полушариях, а политическая доктрина имела сотни миллионов приверженцев во всем мире. И вот, в одночасье, все это рухнуло. Вместо былой мощи и величия, пусть и сопряженных с бедностью, очередями, дефицитом и многим другим, остались только бедность, очереди, дефицит и многое другое. Безо всякой мощи и величия. И несмотря на то, что из телевизора нескончаемым потоком лились речи о советско-американской (а потом о российско-американской) дружбе и сотрудничестве, Васильев чувствовал себя солдатом побежденной армии – и побежденной страны. В этой ситуации видеть подтянутых, гладко выбритых, в хорошей, качественной одежде американских проповедников, которые с голливудскими улыбками, сверкая отбеленными зубами, раздают гуманитарную помощь, было унизительно до тошноты. Эти сцены очень живо напоминали Васильеву пропагандистские фотографии в советских военных музеях, на которых добрые воины-победители раздают продуктовые наборы жителям поверженного Берлина. Новообращенные из местных, получающие гуманитарку от американских миссионеров, казались коллаборационистами, предателями, продающими Родину за ношеные кроссовки или заваривающуюся лапшу.

– Все равно что власовцы! – не раз с ненавистью говорил о них Васильев. И никакой мат и никакое проклятие в его устах – устах советского офицера – не имело такой же убойной силы, как это ненавистное со школьной скамьи слово: «власовцы».

Русская Православная Церковь Московского Патриархата на этом фоне выглядела своей: такой же бедной, привычной и совсем не западной и несектантской. И хотя поначалу Васильеву она казалась менее интересной, чем разного рода эзотерические сообщества и всякая экстрасенсорика, но с конца 1992 года он стал периодически заглядывать в Свято-Воскресенский храм. Там его встречал тогда еще совсем молодой отец Ярослав Андрейко. Васильев поначалу задавал ему те вопросы, которые любому среднеарифметическому советскому человеку кажутся неразрешимыми с точки зрения христианства.

– А почему Бог допускает войны? Болезни? Гибель невинных людей? Почему то, что у нас сейчас происходит, Он допускает? – спрашивал Васильев и смотрел в глаза отцу Ярославу, слегка прищурившись, замерев от предвкушения скорого полемического торжества.

Андрейко мысленно вздыхал (на этот вопрос ему регулярно приходилось давать ответ лет с пятнадцати как минимум), и говорил:

– Бог всемилостив и благ, и всякое благо исходит от Него. А что до нашей жизни – жизни, действительно, очень непростой – то было бы удивительно, если б мы, оставив Бога, жили хорошо…

Васильеву этот ответ казался интересным, но не исчерпывающим. Он задавал новые вопросы, столь же типичные, что и вопрос номер один, и снова получал ответы. Затем он начал читать те немногочисленные книги (в основном – изданные на дрянной желтой бумаге брошюры, на большее средств у тогдашних православных издателей не было), которые продавались в иконной лавке. Через полгода размышлений и сомнений он пережил то осознание себя православным человеком и приобщение к церковной жизни, которое ныне принято именовать воцерковлением. С этого времени он стал постоянно посещать богослужения, держать посты и более-менее регулярно читать утренние и вечерние молитвы дома. А с декабря 1993 года он (разумеется, добровольно) стал по выходным выполнять и некоторые послушания при Свято-Воскресенском храме.

Еще через год с небольшим, на Святках 1994/1995 годов, он был рукоположен во священника. А еще через полгода его жена подала на развод; сразу же после того, как суд вынес соответствующее постановление, она уехала к родителям в Киев, прихватив с собой обоих сыновей. Семейная жизнь надломилась – как оказалось, без надежды на исцеление – в первые же месяцы активного воцерковления Васильева. Его супруга готова была спокойно, не без некоторой даже житейской мудрости, воспринимать и нечастые пьянки, и даже эпизодические измены, ничего не имела против запойного чтения книжек про экстрасенсов – но вот ежедневные утренние и вечерние молитвы, да еще и в сочетании с постами, вызывали у нее неподдельный ужас. «Совсем рехнулся!» – поставила она диагноз своему супругу, и ничто не могло ее заставить изменить своего мнения. Муж, ранее бывший «нормальным человеком», стал в ее глазах даже не просто «ударившимся в религию», а «сумасшедшим». Что же до самого Василия Васильевича, то он тоже действовал достаточно прямолинейно (что свойственно почти всем неофитам) – требовал от супруги посещения богослужений, неукоснительного соблюдения постовых норм в домашнем питании и т. п. Последнее было существенной проблемой: жили они тогда совсем небогато, выбор еды был небольшой, и в этих условиях пост подчас балансировал на грани голодовки.

