Дмитрий Саввин.

Превыше всего. Роман о церковной, нецерковной и антицерковной жизни



скачать книгу бесплатно

– Ох, Господи, помилуй! – грустно, почти сокрушенно повторял архиерей, слушая рассказ благочинного.

– Отец Ярослав заявил, что со мной он больше разговаривать не станет, – сказал в заключение Васильев.

– О как! – хмыкнул Евсевий. – А с кем же будет?

– Только с вами, Владыко.

– Ну что ж, пусть приходит, говорит… – архиерей заглянул в свой ежедневник, проверяя расписание. – Вот пусть завтра к одиннадцати утра и приходит.

– Благословите! – ответил Васильев.

– Скажи-ка, отец Василий, – вновь обратился к нему архиерей, – а что Владыка Евграф? Неужели не видел всего этого?

Благочинный сдержанно, но при том и демонстративно ехидно улыбнулся:

– Не могу знать, Ваше Преосвященство… Владыка Евграф был из интеллигенции. И отец Ярослав у нас интеллигент. Люди возвышенные, – на слово «возвышенные» пришлась максимальная концентрация яда. – Так что трудно мне судить…

Евсевий слегка улыбнулся, и в глазах его Васильев с удовольствием прочитал то же саркастическое чувство:

– Ну понятно. Интеллигенция мудрила и домудрилась… – резюмировал архиерей. – Пусть завтра зайдет.

– Благословите! – ответил Васильев и с грацией дирижабля выскользнул в двери епископского кабинета.

* * *

– Здравствуйте! – спокойным, ровным тоном – как и всегда – поприветствовал Наталью Юрьевну, сидевшую за своим столом в тесной прихожей Епархиального управления, отец Ярослав. Как ему и было велено, он пришел к одиннадцати часам, даже на двадцать минут раньше. – Владыка у себя?

– У себя, – тихо, без каких-либо эмоций, ответила Наталья Юрьевна.

– Мне можно пройти или подождать?

– Спросите у отца Василия, – Наталья Юрьевна милостиво пропустила Андрейко через свой фильтр.

Благочинный величественно кивнул в ответ на приветствие отца Ярослава, неспешно встал со своего места, подошел к архиерейской двери. По монастырскому обычаю, теперь перед входом в кабинет епископа стали читать Иисусову молитву.

– Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас, грешных! – чеканно, с удовольствием произнес благочинный.

– Аминь! – раздался из-за двери голос Евсевия. – Чего там?

– Отец Ярослав, Ваше Преосвященство, – сообщил в приоткрывшуюся дверную щель Васильев.

– А, пусть заходит!

Отец Ярослав зашел. Как обычно, поклонился, кончиками пальцев коснувшись линолеума, подошел под благословение. Архиерей встал, благословил. Однако садиться не предложил, да и сам не сел.

– Вот что, отец Ярослав… Мне тут отец Василий доложил о твоих… семейных делах.

Андрейко чуть опустил голову, ни слова не сказав.

– Так вот, – продолжил, преодолев секундное замешательство, Евсевий. – Ты ведь со мной хотел говорить?

– Да, Ваше Преосвященство!

– Может, лучше поисповедуешься? – спросил архиерей.

Ярослав немного смешался – епископы, под началом которых он служил ранее, крайне редко принимали исповеди у своих священников, да и те к этому, по причинам вполне рациональным, не стремились.

Но сейчас он, действительно, шел как на исповедь. И тут говорить было лучше у креста и Евангелия, а не сидя за столом.

– Благословите, Владыко!

Они подошли к небольшому аналою, установленному в углу кабинета. Архиерей благословил епитрахиль, затем поручи, и вполголоса начал читать обычные молитвы. Затем приподнял край епитрахили, а отец Ярослав, опустившись на колени, начал говорить. Изредка Евсевий задавал вопросы, всегда конкретные и точные. По своему звучанию они напоминали вопросы опытного врача или следователя и произносились с профессиональной четкостью и отстраненностью:

– Когда это произошло? Где?

Отец Ярослав давал столь же ясные ответы. Наконец исповедь подошла к концу, и разговор стал более плавным, а фразы – пространными:

– Да, нехорошее дело… – грустно резюмировал архиерей. – Ты сам-то служить хочешь?

– Да, Владыко! – горячо ответил отец Ярослав. Священническое служение по-прежнему оставалось для него стержнем его жизни, и без него он себя не мыслил.

