Дмитрий Быков.

Карманный оракул (сборник)



скачать книгу бесплатно

Это анекдот скорее добродушный, как бы любующийся. Все-таки приятно, что президент сам ходит (и много), бойко разговаривает (да еще и не по-нашему), срывает овации в парламенте (не только российском)… К этому же добродушному периоду относится такая почти патриотическая шутка времен знаменитого вопроса «Ху из мистер Путин?»: «Путин из нот ху! Клинтон ху из!» Правда, этот идиллический период взаимного любования власти и масс закончился весьма быстро – собственно, дружелюбные анекдоты о Брежневе тоже появлялись все больше в первой половине семидесятых. Там он лукаво обхитрял Никсона, натягивал нос Помпиду… В эпоху крутой, вязкой стагнации народ перестал щадить своего лидера, и главным объектом насмешек стал его маразм и заторможенная речь.

Андрей Давыдов, психолог:

«Для анекдота – по крайней мере, для буйного и массового его возрождения – недостаточно каких-то смешных и определенных черт первого лица. У Хрущева такие черты как раз были – кукурузничество, например. И о нем пара анекдотов действительно осталась – скажем, насчет площади Луны, отданной под кукурузу. Но важно, чтобы в обществе не было иллюзий – тогда процветает политический юмор. Он ведь всегда достаточно циничен. В шестидесятые годы иллюзии были, а в семидесятые – не было. И сегодня тоже нет, что очень важно. Анекдот без некоторой, пусть косметической, доли цинизма – плохой анекдот. Времена двойной морали хороши только ретроспективно, когда их вспоминаешь. А когда в них живешь – они довольно гнилые».

Словно подтверждая этот тезис, народ срочно сочинил предельно циничные, лишенные всяких иллюзий анекдоты – скажем, о том, как Путин выступает с заявлением: «Пора прекратить богатеть исключительно за счет вывоза сырья!» – и приказывает начать ввозить радиоактивные отходы. Ответом на обновление политической лексики стала такая, например, милая шутка: «Закончив строительство вертикалей власти, президент приступил к отстраиванию горизонталей власти. К 2008 году клетка власти будет достроена». Жалобы водителей на многочасовое пробочное стояние в связи с проездом президентского кортежа по Кутузовскому проспекту спровоцировали весьма точный анекдот, выдержанный, как и большинство шуток о Путине, в стилистике официального сообщения: «В ответ на участившиеся жалобы на перекрытие центральных магистралей города Владимир Владимирович Путин принял решение поехать домой на метро. В связи с чем пресс-служба московского метрополитена сообщает, что сегодня с 16:00 до 21:00 для пассажиров будут закрыты Арбатско-Покровская и Филевская линии, а также с 17:00 до 21:00 будут остановлены все поезда Кольцевой линии». Наконец, возвращение гимна было встречено великолепным и уже совершенно свежим примером политического анекдота, который не стыдно поместить в любую антологию:

– Вы вернули гимн, – спрашивают президента, – так, может, и флаг вернете? Красный вместо трехцветного?

– Минуточку, – отвечает он, – я только посмотрю, когда у нас там заканчивается контракт с «Аквафреш»…

Справедливости ради заметим, что белорусы оказались не глупее россиян: у них про Александра Лукашенко было множество прелестных хохм, которые очень быстро перекочевали на русскую почву в 2001–2002 годах.

Это тоже куда как символично. Скажем, анекдот про «зализанную дырочку», из-за которой батька всех белорусов не мог справить большую нужду, я слышал в Минске и публиковал в Москве еще в 1998 году. Для переезда на русскую почву ему понадобилось всего-то четыре года. А вот анекдоты про выборы появились в России и Белоруссии почти одновременно, и разница между ними чисто косметическая. Белорусский – про вопрос на референдуме: «Не хотите ли вы, чтобы Александр Лукашенко покинул свой пост?» Варианты ответов: «Да, не хочу» и «Нет, не хочу». Русский – про президентские выборы – 2004: «Если вы хотите, чтобы президентом остался Владимир Путин, поставьте против его фамилии крестик. Если не хотите – поставьте нолик».

Отличительной чертой анекдота является его реактивность. Утром в газете – вечером в куплете, утром в хронике – вечером анекдот. После братиславского саммита, на котором Владимир Путин заверил Джорджа Буша, что демократия в России будет самая настоящая, только с незначительными отличиями, обусловленными национальным характером, – стремительно реанимировался старый, еще горбачевских времен анекдот: «Разница между нашей и западной демократией – совсем незначительная. Примерно как между двумя стульями – твердым и жидким» (сейчас, правда, в ходу вариант про электрический).

