Дмитрий Арбузов.

Уральская Обь



скачать книгу бесплатно

Так прошло, наверное, около часа. Вот уже солнце показалось из-за гряды, но долгожданного тепла мы так и не почувствовали. Даже в хорошую погоду и при слабом ветре здесь наверху всегда остаётся прохладно. Но всё же, за этот короткий промежуток времени мы сумели отдохнуть, скушав по горсточке орехов, размякнув, потянувшись и помассировав затёкшие от усталости ноги (последнее всегда желательно делать, чтобы кровь размывала химические вещества, скапливающиеся в мышечных тканях во время сильных нагрузок). Теперь нам предстоял не менее сложный путь вниз – ведь известно, что спуск бывает тяжелее подъёма, – и тут я невольно задался вопросом: зачем они нужны, такие вот путешествия? Один неосторожный шаг, и жизнь потухнет как свеча. Бывают ситуации, когда всё хочется послать к такой далёкой матери, что самого тошнит от разрывающей злости, которая так и норовит стать твоим единственным другом, тем не менее, помогая не потерять контроля над собой, не растерять бдительность в ситуации. Но потом, когда приключения заканчиваются, всё начинается заново – с нахлынувшими воспоминаниями ты чётко представляешь картину, как это было, и твой взгляд снова незаметно обращается к распахнутому настежь окну. Почему так? Что со мной каждый раз происходит? Что заставляет покидать домашний уют, действовать вопреки житейской логике и чувству самосохранения? Мне же ничего не нужно: ни достижений, ни наград, и с материальной точки зрения я в путешествии не выгадываю, а только теряю. Но всё равно, каждый раз что-то толкает меня вперёд, как преступника на преступление, предлагая вкладывать силы и средства в эти безумства… Да, я болен. Заражён вирусом любопытства, маниакальной тягой к новым местам, хронической любознательностью. Мне всегда хочется, чтобы жизнь не проходила бесследно, чтобы она касалась меня взмахами своих крыльев, или хотя бы на миг накрывала краем тени от одного из них до такой степени мечтательного торжества, чтобы я мог чувствовать её дуновение лицом, затылком – всем телом, до мурашек по коже в реальности… И я готов все жизненные силы посвящать этому. Смотря же на других людей, даже своих друзей, я начинаю понимать, что и в самом деле болен, ибо многие предпочитают вести совсем иной образ жизни, ориентируясь на некое «большинство», как и нужно, наверное, жить, чтобы «жить правильно». И единственное, что меня успокаивает, так это тот факт, что именно такими же больными людьми, как я сам, всегда и познавался этот мир – отчаянными путешественниками, геологами по призванию, фанатиками науки, страстными любителями искусства и просто отдельными увлечёнными личностями… Эти безоговорочно преданные делу люди совершали грандиозные открытия; именно благодаря им прогресс человечества набирал темпы. Но славные имена большинства из первооткрывателей исчезли в забвении (как изобретатели лука или гончарного круга, например) а сами носители их, отдавая себя делу сполна, нередко умирали в нищете, даже не вкусив плодов своих трудов, в гонении, без признания. Как Кулибин, например.

Или Иван Иванович Ползунов – изобретатель, впервые удачно применивший работу пара с непрерывным действием машины (поэтому можно сказать что первооткрыватель), подорвавший своё здоровье ради идеи – могила изобретателя ныне даже неизвестна… Это грустная правда, молчаливая и тяжёлая: задают темпы одни, а направляют развитие цивилизации и получают с этого прибыль совсем другие, прямо скажем – менее одарённые люди. Почему мир так устроен – для меня ещё одна, куда большая, чем я сам, несравнимая ни с чем загадка, и её то я и силюсь, видимо, разузнать, скитаясь по этой загадочной Земле. Возможно, это понимание и вовсе недоступно человеческому разумению, умеющему проникать в недра земной коры, в глубь океанов, но не способному представлять все связи, окружающие его, единым целым, ибо для этого нужен поистине космический опыт тысячелетий, и тогда дорога, по которой я иду, это время горящей спички во тьме – дорога в никуда. Но даже если это так, я не стану отчаиваться. Человек является в этот мир совсем пустым, обнажённый телом и душой, приходит как гость, поэтому ничего не случится, если он и покинет этот мир точно таким же, сознательно не оставив следа. Просто человек каждый раз забывает, что кроме драгоценного времени жизни ему терять всегда нечего… Вот потому и иду я куда глаза глядят, не способный постичь сполна, но чувствуя высокую степень свободы, сравнимую разве что с первым полётом птенца, когда впервые становится видно далеко-далеко. Икар и его поэзия…

