Дмитрий Лысков.

Политическая история Русской революции



скачать книгу бесплатно


УДК 329.1/.6

ББК 63.3(2)53

Л 88


© Лысков Д. Ю., 2018

© Издательство «Пятый Рим»™, 2018

© ООО «Бестселлер», 2018

От автора




Сегодня говорить о революции в России начала XX века особенно сложно. Переосмысление ценностей, сопровождавшее крушение СССР, создало в массовом сознании свой совершенно особенный фон, игнорировать который больше невозможно. Он сам стал фактором истории и политики, фактором, который вне исторического контекста определяет канву дискуссий.

25 лет назад в нашем обществе произошли тектонические изменения. Далекая от идеала непредвзятости, но в целом последовательная советская историография подверглась тотальному разгрому. Государствообразующий «Великий Октябрь, имеющий всемирно-историческое значение», превратился в «Октябрьский переворот, осуществленный кучкой беспринципных заговорщиков». Общество успело пройти этап острого самоуничижения и где-то даже сладостного в своей горечи разрушения прежних идеалов. Романтизированные комиссары в пыльных шлемах оказались кровавыми маньяками, планы электрификации всей страны и индустриализации – разработанными еще при царе, всеобщая ликвидация безграмотности – мифом. И даже Великую Отечественную войну спровоцировали сами большевики, чтобы разжечь пожар мировой революции.

Люди успели с головой уйти в ностальгию по «России, которую мы потеряли», тем более что в первое время после крушения Советского Союза новая российская власть всерьез пыталась черпать легитимность именно из дореволюционного периода, провозглашая возвращение на «столбовую дорогу цивилизации», с которой увел нас большевистский эксперимент. В те голодные годы было куда удобнее, чтобы вместо опасных мыслей о ситуации в стране люди размышляли о жизни, которая была бы сегодня, не изведи большевики под корень всех благородных аристократов, меценатов-буржуа, предприимчивых купцов и справных хозяев в деревне. Подсчет балыков, сортов сыров и видов колбас на прилавках Петрограда и Москвы оказался делом увлекательным, тем более что выяснилось – каждый рабочий мог в 1913 году питаться чистым мясом, чего не могла позволить себе в 1991-м основная масса населения.

Вскоре, правда, пришло осознание, что «столбовая дорога цивилизации», как представляли ее в то время, совершенно мифична, идеи возвращения в дореволюционный «золотой век» абсурдны, представления о нем отрывочны и не всегда верны, а последовательная демонизация целого периода собственной истории ведет обновленную Россию вовсе не в дружную семью европейских народов, а в третий мир и к утрате национальной идентичности. Маятник, до предела качнувшись в одну сторону, начал движение в другую: в массовом сознании все четче стала проявляться ностальгия по советской сверхдержаве и ее положению в мире.

Но это не было возвращением назад, в СССР. Советская сверхдержава при этом удивительным образом утратила основные и определяющие черты, ранее, в предыдущем цикле, ставшие объектом уничтожающей критики.

Не был воспринят вновь ни марксизм, ни ленинизм, остались вне изучения и обсуждения вытекающие из коммунистической идеологии концепции и практики государственного строительства и международной политики. Напротив, они были подвергнуты очередной ревизии, с учетом только что пройденного этапа. Оказалось, что СССР был построен вопреки марксистской теории, Сталин уничтожил разрушителей страны – «ленинскую гвардию», исправил ошибки революции, собрал земли исторической России и возродил империю.

Будем объективны, такая трансформация образа государства, – «лишнее» отбросить, полезные (в сложившейся ситуации) черты выделить, – была исключительно конъюнктурной, она не преследовала цели вернуться к объективному изучению истории этого периода, а лишь создать образ страны, который вписывался бы в рамки существующей идеологии. Нет худа без добра, на первых порах, по крайней мере, удалось уйти от полного отрицания 70-летнего периода отечественной истории, создать возможности осторожного его обсуждения. Появился шанс пробросить мостик преемственности от Российской империи к советской державе. Другое дело, что вскоре, под влиянием многих факторов, представления об утраченном «золотом веке» переместились из дореволюционного периода во времена противостояния двух сверхдержав. Размышления о колбасе утратили свою актуальность, вершиной российской государственности были названы времена, когда СССР определял политику половины земного шара.