Вообще говоря, возрождение политического анекдота можно только приветствовать – как-никак это наш фирменный жанр, вроде народного промысла, и если народ шутит – значит душа его цела. Причем шутит он подчас весьма остроумно – вот, например, такой свежак из коллекции Раскина: «Письмо благодарных россиян: “Уважаемый господин президент! В ответ на клеветнические выпады противников монетизации льгот, утверждающих, что ухудшение нашей жизни – ваша вина, мы твердо отвечаем: нет! Это ваша заслуга!”». С другой же стороны – как-то оно обидно, что люди, вместо каких-никаких действий по исправлению положения, как и в семидесятые годы, ограничиваются травлей анекдотов на кухнях. Но ведь действия возможны тогда, когда предполагается хоть какой-то результат, а время для него еще отнюдь не приспело. И полная бесполезность любых попыток раскачивать лодку подтверждается таким, например, прелестным анекдотом из сравнительно свежих. Ворона сидит на суку и, понятно, держит в клюве сыр. Лиса пробегает внизу и спрашивает:

– Ворона! Будешь голосовать за Путина?

Та молчит.

– Будешь? Молчит.

– Сволочь, в последний раз спрашиваю: будешь?!

– Да!!!

Сыр выпал, с ним была плутовка такова. Ворона в задумчивости пожимает крыльями:

– Ну, а скажи я «нет», что бы изменилось?

Этот важный этап в понимании судеб сыра пока, кажется, не учтен нашими оппозиционерами.

Справедливости ради добавим, что и американцы кое-чему выучились. Их новые образцы – уже собственные, незаемные, – вполне могут конкурировать с нашими. Буш переоделся, загримировался и решил походить по Белому дому – послушать, что о нем говорят подчиненные.

В курилке Чейни доверительно спрашивает его:

– Слыхал, что наш-то президент отмочил сегодня? Умора, вообще…

– Я и есть президент, – обиженно признается Буш.

– А-а, – невозмутимо говорит Чейни. – Ну, тогда я расскажу тебе медленно…

Всюду жизнь, господа.

Анекдот возвращается скорее в виде пирожка, порошка или демотиватора – но хохма, которой обмениваются в подполье, никуда не делась. Что до государственного цинизма и лицемерия, которые для анекдота необходимы, – лицемерия сейчас резко прибавилось. Это до 2011 года все говорили открытым текстом. Сейчас врут даже больше, чем в начале восьмидесятых, и, главное, бездарнее – ибо сама идея бездарности входит в набор триумфальных государственнических качеств.

Девятая линия
Возвращение на дачу

Девочку звали Валя, и это имя для меня с тех пор не имеет ничего общего со своим советским ореолом: Валентина была обычно ткачиха, повариха, положительная героиня, жена пьющего мужа, у которой наконец хватает принципиальности выгнать его и в одиночку поднять вихрастого сына. Она и переводится как здоровая, сильная. Валя была, напротив, бледна и тонка, хотя в самых дальних походах за грибами никогда не уставала. Мы с Лехой не были в нее влюблены, и вообще в тринадцать лет, по крайней мере в те времена, никаких влюбленностей не бывало. Это было другое состояние, которое влюбленность могла только испортить.

Они жили на Девятой линии, – видимо, наш дачный поселок планировался ленинградцем: на всех улицах было два ряда домов, и только Девятая граничила с лесом. Валя вообще была пограничное существо, и Девятая линия была ей совершенно впору. Мы с Лехой и еще какой-то мелкотой с нашей Пятой линии ходили по вечерам шататься и заглядывать за чужие заборы или катались на великах, предпочитая именно Девятую, на которую наползал из леса таинственный туман. И по выходным на этом участке всегда был детский концерт – они, наверное, всю неделю готовились, а когда в пятницу вечером приезжали из города родители (некоторых ходили встречать на станцию, некоторые сами добирались на «жигулях»), им рассказывали накопившиеся за неделю новости, показывали созревшие помидоры и подросшие огурцы, или коллекцию бабочек, или гигантский белый гриб, а потом показывали самодеятельность. У них на участке еще был театр, набор «Золушка» для вырезания из бумаги, в этом мы уже участвовали. Леха даже принес патефон, который перед этим починил мой дед, и театр стал музыкальный, как в лучших домах.