Когда Васильев был рукоположен, жена окончательно утвердилась в своем выводе:

– Мой совсем с катушек слетел!.. – охотно, но при этом и с очевидной горечью, жаловалась она подругам.

После хиротонии, когда и молитв, и постов, и требований к ней, как теперь уже «матушке», стало больше, а денег – меньше, жена уже почти не колебалась. Если «рехнувшегося» мужа-офицера она еще как-то терпела, то с мужем-попом она примириться не могла. И Васильев, прослужив полгода женатым священником, превратился в целибата – безбрачного. По канонам жениться он более права не имел.

Впоследствии он не раз задумывался: можно ли было избежать такого исхода? И, хотя ему трудно было признаться в этом даже самому себе, где-то в глубине души он все же говорил: да, при иных условиях можно было хотя бы попытаться.

Но вот с условиями были как раз проблемы. Ибо вскоре после того, как будущий отец Василий начал активно воцерковляться, на его жизненном пути возникли очень серьезные затруднения.

* * *

Начало 1990-х годов оказалось для постсоветских военнослужащих временем крайне скверным не только в моральном плане, но и в материальном. Цены росли катастрофически быстро – и для людей, которые привыкли с детства и до седых волос жить примерно с одними и теми же ценниками, это стало сущим светопреставлением. Какое-то время существовала карточная система. После ее отмены, впрочем, сильно лучше не стало. Начались перебои с выдачей заработной платы. Военным, конечно, не задерживали зарплату так же основательно, как рабочим, учителям и прочим совсем уж ненужным тогдашней власти людям, то есть месяцев на десять-одиннадцать. Но на пару-тройку месяцев все же задерживали. И к тому моменту, когда дензнаки выдавались на руки, стоимость их существенно уменьшалась. В какой-то момент прапорщики, а следом и офицеры начали с ужасом осознавать, что им не на что купить даже хлеба. В небольшом магазинчике, который имелся в их воинской части, появилась толстая истрепанная тетрадка. В нее продавец вписывал ФИО периодически заглядывавших офицеров и количество буханок хлеба, которые они брали в долг – до ближайшей зарплаты…

В один дождливый сентябрьский день, в 1992-м году, Васильеву пришлось с утра отправиться в Мангазейск – участвовать в «утрясании» очередного вопроса в штабе округа. Назад вернулись уже довольно поздно, в половине пятого вечера. Когда казенный уазик заехал на территорию части, Васильев вместе со спутниками увидел, что что-то случилось: перед одним из двух трехэтажных панельных домов собралась толпа. Тут же стоял другой УАЗ, только милицейский, и скорая помощь.

– Тормозни-ка тут! – негромко сказал он водителю – сорокалетнему прапорщику, который, впрочем, и так уже остановил машину.

Васильев выпрыгнул на мокрый растрескавшийся асфальт и быстро подошел к толпившимся у подъезда людям.

– Что случилось? – громко, ни к кому конкретно не обращаясь, спросил он. Никто не ответил. Женщины с нервной тревожностью пару раз оглянулись на него испуганными и безсмысленными глазами, мужчины продолжали стоять, перешептываясь и тихо переругиваясь друг с другом. Дождь продолжал противно, изматывающе моросить, но расходиться никто не собирался.

– Что случилось-то? – уже тише спросил Васильев своего знакомого, капитана Николаева, стоявшего тут же, рядом с ним.

– Васька застрелился, – тихо ответил он.

– Как застрелился?! – недоуменным, но уже почти кричащим шепотом переспросил Васильев.

– Так, – Николаев стал говорить еще тише. – Застрелился. Как все стреляются. Оставил записку: мол, никого не виню, стыдно, что детей кормить нечем. Не могу, мол, так жить.