Важно подчеркнуть, что речь сейчас идет не о правильности или ошибочности тех или иных оценок, а о комплексном понимании причин и следствий, которые сделали возможным то или иное положение страны. И здесь объяснения из цикла «Сталин возродил империю» совершенно аналогичны тезисам о большевистском эксперименте, сбившем Россию с магистрального пути развития. То есть к реальному пониманию исторического процесса они нас не приближают, являясь не более чем идеологическими конструкциями, причем вырастающими одна из другой на разных этапах спора об исторической идентичности.

Во второй декаде XXI века оценки исторических событий становятся все более осторожными, что на фоне радикализма 1990-х воспринимается чуть ли не как масштабная переоценка всей государственной позиции по отношению к веку XX. Но мы вновь говорим не о прошлом, мы ходим по кругу в настоящем. Даже поднимая вопрос о национальном примирении и окончании идущей в обществе гражданской войны между «красными» и «белыми» (характерно, что 30 лет назад о такой войне никто ничего не слышал), мы на самом деле подразумеваем лишь смягчение противоречий между апологетами чрезмерно радикальных оценок исторических событий из 1990-х – и их подчас не менее радикальными оппонентами. Причем и первые здесь совсем не монархисты, и вторые далеко не пламенные революционеры-ленинцы. И спорят они, если вникнуть в суть полемики, о путях развития страны после 1991 года, а не о событиях 1917-го.

Каждый из пройденных в последние 25 лет этапов оставил в общественном сознании свой след. По-прежнему жив «красный миф», существовавший с различными вариациями все 74 года советской власти. С ним соседствует возникший в качестве антитезы «белый миф». Оба они с определенного момента удивительным образом пересекаются с монархическими идеями. Представления о нищей лапотной России соседствуют с образом «России, которую мы потеряли».

В итоге на сегодняшний день Николай II канонизирован, Ленин демонизирован (но увековечен в каждом из российских городов, и снос памятников ему у соседей воспринимается исключительно негативно), лидерам Белого движения установлены мемориальные доски, Сталина называют красным монархом. И одновременно министр культуры РФ напоминает, что нас ждет большой юбилей – 100-летие Великой российской революции.

Дело давно не в том, насколько такое положение вещей соответствует выводам исторической науки. А в том, что именно этот конгломерат спорных и подчас совершенно несовместимых оценок, возникших в общественном сознании лишь в последнюю четверть века (что с исторической точки зрения – буквально миг), и является пока единственным пространством для общественной дискуссии по историческим событиям XX века.

Единственный способ разорвать этот порочный круг – предпринять еще одну попытку скрупулезно, шаг за шагом проанализировать, что же произошло с нашей страной 100 лет назад. Попытку непростую настолько, насколько вообще непросто идти против окрепшего в массовом сознании фона, – или сложившегося пространства дискуссии, – по этому вопросу.

Введение




Можно возлагать вину за революцию на либеральное крыло Государственной думы, можно на заговор аристократии, на происки большевиков или действия британской, германской и иных разведок. Но с точки зрения теории заговора очень сложно объяснить всю череду революционных событий, потрясших Россию. Пусть в Октябре Ленин захватил власть на деньги кайзеровского Генштаба, пусть даже либералы в Феврале устроили беспорядки, выполняя директивы Лондона, но кто и с чьей подачи устроил революцию 1905 года? Конечно, исторические беллетристы и тут видят руку Японии, но, согласимся, Россия в таком случае превращается в какой-то проходной двор, где иностранные спецслужбы творят, что хотят, а государство совершенно недееспособно. Стоит ли ради таких выводов городить огород, учитывая, что основной смысл обращения к конспирологии – объяснить, что революция не имела внутренних причин, страна была сильна, а власть крепка и уважаема в народе?