– Хочешь… Хотя по канонам тебя, вообще-то, к службе подпускать нельзя, – тихо, вполголоса, продолжал архиерей. – Я тебе вот что предлагаю. Мы тут будем монастырь устраивать, мужской. Даю тебе полгода на подготовку, а там постригу тебя. Будешь иеромонахом, вот тебе и служба будет. Пойдешь?

– Но я не могу, Владыко! – растерянно ответил отец Ярослав.

– Это еще почему?

– Но ведь у меня скоро ребенок родится! Как же я его брошу?

– Эк тебя лукавый зацепил! – с грустью сказал архиерей. – То служить хочешь, то вот это… Ты уж выбирай, блуд или священство! Я ведь, по канонам, с тобой возиться не обязан. Имею полное право на тебя в Синод написать, чтоб из сана извергнуть…

– Простите, Ваше Преосвященство, но ведь не о блуде речь, – голос отца Ярослава дрогнул, – а о моем ребенке!

– Да от тебя всем больше пользы будет, если ты в монастырь пойдешь! – убежденно сказал Евсевий. – Монахов у нас нет, а таких вот… папаш полно.

Ярослав, стоявший на коленях, явственно ощутил слабость в ногах. Когда-то он бросил, недоучившись, институт, спешно женился, рассорившись с родителями, уехал из Иркутска в куда менее привлекательный Мангазейск, и все ради одного – ради священства. И вот теперь оно у него может быть отнято, и все жертвы, все лишения – все впустую? И даже не впустую, а еще и в осуждение… И не лучше ли подчиниться епископу и согласиться на монашество? В конце концов, так ли уже много он даст ребенку? А Наталья – Наталья поймет. Всегда понимала, и никогда, никогда ничего не требовала…

Ярослав молчал. И Евсевий молчал. Секунды медленно, тягуче сменяли одна другую.

Наконец отец Ярослав заставил себя ответить:

– Простите, Ваше Преосвященство, но своего ребенка я оставить не могу…

Архиерей с грустью выдохнул. Исповедь закончилась. Андрейко поднялся с колен, а архиерей начал снимать с себя епитрахиль и поручи, при этом по-прежнему негромко произнося свой вердикт:

– Не порадовал ты меня, отец Ярослав… Да ерунда, что меня, – тут он посмотрел ему в глаза, – Бога ты не порадовал. А правильнее сказать, прогневил. С сегодняшнего дня ты запрещен в священнослужении. Пока что на год. Там посмотрим, может, Бог даст, образумишься. Указ завтра получишь.

Отец Ярослав, поклонившись, ответил:

– Благословите, – и после едва заметного кивка епископа покинул его кабинет.

Евсевий сел в кресло и нажал на кнопку вызова, находившуюся у него за спиной, на стене. Тут же у дверей послышался голос благочинного, читающего Иисусову молитву.

– Аминь! – громко произнес Евсевий.

На пороге появился Васильев.

– Вот что, подготовь-ка завтра утром указ о запрещении священника Ярослава Андрейко в служении, сроком на год, – сказал ему архиерей. – Сможешь завтра к десяти утра сделать?

– Благословите! – как обычно, ответил благочинный.

Архиерей кивнул. Но, верный своей привычке все перепроверять и переспрашивать, уточнил:

– Знаешь, как такие документы составляются?

Васильев мысленно саркастически крякнул: будучи благочинным еще при Евграфе, он такого рода бумаги, естественно, делал.

– Да, Ваше Преосвященство! У нас по части делопроизводства Александр Сергеич с Натальей Юрьевной большие специалисты. Так что если не соображу – у них проконсультируюсь.

– Ну вот и хорошо! – уголками губ Евсевий чуть улыбнулся. – Не получилось, видишь, мне нашего отца Ярослава образумить…

Васильев постарался всем своим видом изобразить смирение и скорбь о погибающем собрате:

– Я, Владыко, надеялся, что он образумится. Что вас увидит… Вашего слова послушает…

– Ну, как видишь, не образумился! – серьезно, и даже с искренней горечью, резюмировал архиерей.

А благочинный, покинув владычный кабинет, прошествовал через помещение, которое они занимали на пару с Шинкаренко, и остановился у стола Натальи Юрьевны.

– Наталья Юрьевна, вы сможете ко мне в храм в восьми часам подъехать? – командирским голосом спросил он.

– А это очень так вот нужно? – негромко, но с явным недовольством, ответила Наталья Юрьевна, не отрываясь от бумаг, которые лежали у нее на столе.

– Это очень так вот нужно! – передразнивая и постепенно повышая голос, ответил Васильев. – Это именно очень так вот нужно!

– Ну, тогда подъеду, – так же недовольно ответила Наталья Юрьевна.

