Дмитрий Быков.

Карманный оракул (сборник)



скачать книгу бесплатно

Но ты, читатель, не спеши с выводами. Студентке-журналистке, жаловавшейся на безденежье, книжные заработки не нужны – она поденщиной и флиртами больше заработает. Выпускница-филологиня продала свои тридцать страниц в качестве диплома одной девочке на курс младше себя за вполне приличные деньги. Отвергнутый мною труд американского структуралиста сделал сенсацию в журнале, который я тут назову УФО (Универсальные Филологические Открытия). Труд моего друга-провинциала в издательстве отвергли как скучный и чересчур объемный – куда им четыреста страниц, да еще и со сносками? А вот сочинение глянцевого журналиста, где на две страницы три соития и четыре вранья, взяли, оплатили по высшему разряду и велели благодарить.

Мы все думаем, что выживает хорошо работающий, умный и добросовестный. А это не универсальный закон и не для всяких времен действует. Хорошо выживает тот, кто умеет приспосабливаться. А приспосабливаться к эпохе деградации – как раз и значит либо работать плохо, либо не работать вовсе и уметь получать за это деньги. Вот кто становится героем времени. Как в девяностые.

Но ты, нетерпеливый читатель, опять же не спеши. Ибо главная мудрость жизни заключается в том, что в краткосрочной перспективе всегда торжествует зло, а в долгосрочной – добро. В этом историческом парадоксе и кроется объяснение главного противоречия: вокруг нас все отвратительно, но в конце концов обязательно получается правильно. Смотришь вокруг и говоришь: прямо-таки последние времена! Проходит десять лет – и понимаешь, что не последние. Студентку-журналистку, любительницу легкой и нервной клубной жизни, выгнали с журфака за пропуски. За диплом, который выпускница филфака продала младшей подруге, поставили тройку. Работу, вышедшую в УФО, разругали ревнивые, эгоцентричные коллеги – все теоретики, в общем, одинаковы, ибо искусство, объединяющее всех, им по барабану. Издательство, решившее предпочесть дешевый и лживый труд глянцевого журналиста, лопнуло. А книгу серьезного провинциального автора я пристроил в серьезный издательский дом, уцелевший благодаря тому, что он издает классику.

Так что в стратегической перспективе, на которую ставлю я, добро по-прежнему на коне. Жаль, не все до этого доживут.

О том, насколько это сбылось, можно будет уверенно сказать лет через пять.

Время глума
Январские тезисы

1.

После изобретения оружия массового поражения мировые войны перешли в формат всемирных финансовых кризисов.

Это связано как с риском полного уничтожения Земли в случае глобальной войны, так и с отсутствием пассионарных учений, которыми могли бы вдохновляться новые Тамерланы.

Можно без натяжки сказать, что финансовый кризис – мировая война эпохи постмодернизма, когда умирать не за что.

Главной приметой XX века – империалистического, в чем сходилось большинство экономистов, – были именно мировые войны. Империализм оказался не высшей и даже не последней стадией капитализма.

После него наступил глобализм. Во время глобализма воюют только террористы, хамас с Израилем и Россия с Грузией. На мировой арене все это явления заметные, но маргинальные.

От войны кризис отличается тем, что при нем не убивают до смерти. Сходство их, напротив, заключается в том, что и война, и финансовая катастрофа примерно раз в тридцать – пятьдесят лет напоминает человечеству о фундаментальных вещах, которые человеку свойственно забывать. Дело забывчиво, тело заплывчиво. В качестве регулятора нравственности кризис, безусловно, гуманнее войны, но его эстетическое оформление близко к военному. В конце концов, сколь это ни парадоксально и ни жестоко звучит, человек способен воспринять лишь определенное количество жестокости – в какой-то момент он тупеет и перестает усваивать происходящее. В этом смысле на его мораль примерно одинаково воздействует гибель десяти соотечественников, десяти тысяч неприятелей или одного близкого родственника.

В результате от всякой войны остается эстетика. Она долго еще напоминает человечеству о главных ценностях вроде взаимовыручки и трудолюбия, пока оно не зажрется окончательно.