Тем более что объяснений требуют не только революция 1905 года, но и рабочие выступления самого начала XX века, и масштабные крестьянские волнения второй половины XIX века (десятки тысяч человек, с охватом целых уездов), для подавления которых раз за разом приходилось применять войска.

Конечно, и эти события при большом желании можно объяснить какими-нибудь происками каких-нибудь сил, но происками неких сил, как показывает практика, можно объяснить вообще все, включая всю историю России. Ведь и Петра I, по мнению ряда авторов, нам подменили во время Великого посольства. Куда там большевикам с их «экспериментом» – над Россией, оказывается, экспериментировали столетиями, меняя монархов, вектор развития, социальный строй…

Но если отвлечься от конспирологических теорий, приходится признать, что в стране происходили некие процессы, пока обозначим их просто как «тревожные». Существуют свои аргументы за то, что это были элементы единого революционного процесса, или совершенно разные всплески революционной активности, или даже просто бунты, сколь беспощадные, столь же и бессмысленные. Это – тема дальнейшего разговора. Пока лишь отметим, что если с регулярностью в 10–20 лет в государстве происходят серьезные эксцессы, а затем его потрясают три идущие одна за другой революции, было бы верхом абсурда не проследить возможные причинно-следственные связи в работе, посвященной этой теме.

А значит, хронологические рамки нашего исследования раздвигаются как минимум до второй половины XIX века. Нам придется заново познакомиться с жизнью Российской империи, причем настолько полно, насколько это возможно в рамках одной работы.

Весь первый раздел посвящен разным аспектам жизни государства, от экономического развития и внутренней политики до внешней экспансии и трансформации системы права. Естественно, это не будет сухим перечислением цифр и фактов – ведь нужно же разобраться, как царское правительство отвечало на вызовы времени, проводил ли Николай II индустриализацию, как менялись бытовые условия жизни населения, был ли поставлен в дореволюционные времена вопрос ликвидации безграмотности – и во многом другом. А шире – поставим вопрос о развитии общественной мысли империи, о концепциях государственного строительства, эволюции экономических стратегий, попробуем разобраться, какой социально-экономический строй существовал в дореволюционной России и насколько оправданно сегодня его называют капиталистическим. Наконец, проследим эволюцию революционных идей и оценим социальную базу, из которой выходили и на которую опирались революционеры.

И лишь получив эту исходную информацию, во втором разделе обратимся собственно к событиям начала XX века. Мы попытаемся разобраться, какие вопросы ставила революция, насколько разными и насколько сходными они были в 1905-м, феврале и октябре 1917-го. Как трактовали происходящие в России процессы различные политические силы, насколько их трактовки соответствовали реальному содержанию момента и насколько определяли дальнейший ход событий.

Отдельный важный вопрос – действительно ли страну потрясли три последовательные революции или перед нами все же элементы одного развивающегося процесса? По каким критериям революции были разделены и насколько эти критерии универсальны?

Мы предпримем попытку выделить основной вопрос революции. И, отталкиваясь от него, выяснить, когда же она началась – и когда закончилась. Выводы могут оказаться неожиданными. Но для того мы и рассматриваем переломные и определяющие для страны события на столь широком историческом материале, чтобы разобраться в сути произошедшего.

Мы 100 лет жили под вопросом революции. Пора переходить к ответам.

Раздел 1.
Социально-экономические предпосылки

ЧАСТЬ 1.
Россия в статистических исследованиях
Глава 1.
Империя в цифрах истинных и мнимых

В этой работе мы не раз будем обращаться к количественным оценкам тех или иных сторон жизни Российской империи – от динамики развития промышленности до демографических показателей. Между тем государственная статистика рассматриваемого периода до сих пор вызывает немало дискуссий, подчас весьма жарких, и в публицистике, и в исторических кругах.