– И бумаги по отцу Ярославу не забудьте. Какие бумаги, надеюсь, объяснять не надо? – все так же громко, в тональностях допроса, продолжал благочинный.

Наталья Юрьевна кивнула. Удовлетворенный достигнутым демонстративным смирением, благочинный вернулся за свой стол. Бухгалтерши, сидевшие в соседнем кабинете за не слишком толстой дверью, прекрасно слышали этот диалог и довольно улыбались, поправляя платочки на головах: Наталья Юрьевна в очередной раз была прилюдно поставлена на место. И им это безумно нравилось.

А Евсевий в это время склонился над бумагами за своим столом, однако сосредоточиться на них не смог. Впервые в своей жизни он, как архиерей, принял решение о запрете священника в служении. Решение это он обдумал еще с вечера, как и предложение отцу Ярославу стать монахом. Ощущения неправоты у него не было, однако непривычное чувство власти – и чувство применения этой власти – было слишком сильно и заставляло задумываться о произошедшем снова.

О том, что сейчас отец Ярослав останется без жилья (квартира ведь была приходская) и без денег (жил ведь он с прихода), Евсевий не думал. Евсевий сразу после армии ушел учиться в семинарию, где и принял монашеский постриг. Всю последующую жизнь он провел в монастырях. Это было отнюдь не легко – точнее, это было тяжело. Но это было совсем иначе, чем в миру. Чтобы поставить себя на место отца Ярослава, архиерею нужно было иметь соответствующий опыт – опыт семейной жизни в качестве мужа и отца. А такого опыта у него не было. Поэтому о тех трудностях, с которыми придется столкнуться запрещенному священнику, он имел, в сущности, весьма смутное представление и даже не воспринимал их всерьез. Священство и монашество, в глазах Евсевия, были фронтом, а мир – тылом. Тот, кто оставлял священство и уходил в мир, уходил, в его глазах, с фронта в тыл, а в тылу, по мнению любого фронтовика, всегда легче. По крайней мере, материально.

Но, быть может, стоило проявить большую мягкость? Хоть он и молод, но служит давно. Опять же, и самая молодость может служить некоторым оправданием… А кроме того: не позволил ли он дремлющей в глубинах его души нелюбви к «вшивой интеллигенции» – той самой, которую так любил его предшественник Евграф – возобладать над сознанием архиерейского долга?

«Господи, помилуй!» – мысленно произнес архиерей. Он поднялся из-за стола и направился к тому аналою, у которого только что принимал исповедь отца Ярослава. Там, рядом с Евангелием, лежала Псалтирь. Еще в семинарии он усвоил за правило: если возникают какие-то сомнения и душевные терзания, нужно остановиться и прочитать из Псалтири кафизму-другую. Сейчас он собирался поступить так же. Но тут у двери снова раздался голос благочинного, громко читающего Иисусову молитву.

– Аминь! Ну что там еще? – несколько недовольно спросил Евсевий.

– Простите, Владыко, но вы просили напомнить. В администрации области встреча назначена. Машина ждет, если благословите.

Архиерей глянул на часы: действительно, было без двадцати двенадцать, а в двенадцать должна была состояться очередная – и почти наверняка безплодная – встреча по поводу выделения участка под строительство кафедрального собора. Но не ехать было нельзя.

– Забыл совсем, – недовольно произнес Евсевий. – Ну, поехали тогда…

Сидя в машине – все в той же «Волге», оставшейся еще от времен Пахомия, он продолжал размышлять о принятом решении. Однако теперь он думал не только о священнике, но и о соборе.

«Нет, нельзя было по-другому! – твердо сказал он самому себе. – Мы сейчас у Господа о великой милости просим, о чуде, можно сказать. Нам нужно укрепляться всем духовно, жизнь исправлять, а тут поп такое начинает… Нет, нельзя!» Ведь постройка огромного собора в Мангазейске – это действительно было бы чудо! Но тогда для этого нужно напряжение всех духовных сил. Здесь не просто фронт – здесь самый горячий участок, тут нужен настоящий спецназ. И тут спрос особенно суровый.

«Выход у него был – мог бы в монахи пойти. Ну а не пошел, так сам и виноват. Его выбор! Распускать себя мы тут не можем!» – на этом Евсевий думать об отце Ярославе перестал и стал думать о будущем кафедральном соборе.