Васильев почувствовал, как у него слегка подкосились ноги, а волосы на голове, намазанные скверным армейским «Шипром», начинают противно чесаться от выступившего пота. Вася Петренко был его старым приятелем, он тоже когда-то окончил Киевское училище. Вася был чуть помоложе. Они никогда не были особенно близки, но общая альма-матер, вкупе с тем, что они были тезками, – это невольно сближало их в тесном гарнизонном мирке. К тому же Петренко был человеком в общении легким, добродушным и на редкость хлебосольным (а такое в армейской среде всегда ценится особо). Пять лет назад Вася стал местной знаменитостью: его супруга родила тройняшек. Приезжали фотограф и журналист из районной газеты, в которой вскоре вышла небольшая заметка со столь же небольшой фотографией молодого и в один момент ставшего многодетным семейства Петренко. Вася был очень горд: и заметкой, и женой, но в первую очередь – тремя своими сыновьями.

А вот теперь эта радость и гордость стала для него смертным приговором. Даже те офицеры, у кого в семье был всего один ребенок, не знали, где найти деньги, чтобы одеть, обуть, собрать его в школу (не говоря уже про еду – о еде вообще почти не удавалось забыть). «Вытянуть» же троих сыновей оказалось просто невозможно. И вскоре Вася понял, что помощи ему ждать неоткуда. Неясно, когда именно он решил наложить на себя руки. Со стороны ничего, решительно ничего нельзя было заметить. Но вот настал этот сентябрьский день, и вышло так, что Вася дома был, а его жены и всех троих сыновей – не было. Тогда он написал короткую записку на грязно-желтом листе, вырванном из старой телефонной книги, достал свой табельный ПМ (который не должен был, вообще-то, находиться у него дома – но тем не менее находился) и выстрелил себе в висок…

Васю – точнее, Васин труп – увезли в морг. Было обязательное вскрытие, протокольные «мероприятия», которые в таких случаях должна проводить милиция, а еще через несколько дней – поминки. Бедные, почти нищенские поминки и гроб с красной обивкой, военный оркестр, играющий: «Гори, гори, моя звезда…» – и, в завершение всего, старый «пазик» с черной полосой по грязно-желтому борту заместо катафалка.

Для Васильева самоубийство его сослуживца, Петренко, стало своеобразным Рубиконом. Он вдруг не просто осознал, а именно прочувствовал, самой своей дубленой армейской шкурой ощутил, что надеяться ему более не на кого. Если что – никто не поможет, и не будет другого выхода, кроме как «лечь виском на дуло». Надо было выживать, вместе со всей своей семьей.

А выживать в этих условиях значило только одно – воровать. Никаким легальным приработком на стороне заняться было нельзя – во-первых, потому, что заниматься бизнесом военнослужащим было запрещено. А во-вторых, чтобы начать собственное дело, нужно уметь что-то делать. А Васильев, как и большинство его товарищей, умел почти исключительно одно: «руководить». Это умение ни в каком бизнесе, ни в легальном, ни в нелегальном, востребовано не было. Оставалось только красть. А возможности для этого были почти идеальные. За десятилетия советской жизни на армейских складах накопились огромные запасы самого разного добра, включая, конечно, и оружие с боеприпасами, но не только и не столько их. Поскольку часть была танковая, то здесь имелся довольно солидный запас горюче-смазочных материалов, запчастей для армейских грузовиков и прочего в этом роде. Кроме того, естественно, были и склады с обмундированием, и остатки кое-каких стройматериалов, и, наконец, просто разный металлический хлам, который, однако, можно было выгодно толкнуть как чермет (а бывало, попадал и цветмет). Дело казалось абсолютно безопасным: кто там разберет, когда именно армейский ЗИЛ, двадцать лет назад сошедший с конвейера и вскоре ставший на консервацию, лишился своих покрышек, свечей зажигания, а то и всего двигателя?.. Бардак в государстве, знаете ли, держава рухнула, за которую, знамо дело, обидно, где уж тут было за двигателем-то уследить…