С одной стороны, цифрам мы привыкли доверять, даже абсолютизировать их значение по сравнению с другими источниками. Так, публицист Леонид Радзиховский в колонке в «Российской газете» размышляет: «Всегда интересно как-то оценить "путь России" в течение последних 100 лет. Обычно такие общие оценки сводятся к эмоциональной и пустопорожней болтовне, с вечным поиском виноватых и проповедями заранее известных спасительных истин. Но есть способ избежать соблазна таких детских игр. Для этого нужно обращаться не к эмоциям, а к ФАКТАМ И ЦИФРАМ»[1]1
  Радзиховский Л. Длинная дистанция // Российская газета. Федеральный выпуск № 5237 (158). 20.07.2010.


[Закрыть]
.

С другой стороны, еще совсем недавно пресса полнилась уверениями, что вся советская статистика является лживой насквозь, в лучшем случае полной приписок и отражающей спущенные «сверху» плановые, а не реальные показатели. А в худшем – намеренно искаженной в угоду идеологическим и конъюнктурным соображениям. Конечно, такая точка зрения слишком отдает идеологической заданностью, но ведь действительно, к примеру, население Российской империи в 1913–1914 годах в советских источниках оценивалось в 165,7 млн человек[2]2
  СССР. Капиталистический строй // Большая советская энциклопедия. Электронная версия. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/bse/129051/%D0%A1%25D0%A1%D0%A1%D0%A0 (дата обращения 19.08.16)


[Закрыть]
и оттуда, кстати, оценка перекочевала в современные таблицы Росстата[3]3
  Федеральная служба государственной статистики. Официальный сайт (Официальная статистика \ Население \ Демография \ Численность и состав населения \ Численность населения). URL: http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/population/demography/# (дата обращения 19.08.2016)


[Закрыть]
а по дореволюционным – в 174 млн человек[4]4
  Статистический ежегодник России, 1913 г. СПб.: Издание ЦСК МВД, 1914. Раздел I. С. 58.


[Закрыть]

Разница в 8 млн подданных является существенной сама по себе, а если поместить это расхождение в контекст непрекращающегося спора о демографическом всплеске в России начала XX века (яркое, по мнению ряда авторов, свидетельство растущего благосостояния народа), можно представить себе, сколько копий в последние годы было сломано вокруг этих данных.

Действительно, цифра в 165,7 млн была еще в 1930-е годы выведена советскими демографами[5]5
  Сифман Р. И. Динамика численности населения России за 1897–1914 гг. // Брачность, рождаемость и смертность в России и в СССР. М., 1977. С. 62–82 (цит. по: интернет-ресурс «Демоскоп». URL: http://www.demoscope.ru/weekly/knigi/polka/gold_fund05.html#1 (дата обращения 19.08.16).


[Закрыть]
причем как раз в заочной полемике со статистиками Российской империи, которые, по мнению первых, существенно завышали показатели народонаселения. Но есть у этого числа и очень близкий аналог в официальной статистике дореволюционного государства. Первые данные (174 млн) принадлежат Центральному статистическому комитету МВД. А Управление главного врачебного инспектора МВД доказывало, что цифры завышены, а «население всей Империи 166.650.000»[6]6
  Отчет о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1913 год. Пг.: Управление главного врачебного инспектора МВД, 1915. С. 1.


[Закрыть]

Две структуры Российской империи, и даже относящиеся к одному и тому же ведомству, давали существенно разные оценки народонаселения страны – расхождение в 7,5 млн человек.

Ситуация становится еще интереснее, если обратиться к данным, которые собирали другие государственные ведомства. Так, в Сборнике статико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств Отдела сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия империи численность населения в 1913–1914 годах оценивалась следующим образом[7]7
  Сборник статико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств. Пг.: Министерство земледелия, Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики, 1917. Раздел I, таблица 1.