Показателем критического уровня зажратости является гламур. Гламур, а именно эстетизация потребления, сопряженная со всемерным замалчиванием и уничижением производства, возникает во всяком обществе, стоящем на пороге катастрофы, и сигнализирует об этой катастрофе нагляднее, чем РОЭ – об инфекции. Первый – не считая пятивекового упадка Рима – внятно обозначившийся гламурный (он же блестящий, он же галантный) век наблюдался во Франции времен Людовика XVI накануне известной революции. Принципиальное отличие Людовика XVI от Людовика XIV, при котором тоже было гламурно, заключалось в том, что при Людовике XIV у Франции было мощное государство и успешные войны. Роскоши тоже хватало, и этой роскошью питалась вся эстетика авантюрных романов от Дюма до Голонов. Но он и дело делал, а жена его, Мария-Терезия, не позволяла себе высказываний вроде: «Если у народа нет хлеба, пусть ест пирожные».

При Людовике XVI Франция тратила очень много, а осторожные реформы быстро сменились контрреформами. Бурное потребление всегда кончается кровью, это его высшая и последняя стадия. Людям хочется все более сильных раздражителей, и скоро вместо театра у них гильотина. Тоже очень интересно.

2.

Само собой, эстетика гламура в случае войны или кризиса быстро сменяется мобилизационной, но осуществляют этот переворот, как правило, те самые люди, которых эпоха потребления вознесла на пьедестал. Получается очень смешно.

В 1914 году российский гламур, называвшийся также Серебряным веком и тоже по-своему очень галантный, разрешился мировой войной, и большинство светских фигур, законодателей мод и арбитров вкуса возглавили патриотический переворот в умах. Чрезвычайно полезную статью об этом написал в свое время С. Маршак, писавший филологические обзоры не хуже, чем детские стихи. Его весьма дельная статья «Зачем пишут стихами» содержит выдающиеся образцы постгламурной эстетики в исполнении наигламурнейших персонажей десятых годов. Кузмин: «Небо, как в праздник, сине, // А под ним кровавый бой. // Эта барышня – героиня, // В бойскауты идет лифт-бой!» Северянин: «Друзья! Но если в день убийственный // Падет последний исполин, // Тогда, ваш нежный, ваш единственный, // Я поведу вас на Берлин». Сологуб: «Что уж нам Господь ни судит, // Мне и то утехой будет, // Что жила за молодцом. // В плен врагам не отдавайся, // Умирай иль возвращайся // С гордо поднятым лицом!» Брюсов: «В наши грозные, страшные дни // Вспомним снова завет Святослава! // Как во тьме – путевые огни, // Веку новому – прошлого слава!» Маршак целомудренно умалчивает о том, что Владимир Маяковский свои первые плакаты сочинил вовсе не в «Окнах РОСТА», а в Петрограде 1914 года: «У Вильгельма Гогенцоллерна размалюем рожу колерно!» А Маяк с друзьями-футуристами как раз и был типичным представителем антигламура, всегда входящего с гламуром в один пакет: какое же потребление без эпатажа? Некоторым особенно нравилось кушать под его громовое «Нате». От соблазна пропеть что-нибудь мобилизационное удержался один Блок, давно призывавший катастрофу и отозвавшийся на войну единственным мрачным стихотворением «Петроградское небо мутилось дождем».

Люди, только что воспевавшие утонченные наслаждения и всяческую роскошь, негу и расслабленность, томность и разврат, затрубили в трубы и ударили в барабаны; трудно представить, кого мог вдохновить такой коктейль, но сами авторы были довольны. Нечто подобное наблюдалось и в советской поэзии 1941 года: примерно семь лет у нас тогда царствовал патриотический гламур, повыше градусом, чем сегодня, но по вектору неотличимый. «Жить стало лучше, жить стало веселей», спасибо организатору и вдохновителю, только сейчас у нас тандем вождей, а тогда роль коллективного Медведева играло Политбюро. (Может быть, отсюда и явная внутренняя борьба нынешнего президента России – он раздираем теми же страстями, которые тогда раздирали высший партийный орган, где все интриговали друг против друга.) Перестройка свершилась стремительно: советские барды, расслабившиеся было на однообразных славословиях, принялись писать столь же однообразные боевые призывы, но поскольку советские поэты были ближе к народу, чем эстеты, их война быстрее задела, и появились мощные тексты, составившие славу отечественной лирики. Быстрее других все понял Симонов, отреагировавший на войну не трубными призывами или воинственными бряцаниями, а интимной лирикой небывалого накала. Были и сломавшиеся, как Луговской, но и из этого перелома получилась отличная поэзия, «Середина века». Грань между поэзией 1941 и 1943 годов небывало отчетлива: 1941 год – шапкозакидательство и жестяное громыхание, 1943-й – тексты истинно фольклорной мощи.