Каким он станет, пока еще было неясно. Те чертежи, которые епископ просматривал – и просматривал много раз – ему нравились, но говорить о том, что архитекторы будущего храма станут опираться именно на них, было преждевременно. Ведь еще непонятно, где будет выделена земля и сколько ее будет – а от этого многое зависело. Евсевий был твердо намерен добиваться земли в центре города (или, по крайней мере, не очень далеко от него). А в тех чертежах и прилагаемых к ним документах, которые он тщательно, даже любовно рассматривал вечерами, ему особенно запомнилась одна фраза: «Второй по величине храм в России (после храма Христа Спасителя в Москве)». Второй после храма Христа Спасителя!.. Правда, с учетом того, что по этому проекту один собор уже строится, Мангазейску на второе место претендовать не придется. Придется довольствоваться третьим. Но третье место по России, для бедной и, в сущности, совсем недавно воссозданной епархии – это было очень впечатляюще! Тем более что к востоку от Урала мангазейский собор стал бы самым большим.

Правда, местные власти явно были не в восторге от этой перспективы. Но это нужно было преодолеть.

Будущий кафедральный собор, казавшийся удивительно прекрасным, скрывавшийся туманом грядущего, как некий удивительный град на горе, достигнув которого, можно будет забыть обо всех понесенных трудах и утратах. И вместе с тем крепло чувство, что путь к этому прекрасному граду будет тяжелым и потребует принести очень многое в жертву. А может, не только многое, но и многих.

«Волга» тормознула у огромного серого параллелепипеда – здания областной администрации (в недавнем прошлом областного обкома КПСС). Евсевий открыл дверь и с легкостью вышел, почти выпрыгнул на потрескавшийся асфальт. Он был готов идти к новому собору, как к сияющему граду, и был готов на этом пути приносить жертвы. Он чувствовал, что готов.

* * *

– Бумаги не забудь, – сказал Васильев, обращаясь к Наталье Юрьевне, с обычными наставническими интонациями. Однако обычной же резкости в его голосе не было, наоборот, он звучал довольно мягко, миролюбиво. Таким тоном благочинный обычно разговаривал с маленькими детьми, которых ему подносили для целования креста, и крайне редко – со своими собственными сыновьями, в те минуты, когда они оставались наедине, и он не был ими сильно недоволен.

– Не забуду, – и тоже мягко, а вернее сказать – нежно отвечала ему Наталья Юрьевна. В голосе ее была некоторая рассеянность, объяснявшаяся тем, что как раз в этот момент она сосредоточенно застегивала свой старый застиранный лифчик. Это была самая сложная процедура; все остальное она умела надевать с той же молниеносной быстротой, с какой и снимала.

Васильев некоторое время еще смотрел ленивым, лишенным уже похоти взглядом на это несвежее, немолодое женское тело, а потом также начал натягивать трико. Задерживаться не стоило, хотя система маскировки и конспирации была уже давно отработана и пока что сбоев не давала. Дверь была заперта не только в комнату благочинного, но и в коридор, и во двор. По официальной версии, они с Натальей Юрьевной находились в трапезной, куда также посторонних не допускали. Ну а если кто-то посторонний бы и просочился, то ведь отец благочинный мог отойти на какое-то время, за бумагами ли, или по делам. А если там нет и Натальи Юрьевны, то, по правде сказать, чего бы ей там быть? Может, она уже уехала? Ах, снова появилась? Значит, снова приехала. Она часто приезжает, по разным делам…

Прицепиться было очень сложно. Но нужна осторожность, и Васильев не хотел растягивать их встречу. Да и что растягивать? То, ради чего они встретились, было сделано, а встречались они не ради бумаг. (Нужно ведь, действительно, быть клиническим идиотом, чтобы целый вечер обсуждать, как правильно составить самый обычный архиерейский указ о запрещении в священнослужении – такие бумаги пишутся за 10–15 минут максимум.) А вести долгие разговоры, обнявшись и лежа в кровати, как молодые восторженные любовники – это было не к месту. Во-первых, кровать была узкой и для подобного рода времяпрепровождения подходила очень плохо. А во-вторых, они были немолоды, и отношения их подобного рода диалогов не предполагали.

Началось это, как водится, почти случайно. Наталья Юрьевна проработала в Епархиальном управлении к тому моменту почти полтора года, и он с ней, так же как и с Шинкаренко, успел хорошо познакомиться. Эти трое уже очень хорошо знали друг друга: у кого какие дети, у кого какие в семье проблемы, кто на что-то надеется, а кто уже надеяться перестал. Семейным человеком, в актуальном состоянии, был только Шинкаренко. Отец Василий давно уже был целибатом, а Наталья Юрьевна пребывала в разводе, которым завершились почти двадцать лет ее брака. История обычная – муж, рано ушедший на пенсию офицер (и сразу же удачно устроившийся на работу в городскую администрацию), устал от своей супруги, которой он одномоментно припомнил все. Что-то было, быть может, несправедливо – хотя обвинения в бытовой безтолковости и неумении следить за домом явно имели под собой основание, что-то – не совсем несправедливо. Как бы там ни было, успешный и считавший себя не старым муж сдал в утиль некрасивую, неинтересную и ставшую в его глазах старой жену. «Обычная история», – понимающе кивали головами общие знакомые.