Это было лето 1981 года. Все боялись войны. Сейчас этого почти никто не помнит, но тогда войной пахло – отчасти после Олимпиады, на которую не приехали американцы, отчасти в связи с Афганистаном, еще постоянно говорили по радио про космическое оружие, а радио ведь на даче не выключается, «Маяк» с его «Подмосковными вечерами» так и звучал над грядками. Однажды за лесом что-то ужасно загрохотало и грохотало часа три, все выбежали к правлению, один пьяный парень все причитал, что ему назавтра в военкомат, и непонятно было, что его больше огорчает: то ли что он не успел к началу войны, то ли что ему призываться в самом ее начале, традиционно для нас неудачном. Мы долго запрягаем, но быстро ездим. Потом оказалось, что там прорвало газопровод, но почему грохотало – никто так и не узнал. Может быть, этот страх войны как-то способствовал тому, что все запомнилось с исключительной, никогда потом не повторявшейся яркостью. Вообще настоящее дачное лето бывает только одно, это уж закон, его потом всю жизнь и вспоминают – потому что только один раз все так сходится: какой-нибудь замечательный новый друг, первая любовь, интересные гости, разоткровенничавшийся сосед, оказавшийся бывшим разведчиком или вообще призраком, и плюс именно тот возраст, когда это запоминается лучше всего. Вот у нас так было в восемьдесят первом году: мне было тринадцать, Лехе одиннадцать, Валя со своими двенадцатью ровно посередине, а мелкота, которой мы чинили велосипеды и рассказывали ужасы, была по большей части дошкольная, максимум второклассная.

На Валин концерт мы попали случайно (она пела что-то бразильское, с пластинки, не понимая слов, хоть и учила испанский, и это тоже делало ее иномирным существом, поскольку все вокруг учили обычный английский). Мы стояли за забором, были замечены и приглашены. Вообще там всякие попадались люди, в том числе агрессивная молодежь из ближайшей деревни, и при всем дачном гостеприимстве у нас не принято было зазывать в гости кого попало. Но мы с Лехой, видимо, не выглядели шпаной или очень уж откровенно восхищались тем, что видели, а потому нас позвали, и мы сразу же поучаствовали – я что-то прочитал, потому что стихов всегда знал множество, а Леха рассказал, как ловить летучих мышей на белую тряпку. Это был рассказ из личного опыта: однажды у него летучий мышонок влетел в развешенное на участке белье, но заблудился он так или его действительно привлекало белое, мы тогда не знали. Я, кстати, до сих пор не знаю, видят летучие мыши в темноте или ориентируются по ультразвуку. Но всем было очень интересно.

Да, летали мыши, в лужах водились пиявки, недалеко от пруда видели ужа, Валя увидела однажды огромную зеленую бабочку с серебристой изнанкой тонко вырезанного крыла – до сих пор не знаю, что это было такое и откуда к нам залетело. Хотели поймать, но какое там. Скучно не было никогда, книжным детям вообще никогда не бывает скучно вместе, потому что они не озабочены доминированием, – а ведь нет ничего скучнее постоянной взаимной приглядки, конкуренции, поиска чужих слабостей и уязвимостей: все время что-то вместе придумывали, и никто никого не притеснял. Ходили к военному городку, куда, конечно, не пускали, но издали доносились успокаивающие звуки стрельбы: все спокойно, армия на страже. За грибами – так вообще почти каждый день, однажды заблудились, вышли очень далеко, у железнодорожных путей близ самого Чехова, гордо проехали одну остановку в электричке. Тогда, кстати, почти ничего не нашли: почему-то чем дальше от дома, тем меньше было грибов. Мы все ищем счастье где-то, а оно под носом, – я был ребенок домашний и уже тогда это понимал. На эту тему была целая дискуссия. Штаб был оборудован в низких и толстых ветках чрезвычайно удобного дуба за лесом, ближе к станции. Что планировали в штабе, почему вообще штаб? Ничего, просто секретное место. Праздновали Хеллоуин. Про него знали из старых журналов «Америка». Америка почему-то не возбуждала страха, война могла начаться, но не по ее вине, как для иного верующего все катастрофы и ураганы происходят не по вине Бога, а в силу высших, неподконтрольных Богу причин. Хеллоуин празднуется 31 октября, а у нас было 31 июля: встретиться в Москве и отпраздновать его осенью не планировали. По умолчанию Москвы как бы не было, и мы там не узнали бы друг друга. Мы даже с Лехой в Москве никогда не виделись, хотя на даче были не разлей вода. Тыквы не было, была трех литровая банка, надетая на шест, сверху к ней прилепили восковую свечу, свеча горела, мы носили эту банку как светящееся привидение, соседская шестилетняя Юлька оглушительно визжала. Один раз набрали страшное количество земляники, у меня даже голова кружилась, столько пришлось за ней нагибаться. И театр, само собой: после «Золушки» поставили «Кота в сапогах», потом для мелкоты историю про Бабу-ягу, и концерты были до самого августа – это уж как заведено.