[Закрыть]
Европейская Россия (51 губерния) – 131 796 800 человек; Привисленские губернии (Польша) – 12 247 600; Кавказ – 13 229 100; Сибирь – 10 377 900; Средняя Азия – 11 254 100; Финляндия – 3 277 100. Итого: 182 182 100 человек.

Сравним эти данные со сведениями Центрального статистического комитета МВД: всего населения по 51 губернии Европейской России – 125 683 800 человек[8]8
  Статистический ежегодник России, 1913 г. СПб.: Издание ЦСК МВД, 1914. Раздел I. С. 47.


[Закрыть]
по Привисленским губерниям – 11 960 500[9]9
  Там же. С. 50.


[Закрыть]
по Финляндии – 3 196 700[10]10
  Там же.


[Закрыть]
Кавказу – 12 512 800[11]11
  Там же. С. 53.


[Закрыть]
Сибири – 9 788 400[12]12
  Там же. С. 55.


[Закрыть]
Средней Азии – 10 957 400[13]13
  Там же. С. 57.


[Закрыть]
Итого: 174 099 600 человек.

И если бы дело касалось только численности населения! Не меньше вопросов вызывает, например, сельскохозяйственная статистика. Так, данные по урожаям конца XIX – начала XX века от ЦСК МВД и Отдела сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия отличались подчас на 10–20, а в отдельных случаях и на 25 %[14]14
  Николаевич И. К критике русской урожайной статистики. Опыт анализа некоторых официальных и земских текущих данных. Пг., 1915. С. 108.


[Закрыть]
. Что позволяло еще дореволюционным исследователям ставить вопрос таким образом: «Какова ценность русской текущей урожайной статистики с точки зрения исследователей, интересующихся урожаем как валовой суммой продуктов?.. Достигает ли она такой степени абсолютной точности, какая требуется для удачного ведения продовольственной кампании, для правильности расчетов относительно предстоящего состояния хлебного рынка и т. п.? Позволяет ли она вовремя установить в каждый год цифру общего сбора с вероятной ошибкой, не отражающейся серьезно на практических мероприятиях?»[15]15
  Там же. С. 107–108.


[Закрыть]

Этот вопрос не был сугубо академическим для дореволюционной России, не является он таковым и для нас сегодня – если, конечно, мы стремимся действительно разобраться в жизни страны и происходящих в ней процессах, а не доказать какой-либо заранее заданный тезис, жонглируя теми или иными «удобными» для изложения цифрами.

Не забудем, что в том числе и на основании статистических данных правительство Российской империи делало выводы о ситуации в государстве и принимало серьезные, а иногда и определяющие решения. Например, ЦСК МВД, резюмируя данные о сборах урожая за 1913 год, констатировало: «Общий остаток продовольственных хлебов за вычетом посева в 88 губерниях простирался в 1913 г. до 3.868,903,6 тыс. пудов; деля его на соответствующее число жителей, получим на душу населения 22,81 пуда. Остаток этот на 3,51 пуда более среднего за 5-летие 1908–1912 г. и на 2,02 пуда более прошлогоднего. <…> Если принять достаточным для прокормления одного человека в течение года 15 пудов хлеба, то обеспеченными хлебом частями Империи являются в 1913 г. Европейская Россия, Западная Сибирь и Среднеазиатские области»[16]16
  Статистический ежегодник России, 1913 г. СПб.: Издание ЦСК МВД; 1914. Раздел VII. С. 36–37.


[Закрыть]
Нужно ли говорить, сколь велика в данном случае была бы цена ошибки?

Учитывая масштабы разночтений в данных официальной статистики, учитывая ту роль, которую играли численные показатели для управления страной – и играют для нашего дальнейшего изложения, нам не избежать отдельного разговора об истории государственной статистики в Российской империи. В конце концов, должны же мы понимать, какими данными пользовались государственные органы и каким данным можно доверять, а к каким относиться с настороженностью.