Поначалу Васильев испытывал некоторую неловкость, но очень быстро это чувство прошло. «Крадем, положим, у государства – ну так это государство нам тоже кое-что должно! А главное, выбора не оставило!» – говорил он себе. И последние сомнения в его голове исчезали тогда, когда вновь перед глазами возникала навеки врезавшаяся в память картина: красный гроб, поставленный на две табуретки, и лежащий в нем Вася Петренко с плохо загримированным пулевым отверстием на виске…

Продажа на сторону мазута, бензина, покрышек и прочих запчастей оказалась делом довольно выгодным. Сколько-нибудь больших денег на этом заработать не удавалось, но хлеб, по крайней мере, не нужно было покупать в долг. Когда Васильев начал активно воцерковляться, перед ним возникла дилемма: можно ли ему и дальше иметь столь неоднозначный с христианской точки зрения приработок?

Думал он об этом не раз и даже спрашивал на исповеди у священника – молодого иеромонаха Игнатия. Стоя у исповедального аналоя, он коротко изложил ему суть ситуации. На несколько секунд отец Игнатий замер, размышляя, а затем тихо, старательно отделяя слова, сказал:

– Это грех. Несмотря на все обстоятельства, о которых вы говорите – это грех… Но время сейчас такое, что я не могу вам давать однозначные советы. Все написано в Евангелии, мне добавить тут нечего. И если уж вы воруете – то постарайтесь хотя бы не воровать сверх того, что вам необходимо… Если сможете не воровать вообще – это будет лучше всего.

Васильев и пытался следовать этому совету – в том смысле, что тащил со складов то, что, по его мнению, лежало плохо, но лишнего старался не прихватывать.

Ощущение надвигающихся проблем возникло где-то в апреле 1994 года. Для большинства своих сослуживцев он уже к тому времени стал чужаком: как и его собственная супруга, они считали Васильева «слетевшим с катушек», «ударившимся в религию». Совсем еще недавно обычный советский офицер – а теперь регулярно ходит на богослужения, демонстративно не пьет водку и не ест мяса и рыбы в пост, постоянно говорит о Боге, православии и Церкви… Для вчерашних друзей он стал инопланетянином. Некоторые даже искренне спрашивали его жену: не в секту ли попал Вася?.. Отчуждение постепенно превращалось в тихую, но все более явственную враждебность. Васильева это, однако, не печалило и не смущало: он переживал период искреннего религиозного подъема и негативное отношение со стороны своих сослуживцев воспринимал как диавольское искушение, которому надо твердо противостоять. И противостоял со всей решительностью неофита: читал вслух молитвы в столовой, широко крестясь, а вместо «спасибо» почти всегда говорил: «Спаси Господи!»

И вот в апрельские дни, в самый разгар Великого поста, сигнальной ракетой вспыхнула новость: грядет проверка! Будут ревизовать склады, и ревизовать их будут, кажется, не совсем в шутку. Поскольку на складах, при некотором желании, можно было наревизовать на несколько уголовных дел, товарищи офицеры начали заметно нервничать. Стало ясно, что может потребоваться стрелочник, на которого все и спишут.

– Слышал уже про проверку, а, святой отец? – вдруг спросил Васильева командир части, когда тот в очередной раз, по какой-то надобности, забежал к нему в кабинет. Спросил ядовито и зло.

– Я не святой отец, – слегка потупившись, ответил Васильев. – Святые отцы – это учителя Церкви. Такие как Иоанн Златоуст, а не я.

– Ну вот сейчас будет ревизия, там и разберутся, кто святой, а кто златоуст! – тем же ядовитым и насмешливым тоном продолжил командир. – Смотри! Говорят, непорядок там у тебя. Если что крупное вылезет – прикрывать не стану, по-хорошему тебе говорю! А то, понимаешь, святые-то мы святые, а как склады, которые под вашей ответственностью находятся, растаскивать – так уже и не святые! Так что ты смотри у меня, если что!

Все стало окончательно ясно. Стрелочника не ищут – его уже нашли. Нашли в лице майора Васильева Василия Васильевича.

– Разрешите идти? – привычно, по уставу, спросил Васильев своего командира.

– Давай, иди… – по-прежнему развязно, и совсем не по уставу, ответил тот.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51