Закономерность очевидна: постгламурная культура делится на две волны. Первая – мобилизационная риторика в исполнении гламурных персонажей. Это бэ-э-э. Вторая – здоровая встряска, после которой в культуре начинают звучать нормальные голоса. Как правило, это голоса тех, кому на момент начала кризиса лет двадцать – двадцать пять.

3.

В ближайшее время нас ожидает стремительная переориентация большинства икон потребительского общества на скромность, мобилизационность, солидарность и благотворительность. Это не будет иметь успеха, но заполнит вакуум.

Для обозначения господствующего стиля предлагаю термин gloom, что в переводе с английского означает «мрак, сумрак, тусклость, недовольство, сердитость» – словом, полную противоположность гламуру; и даже перестраиваться не придется, потому что согласные те же самые. Глум намекает еще и на глумление, каковым явно будет выглядеть все происходящее в культурном поле: люди, только что учившие «баловать себя» и внезапно перестроившиеся на повальный альтруизм, всегда имеют вид несколько глумливый, блудливый и гадко подмигивающий. Примерно таков основной культурный контент 2009 года, каким он выглядит на большинстве телеканалов.

Первой ласточкой глумной переориентации уже стало обращение Сергея Минаева к аналитической (sic!) телепублицистике. Не сомневаюсь, что телеаналитика Сергея Минаева будет того же качества, что и его проза (хотя теоретически допускаю возможность чудес). Важен, однако, не Минаев, не представляющий даже антропологического интереса, – а вектор, задаваемый с помощью явно кремлевского проекта. Не меньший интерес представляет эволюция Ксении Собчак, прощающейся с образом светской львицы, давно не вляпывающейся ни в один скандал, не меняющей кавалеров и не шокирующей общество своими тратами. Она все чаще появляется в образе скромной училки, одетой дорого, но блекло. На очереди Тина Канделаки, которая, полагаю, в скором времени возглавит масштабную благотворительную акцию либо выступит ведущей православного ток-шоу, в ходе которого будет собирать деньги для голодающих топ-менеджеров. Даша Жукова в элегантном рубище собственного производства снимется в фотосессии на бирже труда: в начале Первой мировой иконы стиля любили позировать в белых халатах с красным крестом, а сегодня фронт переместился в банки и социальные службы. Федор Бондарчук за стр-р-рашные по кризисным временам деньги снимет ремейк «На дне» под названием «На дне рождения», где соберет актерскую элиту тучных годов и сам сыграет Сатина. Костюм Сатина изготовит Кавалли. Дима Билан на очередном «Евровидении» с чувством исполнит хит «Друзья, купите папиросы, смотрите, ноги мои босы!». Группа «Сливки» переименуется в «Обрат». Андрей Макаревич и Михаил Пореченков выступят с совместным (в целях экономии) патриотически-кулинарным шоу «Лопай, что дают», где порадуют зрителя рецептом фальшивого зайца и кризисной морковной сосиски. Оксана Робски выпустит краткое руководство по выращиванию картошки на рублевской почве (впрочем, Рублевское шоссе в соответствии с духом времени переименуется в Копейское, дабы не возбуждать в народе протестных настроений). Журнал «GQ» под руководством Николая Ускова патриотично переименуется в «ПЦ», а «FHM» – в «SOS». Учитывая определенный рост интереса к революционным брендам, Лена Ленина снимется на броневике. Сергей Зверев радикально сменит имидж и примется изображать мужчину. Евгений Гришковец выпустит роман «Лохмотья» – сиквел «Рубашки» о судьбе среднего класса. Бари Алибасов спродюсирует высокоморальную группу девственниц «Ни-ни». Очередной «Последний герой» будет снят не на экзотическом острове, а в Капотне. Сериал «Ранетки» переименуется в «Монетки», ибо в кризисное время объект вожделений меняется. Ток-шоу Андрея Малахова в соответствии с духом времени будет переименовано в «Не болтай». Каналу ТНТ срежут финансирование, и вместо «Дома-3» мы увидим «Коробку-1». Сериал «Женщина без прошлого» в видах актуальности трансформируется в «Мужчину без будущего». Гарик Харламов станет ведущим аналитического ток-шоу «Бла-бла-бла вокруг бабла». Возникнет социальная реклама «Еще одна жизнь, которую погубил дериватив». Максим Котин напишет в назидание олигархам вторую книгу о Евгении Чичваркине – «Проебизнес». Первый запустит экстремальное реалити-шоу «Звезды в метро», а лозунгом дня станет буквальная метросексуальность.