 
Мне снится твой образ, его я во всём
Увидеть готов, окрыляясь при этом.
Я помню и думаю только о нём,
Вершине творения жизни и света.
 
 
Чертоги слепящих лазурных небес!
Туда! Нет уж сил больше здесь оставаться!
Я умер когда-то и снова воскрес,
И «новое» с «прошлым» так сильно разнятся!
 
 
Вперёд же, вперёд! Ничего позади!
И ветер, волной вознося, помогает.
На крыльях прекрасного, в каплях любви,
Всё ближе и ближе так солнце сверкает!
 

– Готов?

– Пошли.

И мы начинаем наш тяжёлый спуск.

На грани возможного

Сначала – прыжки по знакомым глыбам. Если на пути вверх карабкались по высоким избитым трещинами ступеням, то теперь постоянная опасность потерять устойчивость на глыбе или узких осыпях вынуждала нас приседать, постоянно страховаться руками и двигаться почти ползком. В результате спуск занял времени в два раза больше, чем подъём. Дно ущелья, слегка наклонное, медленно приближалось, ледяная озерная чаша, чуть опрокинутая, утонувшая в гигантской тени громады Пайера, постепенно росла, ширилась заполнить собой всё пространство внизу, пока, наконец, мы не увидели тот самый опасный снежник и с радостью не поняли, что благополучно вышли к нему. Даже сейчас, при солнце и отличной видимости здесь по-прежнему сохраняется возможность потерять направление движения за нагромождениями каменных глыб, где в иной раз и товарища то не видно, и случайно выйти на опасные скалы. Добравшись до края снежника, решили больше не рисковать и по нему не возвращаться, а поискать путь среди скал. Таковой, как ни странно, нашёлся, скорее всего – единственно возможный. Мы последовали им, зигзагообразно маневрируя между трёхметровыми стенками, и на этом завершили тяжёлый приграничный участок, благополучно спустились к озеру. На хребте не было ни капли воды, вместо неё жадно глотали обжигающий гортань снег и только теперь смогли сполна отвести душу и вдоволь напиться, припадая к воде через каждые несколько минут, едва успевая отдышаться. Почему некоторое время и сидели на береговых камнях сказочного водоёма, наблюдая за осколками льда, выступающими из его свинцовой поверхности. Вода оказалась на вкус необычной, с легкой минерализацией. Ко времени нашего прихода к берегам озера камни задышали жарой – здесь, внизу, по-прежнему не было ни ветерка, одна мировая тишина. Пока отдыхали, мне пришла в голову мысль искупаться в сказочном водоёме, поплавать, зацепившись рукою за лёд, что тут же и было воплощено. Вода полыхнула и обожгла, дыхание зашлось, но тело в миг перестало быть рыхлым, мышцы налились упругостью, и под аплодисменты горного эха я выскочил на берег как заново родившись.