Наталья Юрьевна и до развода изредка ходила в храм и считала себя верующей. А после развода стала ходить регулярно, появились знакомые в церковной среде, а вскоре пришло предложение работать в канцелярии епархии, которое она и приняла.

Это все и предопределило тот факт, что Васильев в какой-то момент обратил на нее внимание, как на женщину. Разумеется, женщины Васильеву, даже когда он стал священником и благочинным, встречались и помимо нее. Но это были либо приходские тетки неопределенного возраста, с очень специфическим пониманием духовности и церковности (на грани помешательства, а то и за гранью), либо женщины более-менее самодостаточные. Семейные или нет, но те, кого сама мысль о романе со священником-целибатом если не ужасала, то и не прельщала. Быть может, если начать бороться за одну из них, то можно было бы достичь успеха… Но Васильев бороться не собирался. А Наталья Юрьевна являлась тем подгнившим надкушенным яблоком, которое можно было подобрать без всяких усилий. Что и было сделано во время очередной встречи по каким-то «делам». Сделано спешно, некрасиво, почти без удовольствия. Но – по обоюдному согласию, которое не было высказано, но было и отцу Василию, и Наталье Юрьевне очевидно.

Отца Василия эти отношения тяготили, особенно поначалу. И он не раз и не два, когда очередное их свидание подходило к концу, решительно говорил Наталье Юрьевне:

– В последний раз. Хватит!

Тогда она вопросительно, с обидой смотрела на него. И он отвечал:

– Хватит! Хватит Бога гневить!

В последующем Наталья Юрьевна научилась смиренно кивать головой, а отец Василий стал меньше рассуждать о благочестии по окончании полового акта. Наталье Юрьевне была присуща некоторая женская мудрость, сочетавшаяся с мудростью канцелярской. И она понимала: это как раз тот случай, когда временное является по-настоящему постоянным.

Чтобы сделать свою связь максимально незаметной, при окружающих Наталья Юрьевна разговаривала с благочинным демонстративно неохотно и дерзила ему так же, как и прочим. А отец Василий ее так же демонстративно осаживал. Получалось натурально, главным образом потому, что они почти и не играли. Васильев искренне, с сознанием собственного превосходства, орал на нее и давал приказания – а она, искренне возмущавшаяся, так же искренне подчинялась ему, и даже с удовольствием, внутренне обмирая от этих окриков. «Мужик!» – было единственным словом, вспыхивавшим в такие моменты в сознании Натальи Юрьевны. И была для нее заключена в этом слове вся горькая радость их тайной связи.

* * *

– Э-э, «бугор» идет! – резко оборвал беседу один из работников склада, увидев, что вдалеке, среди складских помещений, показалась фигура зама гендиректора, которого для простоты называли начальником, или же, по старой традиции, «бугром». Ситуация получалась штатная: отец Ярослав, как и все прочие участники беседы, неспешно продолжавшейся уже два часа, схватился за специально припасенную дежурную доску. И вместе с остальными рабочими не спеша пошел через огромный, похожий на плац, заасфальтированный двор к мусорным бакам.

Церемония эта повторялась почти каждый рабочий день, но не слишком часто, максимум – раза два-три. Сценарий был на редкость однообразен: у каждого рабочего, на случай появления начальства, имелся какой-либо дежурный мусорный предмет – доска, полупустой мешок с не очень тяжелым и не сильно вонючим барахлом и т. п. Начальник, он же «бугор», из-за особенностей складской архитектуры не имел ни малейших шансов появиться незамеченным, да и едва ли этого хотел. Завидев его, каждый брал свой персональный мусорный предмет и начинал неторопливо перемещаться по двору-плацу. Начальник удовлетворенно созерцал эту картину («люди работают»), иногда говорил что-нибудь – хорошее ли, плохое ли, но всегда матерное – и снова пропадал в складских катакомбах. После этого рабочие бросали свои доски и мешки и продолжали неспешную пролетарскую беседу или просто курили, глядя на проплывающие по ярко-синему небу облака глазами философов.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51