Родители, кстати, у Вали тоже были не вполне обычные люди – как я понимаю теперь, они были из той же средней городской советской интеллигенции, что и наши, но несколько более рафинированные, с дореволюционными, кажется, корнями. И литературу они читали другую, и гости у них бывали другие, экзотичнее наших, – даже приезжал один раз православный батюшка, одетый совершенно заурядно, в ковбойку, похожий на МНСа, но более волосатый. У Вали был двоюродный брат Николка, нигде не учившийся и не работавший, а, как он говорил, бродяжничающий: он уезжал куда-то в Сибирь, завербовывался, зарабатывал, потом на это жил, странствуя по всей стране от Кавказа до Чукотки. Чем он там зарабатывал – не представляю: он был утонченный, с лермонтовскими усиками над пухлой губой, с копной мелкокурчавых волос, с трагическими впалыми щеками. Несмотря на советскую власть, таких необычных людей было тогда довольно много, больше, чем сейчас, потому что вся система была сложнее и щелястее. Помню Валиного отца, Вадима Степановича, очкастого, круглолицего, никогда, казалось, не говорившего серьезно, – голоса он тоже не повышал и был всегда ровно дружелюбен. Иногда приезжал его брат Эдик, турист, в брезентовой штормовке, очкастый и бородатый, удивительно наглядный, хоть на картинку в букварь под буквой Т. Когда приезжал Эдик, мы к Вале не ходили: почему-то он не любил гостей, и его берегли. Валя тогда к нам не выходила, это были дни семейные, только для нее. Фамилия у них у всех, включая Эдика, была Баланины.

Совершенно отчетливо помнится мне последний день того лета, оно кончилось раньше календарного срока, потому что Валя ехала с матерью на юг, на последние две летние недели, и ее провожали. Я тогда за столом, круглым, дощатым, накрытым в саду под сливой, очень ясно вдруг понял, что день действительно последний и ничего потом не будет, – но почему-то мне не хотелось его задержать или вернуть. Видимо, в счастье такого дачного лета обязательно входит мысль о его конечности, о том, что будешь потом его вспоминать и даже им жить, – но если сейчас это не закончится, потом не будет той остроты. А острота бывала невыносимая, я именно тогда начал понимать, что бывает счастье до сердечной боли, до полной невместимости: особенно вечером, когда переставали различаться краски и нельзя было больше играть в бадминтон, когда начинали пахнуть белые звезды табака, когда вдруг над Валиным участком медленно проплывала большая непонятная птица – откуда и куда она улетела, кто она вообще была такая? – и после этой птицы наступала ночь. Нет, еще острее все было, когда топили печку, – это доверялось нам, для взрослых в этом не было ничего романтического, а мы обожали и колоть дрова (из спиленной на участке, высохшей березы), и разжигать, и подкладывать, и смотреть. Очень хорошо я помню все, что стояло у них в комнате, в той, где топилась буржуйка, и красный клетчатый плед на кровати, и длинные журнальные ряды на полках (на дачу тогда ссылались все старые журналы), и фарфоровых котят за стеклом серванта. У нас тоже были похожие котята, но наши, конечно, имели более плебейский вид.