Дальнейший путь вниз по долине протекал молча и как бы во сне. Озёра, камни, снег – всё непрерывно чередовалось, дорога тянулась бесконечно. Со светом солнца, полностью озарившим ущелье, местность сильно преобразилась: серо-стальные озёра заголубели, пепельного оттенка снег стал ослепительно белым, камни окрасились в гамму красно-бурых тонов. Кристаллы льда, покрывающие поверхность вытянувшегося вдоль борта ущелья километрового озера, всё так же волшебно позвякивали, когда мы проходили мимо, но теперь ещё и сверкали, будто некие драгоценности… А лёд в озере, доселе малозаметный, ещё не оттаявший, и потому не отделившийся от дна, предстал окрашенными бутылочно-зелёными, обрывающимися до чёрнильного в глубину, склонами… Любуясь на это, я не мог не зачерпнуть горсть длинных кристаллов и не ощутить их холода на ладони. Сосульки таяли на глазах, и мне было жаль эту простую земную красу. Как и кустики шикши, цветущие нежным розовым цветом, невольно придавливаемые нашими шагами к жёсткой земле. Какую-то трогательность будила во мне суровая красота природы вокруг, большое чувство уважения к каждому проявлению её жизни – зародыш настоящей любви. «Не тронь, – подсказывало сердце, – оно, как и всё, так долго цеплялось корнями из последних сил, ждало момента появиться на свет, а ты…» Я вспомнил убогие растеньица по краям городского асфальта, зачернённые газовыми выхлопами, невежеством изуродованные, к которым мы привыкли относиться без жалости и смысла, и кристаллы выпали из моих рук. «Твоё существование мимолётно, – говорила природа языком аллегорий вот уже несколько дней подряд, – как полёт мотылька. Ты и эти кристаллы льда равны, ты также можешь быть вырван из своего мира незримой рукой. Поэтому не делай ничего напрасно». И я начал понимать, что жизнь в дикой природе – это совсем иная логика построения бытия, чем та, к которой мы с детства приучаемся. Другая, отличная от западноевропейской, философия.

Благодаря игре светотени мы теперь смогли рассмотреть и борта ущелья, по которому шли, узреть его зазубренные, словно гнилые кости, вершины и скальные трещины многометровой высоты. Разглядывая эти мрачные склоны, я с удивлением подумал о невысокой по сравнению с ними горной границе с Европой, где мы только что побывали. Перепад высот между Пайером и грядой Европа-Азия составляет всего шестьсот метров на расстоянии в один километр. Как могло образоваться такое резкое понижение среди горных высот? Обращаю на это внимание своего спутника, но он остается безучастным. С самых верховьев Ваня отстаёт, мне часто приходится останавливаться и ждать его. Я тоже устал, но всё же нахожу в себе силы бегать фотографировать. Когда поднимались, всю фотосъемку был вынужден отложить «на потом», и вот теперь навёрстываю упущенное, в иной раз даже принуждая себя это делать, потому как знаю, что, скорее всего, больше не увижу этих гор никогда. Каждое мгновение пребывания здесь мне видится самостоятельным произведением, и такое многозначительное отношение к любому происходящему в путешествии моменту присутствует всегда. Жизнь представляется бесценным даром, столь кратким, как будто время сжалось в тугой комок или вдруг резко набрало ход. На фоне недавнего риска и окружающей суровости это выглядит до такой степени невозможным, что вынуждает усомниться в человеческой системе ценностей: а всё ли люди понимают правильно и вообще знают ли, где она, золотая середина? Не в центре же супермаркета, в самом деле!..

– Эх, сейчас бы перекусить чем, – в истоме прикрывает глаза на очередном пятиминутном привале Иван, коротко причмокивая губами, – рульку копчёную, или ещё там чего, борщеца со сметанкой навернуть…

– До ближайшего магазина вёрсты не считаны… До лагеря бы дойти. Придём, рыбкой перекусим, а? – хочу вдохновить своего напарника.

– Точно.