Все это будет мило и даже забавно, с поправкой на масштаб событий – как-никак не война; но продлится не более года, ибо всякое серьезное потрясение – политическое или экономическое – с неизбежностью провоцирует нацию на некоторый культурный ренессанс, и в начале десятых годов он так же закономерен, как культурная революция двадцатых или мощная культура сороковых. Досада только в том, что такие ренессансы недолговечны – и людей, только-только чему-то научившихся и начавших думать самостоятельно, обязательно надо будет загонять в стойло при первых признаках новой стабилизации. Эта стабилизация будет покруче застоя нулевых и пройдет уже без всяких признаков гламурности, в суровом мобилизационном стиле. Так что если мы и дождемся в 2012 году новой «лейтенантской» прозы и даже своего «Теркина», 2014 олимпийский год начнется с постановления о журналах «Сноб» и «Афиша».

Российское хипстерство закончилось, но не по описанным причинам, а потому, что резко изменилась сама стилистика государственной и частной жизни после событий 2011–2012 годов. Но направление, вектор этих изменений – угадан, кажется, верно.

Триумф Курта Вана

Да, шовинизм временно рулит, да, Александр Дугин посмел обозвать мразями всех, кто подписал антивоенное письмо с призывом созвать конгресс российско-украинской интеллигенции, да, в Сети – и в телевизЕре тоже – открыто провозглашают предателями всех, кто не испытывает восторга по поводу присоединения Крыма. Ничего страшного. Все это знакомо по многократно упоминавшейся ситуации 1914 года, и бессмысленно спрашивать, почему вполне успешные деятели культуры подписывают верноподданно-кровожадные документы с массой логических ошибок. Это не подобострастие, не корысть – или, во всяком случае, не только корысть. Когда Константин Федин был писателем – недолго, но был! – он написал отличный роман «Города и годы». Там в 1914 году братски дружат молодой русский студент Андрей Старцев и его ровесник, художник Курт Ван. Когда начинается война, Старцев искренне верит, что их дружбы это никак не затронет. Курт Ван думает иначе: «Нация, нация, народ! Бывают случаи, в которых думать нельзя. Я ненавижу тебя, Андрей. Я должен ненавидеть. Я не лицемер. Уходи! Прощай же!»

Почему Курт Ван, немецкий художник-экспрессионист, так рад возможности кого-нибудь возненавидеть? Ведь ему от разрыва со Старцевым ничего не обломится. Но он давно мечтал, что старый порядок даст трещину; в сущности, он больший революционер, чем Старцев (как оно потом и окажется в романе). Долой гнилой старый мир! Да здравствует кровь, инстинкт, молодое хищничество! Те, кто сегодня приветствует войну, – Денис Мацуев, Юрий Башмет, Олег Табаков, Сергей Безруков, Юрий Кара, etc. – на самом деле истинные революционеры, ибо вместе с войной – точнее, с тем ее вариантом, в который нас ввергает Владимир Путин, – мы в одном комплекте приобретаем катастрофу, в точности повторяющую события столетней давности, хотя и в меньшем масштабе. Это они – настоящие художники, ищущие бури; они, а вовсе не мы, жалкие либералы, надеющиеся удержать мир на краю бездны. А зачем им нужна война? Уж, разумеется, не для того, чтобы получать от нее бонусы. Просто они чувствуют, что старый мир прогнил и нуждается в радикальном обновлении. Курту Вану хочется, чтобы ложь, лицемерие, диктат кошелька прекратились, а из войны родился великий новый мир. Так оно, в сущности, и вышло: война уничтожила действительно дряхлую Европу девятнадцатого столетия и поделила ее на зоны влияния новейших тоталитарных режимов. А за сто лет до этого поистине мировая война сначала вознесла, а потом низринула Бонапарта. И заметим, сторонниками Бонапарта были художники, революционеры, радикальные мыслители. Где буря – там уже на страже иль просвещенье, иль тиран.

Очевидно, каждая великая нация должна пройти через этот соблазн, чтобы изжить его – и, с трудом восстановившись, попробовать жить дальше. Россия вечно беременна шовинизмом, но вечная беременность невозможна. Надо родить этого монстра – и пережить его. Задавленное, затравленное, закомплексованное «национальное чувство» – то, что Дугин и его единомышленники называют русской идеей, – должно выйти на поверхность, легализоваться, показать себя миру и наломать дров. Без этого шовинизм не успокоится, а художники-радикалы ничему не научатся. Ведь национальная элита и впрямь нуждается в обновлении, но обновление на сей раз будет заключаться в том, что место ворюг займут кровопийцы.