Но все это – дачные концерты, печка, бадминтон, даже безгрешная и бесплотная влюбленность в необычную девочку, обязательно бледную и длинноволосую, хотя бы даже и такую веселую, как Валя, – еще не традиция, хотя из этого растет половина ностальгических детских рассказов и фильмов, самых любимых, вроде «Детей в день рождения» или «Голубого портрета». Традиция начинается там, где что-то утрачено, где надо сохранить важную и драгоценную вещь, от которой осталось пустое место. И у нас с Лехой появилась традиция ходить на Девятую линию, хотя уже, конечно, никаких концертов и бабочек, и никакой Вали, о чем я догадался уже в последний день того лета. Мы как-то оба, не сговариваясь, это поняли, хотя точно так же, не сговариваясь, отправились к ней летом восемьдесят второго года. Хотя я был уже взрослый человек, четырнадцатилетний, с перспективой скорого поступления в Школу Юного Журналиста, и Леха уже увлекался авиамоделизмом, и патефон окончательно сломался. Но мы пошли, и, разумеется, у Баланиных никого не было, и дача была заколочена, а участок медленно зарастал. Так зарастал он три года, после чего я вообще пропустил целое лето из-за практики, а потом меня забрали в армию, и в следующий раз я оказался на даче уже в восемьдесят девятом, в звании младшего сержанта запаса и с тяжелой душевной драмой на почве любви.

Но самое интересное, что мне в двадцать один год и Лехе в девятнадцать было по-прежнему интересно вместе, даром что он уже читал «Поэтику ранневизантийской прозы» и я не мог рассказать ему в сумерках ничего особенно страшного; то есть мог – но, конечно, не из готического разряда. Однако мы по-прежнему ходили за грибами, и ездили на велосипедах, и даже выпускали придуманную семь лет назад газету «Трудящееся Чепелево», и ловили ежей для мелкоты, но по вечерам ходили прогуливаться, небрежно куря, все-таки на Девятую линию. Вот это была уже традиция. Нам зачем-то надо было туда ходить и отслеживать, что происходит.

Происходило то, что соседи Баланиных ничего про них не знали, хотя все соседские дети всегда у них кучковались и участвовали в их концертах; но тут сработала странная вещь – почему-то у этих соседей, как и у этих детей, Баланины никакой благодарности не вызывали. О них говорили с усмешкой, не особенно дружелюбной. Выяснилось, что они давно не приезжали, а потом и вовсе продали участок; и то сказать – у них никогда ничего толком не росло, землю не любили, работать на ней не умели, мамаша ихняя в гамаке целые дни лежала с книжкой или спала, а отец был такой безрукий, что чинить проводку звал электрика. Участок вместе с домом был продан еще в восемьдесят шестом, и дом теперь перестроили. Все это случилось без нас, и я не видел, как увозили журналы и плед, а может, ничего и не увозили – Баланины были не из тех, кто слишком дорожит вещами. Правда, плед ведь не вещь, равно как и котята. Теперь среди их участка возводился краснокирпичный монстр непонятной конфигурации, весь обвешанный мезонинчиками, и такими же монстрами заставили все колхозное поле за нашим лесом, там, где был когда-то штаб. Дуб, кстати, цел до сих пор, а поле застроили, и каждый из этих одинаково красных домов, окруженных железными бурыми заборами, смотрел на соседа с крайним недружелюбием, примерно как смотрело на Баланиных их окружение. Представить было невозможно, что когда-то на месте этого красного дома стоял серый, баланинский, деревянный, и на крыльце его с резными столбиками устраивались детские концерты с бразильскими песнями и рассказами из личного опыта. Но мы продолжали туда ходить, потому что было какое-то злорадство в том, что после Баланиных ничто тут не могло удержаться. И хотя строителей красного монстра все соседи очень уважали – еще бы, какой дом отгрохан, хотя и не своими руками, а при помощи нанятых строителей и явно из краденого кирпича, – но они, во-первых, пять лет не могли достроить свою махину, а во-вторых, на шестой ее продали. Говорили, что они уехали за границу, в Германию, кажется, и увезли, значит, туда свою косую оглядку, свою вечную неискоренимую недоброжелательность ко всему и вся, свое желание всех как-то мрачно удивить асимметричными и эффективными ответами. После них были вроде бы ничего себе люди – ведь наше Чепелево перестало считаться престижным дачным местом, да и никогда им не было, а потому приехал средний класс, сравнительно молодая пара с ребенком-подростком, подросток быстро вырос и начал устраивать свои концерты, но уже не детские, а кошачьи. К ним сходилась и съезжалась именно шпана, оравшая под гитары и дрыгавшаяся под плохую и очень громкую музыку. Периодически случались барбекю. Видимо, все они были эффективные менеджеры. Это было чуть лучше новых русских, но точно так же не вязалось с детскими концертами или растапливанием печки. Они устроили себе какое-то хитрое электрическое отопление.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39