И мы вроде бы снова набрали темп, как вдруг я задерживаюсь сфотографировать озеро с провалом. За последний час мы останавливались слишком часто, я несколько раз спотыкался. Ещё бы, не мудрено: тринадцать километров с рюкзаками шли к Бур-Хойле, три бегали к останцам, шестнадцать по прямой до границы Европа-Азия и столько же обратно… Камни, когда-то оставленные ледником, кажутся слишком острыми, снег ослепительно белым, а вот солнце печёт, как всегда, не на шутку. Я решаю внести директивы.

– Так… Ладно! Предложение передохнуть в том балке, что красуется у озера. Поспим пару часиков и с новыми силами в лагерь!

– Идёт, – хрипло отвечает Иван.

Но не тут то было – испытания, как мы вскоре выяснили, на этом не заканчивались. Ближе к предгорной тундре число комаров резко возросло, и они стали пикировать на нас с особой неистовостью. Пришлось накинуть плащи из «серебрянки», прихваченные на случай непогоды, надеть кожаные перчатки, предназначенные для защиты рук от полярного холода и закрыть шею шерстяным шарфом. Ощущения, пережитые мною от такой экзекуции, не подлежат описанию. Вокруг жара, а мы преем в непромокаемых куртках. Три километра до балка, где собрались передохнуть, показались сущим адом. Но и это был ещё не конец. Балок, под крышу которого мы так упорно стремились, оказался весь пронизан щелями, хоть со стороны и выглядел как «цивильный». Жильём явно давно никто не пользовался, а на полу какой-то умелец жёг костёр. И пяти минут не прошло, как комары и мошки, преследующие нас, заполнили комнату. О спокойном отдыхе здесь не могло идти и речи.

Это был предел моих сил. Ноги подкосились, я сполз по дощатой стене, но тут же, получив пару ярых укусов, вскочил и начал двигаться вновь – в пределах помещения, конечно. Не только спокойно отдохнуть, но и скинуть с себя жаркие вещи не представлялось возможным! С одной стороны комары, с другой – пот и жара. Тут подоспел Иван, и я услышал его нечеловеческий вздох разочарования. Для нас этот полузаброшенный балок был даром свыше – мы стремились сюда, как в оазис заветной мечты. И вот-на тебе…

Я понимал, что отдохнуть нам сейчас просто необходимо. Пусть немного, только для самообмана, но надо. Поэтому я стал готовить топливо для разведения огня. Поторчим в дыму, посидим, остынем… «Как сложно себя обмануть, особенно когда надеешься на свои силы», – промелькнула мысль. Ваня молча принял моё предложение и тот час же отправился за дровами. Собрали всё, что попалось по руки, подожгли. Мхом привалили, только тогда с себя сдёрнули куртки.

– Фу-у! Чуть накомарник не прожёг! – вдруг выдал Иван срывающимся фальцетом, отшатнувшись от костра. По глазам видно – испугался не на шутку. Я ему:

– Ага, русский экстрим. Будем усложнять за счёт снаряжения, выбрасывать в день по вещичке. Сегодня твой накомарник спалим, завтра мой. Топор в речку, дырку в котле. Рис в болоте посеем, целых пять килограмм, масло и сахар сожжем. Веселее идти будет. А то мы что-то быстро уставать стали.

Но Ваня даже не улыбнулся.

– Здесь каждая вещь – золотая вдвойне, – сказал он, обращаясь как бы даже и не ко мне. – Во-первых, ты её на себе несёшь, а во-вторых, она тебе жизнь спасает.

– Поэтому важно подойти к путешествию со всей мерой ответственности, – тут же включился я. – Главное, чтобы ничего лишнего. Вот я раз видел прямо на тропинке масло подсолнечное, консервы…

– Правда? – оживился товарищ, как только я упомянул про еду.

– Ну да… Так вот, консервы лежат. Разные. Тушёнка, сгущёнка – поблескивают на солнышке, так и горят. Много… – вздохнул я, не способный себя остановить во вранье, ведь разговор зашёл про еду. – Спрашивается, откуда взялись? Кто-то не смог унести.

– Еда лишней, как я уже понял, не бывает, – осклабился мой товарищ в подозрительной ухмылке.