Власть, нуждающаяся в укреплении, не выбирает средств. Путинский режим – теперь, думаю, слово «режим» уже никем не оспаривается, для шовинистов оно даже комплиментарно – был обречен на внешнюю экспансию, а застой обозначился не сейчас: он был очевиден уже в 2008 году, во времена конфликта с Грузией. Когда Леонид Радзиховский уверяет читателя, что крымский кризис разразился на ровном месте, он сознательно или бессознательно лукавит: у власти не осталось других средств для поддержания рейтинга, а логика изоляции неизбежно ведет к тому, чтобы эта изоляция становилась полной. Россия не может окультурить собственные бескрайние земли, но без присвоения чужого пространства ей не удержать нынешнего статуса (споры о том, насколько данное пространство является чужим, оставим так называемым геополитикам; спор с человеком надо прекращать после того, как он употребит слова «геополитика», «соборность» или «русофобия»). Выходом из нынешнего российского состояния – когда коррупция тотальна, фальшь абсолютна, а политика отсутствует – может быть только война; и художников, которые поддерживают ее, можно понять. Разумеется, итогом этой войны – в каком бы формате она ни проводилась – может быть только национальная трагедия; но современной Швеции, Франции, Италии, Германии не было бы, не пройди они через эти роковые соблазны. Вечно таящееся в российском подсознании чудовище должно выйти на свет и показать себя миру; раз сами мы не можем с ним справиться – предоставим это истории.

Жалко? Художнику никогда ничего не жалко. Зато какой материал! Табаков поставит, Безруков сыграет, Мацуев музыку подберет.

Сегодня мы этот триумф Курта Вана наблюдаем повсеместно – с той разницей, что Ван был художник и нуждался в самоподзаводе, а нынешние шовинисты просто обрели источник правоты и самоуважения. Но в остальном желание быть отвратительными, как будет показано ниже, остается главным стимулом поведения если не для большинства, то для доброй половины россиян.

Конец аналогии

Раньше я очень любил исторические аналогии, доставал всех своей теорией циклического развития России и довольно точно предсказывал – опять-таки благодаря этой теории, – что тут будет и что делать. Тогда мне мало кто верил, зато много кто показывал пальцем. Было огромное количество специалистов из разных областей знания, которые аргументированно и доказательно мне внушали, что ни одна аналогия не работает, а всякое сравнение хромает. Разговаривать с ними было скучно, потому что интересовала их не истина и да же не гипотетическая победа надо мной, а исключительно демонстрация своих превосходных полемических способностей. Apropos, чтобы уж два раза не вставать, – есть изумительная категория населения, которая в принципе неспособна увидеть ни в чем тенденцию или различить предвестие, а потому им кажется, что тенденций не существует вообще. Есть только факты – и всякая попытка их систематизации чревата насилием над материалом. Это те, кому всего милее состояние, мучившее когда-то Набокова: «Мир снова томит меня пестрой своей пустотою». А вот им нужна исключительно пестрая пустота, потому что, если они не умеют обобщить, пусть и никто не может. Не тайна – на всякий факт можно найти контрфакт и даже контрафакт, любое правило скомпрометировать исключениями, и я с такими людьми предпочитал не спорить. Кто хочет – видит, кто не хочет – отвлекается. У меня и в школе такой принцип: не хочешь – не слушай, тычь пальцами в гаджет, только молча.

Теперь, напротив, мне приходится подставляться, утверждая, что в нынешней российской ситуации никакие аналогии не работают; что разговоры о феврале, грядущем октябре, оранжевой опасности и прочее суть попытки подменить анализ реальности одинаково устаревшими схемами. Первой о недопустимости аналогий сказала мне, вероятно, самая умная женщина, какую я когда-либо встречал, – Марья Васильевна Розанова. У нас с ней после первой Болотной был долгий и увлекательный телефонный разговор, во время которого она и заявила: нашим единственным методом суждения стала аналогия, ибо уж больно много было повторений в российской истории, из них-то она и состоит, но сейчас, добавила она, ничего похожего я не нахожу. Какое счастье, заметил я, мне-то уж казалось, что я нюх утратил. Но нельзя же допустить, МВ, что вы утратили нюх! Скорее вы яд утратите.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39