Глава 2.
Некоторые особенности познания России



Официальная российская статистика зародилась с реформой государственного управления, проведенной Александром I. В манифесте «Об образовании министерств» от 8 сентября 1802 года, в частности, говорилось: «Каждому министру в конце года подавать Его Императорскому величеству через Правительствующий сенат письменный отчет в управлении всех вверенных ему частей»[17]17
  История российской государственной статистики: 1811–2011 / Росстат. – М.: ИИЦ «Статистика России», 2013. С. 7.


[Закрыть]
. Первые попытки собрать сведения о состоянии дел в стране натолкнулись на многочисленные трудности. Так, в 1802 году граф В. П. Кочубей, первый министр внутренних дел, потребовал от губернаторов в шестидневный срок предоставить подробные карты губерний, планы городов и сведения о численности населения, податях, сельских магазинах, народном продовольствии, фабриках и заводах, городских доходах и о публичных зданиях[18]18
  Там же. С. 8.


[Закрыть]
. Через год, в 1803-м, он подвел некоторые итоги исполнения своего распоряжения: в силу «трудности и необыкновенности предприятия и недостатка многих сведений на местах, работа эта не имела еще того совершенства и точности, какой бы желать надлежало. При всем том сей первый опыт подает основательную надежду, что при подробнейшем объяснении предметов, при замечании на недостатки, в первый раз допущенные, при точнейшем означении вопросов посредством рассылки табелей, и при усердии исполнителей, можно будет достигнуть в сих сведениях более точности и единообразий»[19]19
  Плошко Б. Г., Елисеева И. И. История статистики. М.: Статистика, 1990 (Электронная версия, 1 файл. docx).


[Закрыть]
.

Днем рождения российской государственной статистики принято считать 25 июня 1811 года[20]20
  История российской государственной статистики: 1811–2011 / Росстат. – М.: ИИЦ «Статистика России», 2013. С. 5.


[Закрыть]
. В этот день было учреждено Министерство полиции, в составе которого было создано Статистическое отделение, заведующее всем статистическим учетом.

Появление статистического органа именно в составе полицейского ведомства не должно удивлять – на министерство вообще возлагалась ответственность за широкий круг вопросов. Так, например, департамент хозяйственной полиции ведал делами продовольственными и общественного призрения. А кроме того, существовали департаменты полиции исполнительной, полиции медицинской, министерство состояло из медицинского совета и канцелярии министра. Канцелярия, в свою очередь, ведала медицинской и полицейской статистикой, делопроизводством по бумагам, делами об иностранцах, по заграничным паспортам, цензурной ревизией и т. д.[21]21
  Министерство полиции // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Электронная версия. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz_efron/67690 (дата обращения 21.08.16).


[Закрыть]

Война 1812 года и ряд реорганизаций (в том числе присоединение Министерства полиции к Министерству внутренних дел) не позволили сбору государственной статистики существенно продвинуться вперед. Ситуация принципиально изменилась в 1834 году, когда кроме Статистического отделения при Совете министра внутренних дел было решено организовать губернские статистические комитеты. Это был существенный шаг вперед, так как, несмотря на все более детальные запросы из столицы (включая конкретные формы статистических ведомостей), ответы губернаторов с мест оставляли желать много лучшего. И дело тут было даже не в том, что сами губернаторы не обладали требуемыми данными, а в том, что, получая циркуляр из Петербурга, они, следуя бюрократической логике, спускали его ниже, на уездный уровень, оттуда еще ниже, и уже на последних двух уровнях вынужденные исполнители искренне не понимали, что нужно столице, отчего Петербург, губернатор и вообще все так взъелись на несчастного исправника, у которого в «хозяйстве» вроде бы все нормально, а от него требуют новой оригинальной отчетности. Не копают ли под его место?..



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9