– А вещи лишние у тех туристов наверняка были, – и я подбросил ещё мха в огонь. – Радиоприёмник какой-нибудь, карт колода. Здесь это в лучшем случае годится на растопку. Или деньги, например. Будут валяться в кармане, пока не промокнут и не превратятся в комочки непонятного предназначения, которые спустя месяцы ты будешь с интересом рассматривать, пытаясь определить, что это такое. Деньги тут тоже не нужны, как, может быть, и многое не нужно человеку. Если только для особых случаев, – подчеркнул я последнее слово. – Совсем другая жизнь, как ты сам теперь понимаешь.

– Да, с одной стороны – многозначительность каждого шага, а с другой – вещи обесцениваются, ты перестаёшь цепляться за них и жалеть о мелочах… Всё переворачивается с ног на голову. Мне страшно теперь даже представить, сколько «нужных» вещей пылится дома на полках! – потряс Иван своей богатырской пятернёй. – Которые полноправно занимают пространство наравне с другими предметами только лишь потому, что имеют статус «доброй памяти» или способности «пригождаться»… Как будто пространство Земли и в самом деле резиновое! А приглядись к небу, и не захочется его ничем заполнять. Пусть в нём несколько облачков кружится, птичка росчерком, и всё, хватит! Там всё изначально завершено.

Я посмотрел в безоблачное небо, и засосало под ложечкой. Нет, много чего ещё мне в этой жизни хотелось.

– Дождя нам не мешало бы, дождя. Но в целом я солидарен с тобой. Разве человеку много нужно? Как мы видим по собственным силам, он вполне может обходиться тем минимумом, который с лёгкостью может унести на себе. Поэтому согласен: пускай всё в природе остается таким, какое оно есть, без чужеродного вмешательства. Человек непостоянен в главном: в дождь ему захочется солнца с той же силой, как сегодня мы желаем дождя, и потому все наши выводы, происходящие от скороспелых желаний, недальновидны… Непостоянство и лишнее далеко не в природе, нет. Оно, как выразился Михаил Булгаков, у нас в головах.

Ваня, казалось, совсем не слышит меня, задумавшись о своём. Как вдруг он сказал:

– В горах я мечтаю о большом костре, у костра о крыше над головой, под крышей о бане, затем о доме с горячей ванной, а в ванной снова о горах, теперь – прекрасно осознавая, что на самом деле скрывается за этим. А у других такие мечты – единственная существующая для них реальность. То, что все эти обесценивающие значение жизни сиюминутные желания скоропостижны и мимолётны, люди не замечают. Но большая часть человечества живёт ими, потому что так проще всего. А потом мы жалуемся, что жизнь скучна, что в ней отсутствует высший смысл, настоящие чувства… Интересно, почему всё так противоречиво устроено? Ведь приглядеться, какие там удобства? Одна потеря драгоценного времени жизни! С удобствами возникают дополнительные обязанности: купил машину, будь добр – чисти её, чини, проходи техосмотр, в гараж загоняй, чтоб не ржавела… В результате получается, что сладкие привязанности не совершенствуют, а разлагают нашу жизнь, отнимают драгоценное время!.. Вечного двигателя не бывает. Нигде! А здесь, в природе, я чувствую себя поистине свободным, потому что у меня ничего этого нет. Связи обрываются, выдуваются северными ветрами, смываются проточной водой, сжигаются полуденным солнцем. Поэтому наш взгляд и становится другим. Мне несколько дней подряд мыслится необычно, – Ваня подобрал камешек, и стал с интересом его рассматривать. – Как будто весь мир теперь в моих руках… Даже заговорил на другом языке.

– Мы должны позволять себе изменяться, – вдруг понял я. – Не жаловаться, не давать повода бунтовать нашему «я» с его иной системой ценностей. Все его предпосылки не только нелогичны, но даже ничтожны по сравнению с силой, позволяющей существовать многообразию жизни, так называемой майей. Голос здравого рассудка пытается удержать тебя на месте, он обесценивает значение жизни, часто вынуждая действовать нас вопреки внутренним импульсам – а мы должны продолжать идти только вперёд, нарушая существующие правила в поиске новых, ещё неизвестных путей. Жизнь коротка, и даже задерживаться нельзя. Иначе – зачем всё это было начинать, зачем жить? Роль разума второстепенна, она служит для корректировки пути. Идти же возможно только сердцем. А оно не сомневается… Кожым, кстати, ещё не снится?

– Что оно, наше сердце? С другой стороны, не можем же мы вообще ничего не желать. Разве выбрать соответствующую призывам сердца цель… Как выразить в словах всё это, – обвёл Ваня ладонью, словно подчёркивая могущество окружающих нас гор. – Я не знаю. Слова ограничивают полёт…

– Как хочешь, так и выражайся, – улыбнулся я. – Цензура позволяет…

Этот странно начавшийся и прервавшийся разговор мгновенно придал сил. Мы встали и пошли прочь. Даже набрали приличную скорость. Но всё же, эти последние километры пути дались очень тяжело. Укусы комаров уже не казались столь яростными, и жара перестала «давить на мозги», но ноги мои в сапогах буквально «горели». Я больше не позволял себе останавливаться, потому что знал: после этого ступать будет мучительно – любая неровная поверхность дороги воспринималась ногами болезненно. Кистям рук тоже пришлось несладко, они опухли и покрылись плотной коркой загара, огрубели от непрекращающихся укусов насекомых. На ощупь кожа стала напоминать картон. Теперь двигались исключительно напрямую, не разбирая дороги, с единственным желанием – скорее попасть в лагерь, совсем не сбавляя скорости даже на крупных валунах, словно обезумевшие.

На место явились часам к десяти утра. Здесь я просто упал в холодную реку! Ваня откинул полог палатки и сдавленно промычав исчез в ней, словно испарился, оставив меня с комарами наедине. Сколько было выпито воды за последние три часа, одному богу известно, но мне всё равно хотелось ещё и ещё, и поэтому я решил, что без пары кружек горячего чая спать не пойду. Вместо сна, еле передвигая ноги, отправился за ветками для костра. Пока варился чай, несколько раз «отключался» под таинственные звуки мелодии речных переливов, но когда хлебнул чайку и почувствовал себя значительно лучше, то прибодрялся и задумал ко всему прочему ещё сходить и на рыбалку, попробовать «мушку», тройник, украшенный короткими пучками собственных волос. Дохромав до места ловли, пустил мушку по воде в начале опробованного ранее плёса и сразу же выхватил крупного хариуса. Следующие пять минут принесли три килограмма рыбы. Много её нам не нужно, и мне было жаль, что рыбалка так быстро закончилась.

Усталости как небывало! Если бы ноги не ныли и ладони рук, болезненно чувствительные к любым прикосновениям, не напоминали о недавнем умопомрачительном переходе и манёврах на склонах, то я бы и вовсе забыл о неприятностях прошлой ночи. Впереди, прикрытые голубоватой дымкой, пестреют темные горы с полосами снежников и лоскутами зелени на склонах, подобные картинам из волшебной сказки. Так и хочется думать, что вот-вот да и проглянет в них что-нибудь не от мира сего, что Шамбала не за горами… Как можно скучать или быть удрученным, видя всё это? Красоты восхищают, одаривают человека, до потери сознания влюбленного в жизнь, посвящающему ему всё своё «я», не только силами воспевать мир, но и здоровьем, а в первую очередь – жизнерадостностью, способностью отвечать «даром» на «дар». Ты наглядно убеждаешься, что мир прекрасен, и это уже не вытравить из человека ничем – он до конца жизни остаётся романтиком и продолжает цвести, петь славные гимны Ригведы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

сообщить о нарушении