Дмитрий Анашкин.

Сборник фантастических рассказов



скачать книгу бесплатно

Выйдя из подъезда, Степан с удовлетворением отметил, что мир переменился опять. Он стал двухмерным.


***


Двухмерный мир жил и существовал не хуже трехмерного. Точки сдвигались, вибрировали, какие-то тире быстро пробегали по горизонту. «Наверное, снег идет», – догадался Степан; они с Олесей представляли собой отрезки, только разной толщины и длины. Еще одно отличие – это заметил Степан уже во время ходьбы – заключалось в том, что у Олеси самый конец ее отрезка во время движения чуть загибался. «Разговаривает», – догадался Степан и тоже в ответ чуть согнул свой конец отрезка. Получилось, видимо, невпопад, отчего Олеся некоторое время двигалась вперед совершенно прямая. Потом она начала понемногу загибаться снова, и Степан, теперь уже предпочел молчать. Поскольку он не слышал ни того, что говорит Олеся, ни себя самого, то сильно опасался конфуза.

Так они шли некоторое время и, вдруг, Степан почувствовал – да, это было какое-то неожиданное озарение, пришедшее из самых глубин его подсознания – что он должен, обязательно должен сейчас выступить! Он снял с себя куртку – в отсутствии длины она оказалась просто маленькой серой точкой на его плече и, отодвинув замолчавшую Олесю, взошел на трибуну.

– Товарищи! – заговорил он голосом Владимира Ильича (фамилии у него здесь, из-за отсутствия третьего измерения, не было), – я приветствую вас на Втором съезде народных депутатов!!! – Зал грохнул овациями. Олеся, стоявшая рядом с ним на трибуне, только одной ступенькой ниже, восторженно зааплодировала. Выглядела она, как Надежда Константиновна – черная линия на ярко-малиновом фоне, подсвеченном двумя галогеновыми прожекторами. Прожекторы были китайского производства, в каждом имелось по тусклой полукиловаттной лампе, что для такого зала явно недостаточно, но люди были рады и этому – предыдущий съезд проходил в полной темноте. Прожекторы прикрутили к трибуне большими черными шурупами с прямоугольными прорезями. В мире трехмерном прорези оказались бы крестообразными.

Держа речь, Степан потихоньку осматривал притихший зал. Взгляд его задержался на двух зигзагообразных пунктирах.

«Смотри-ка, оба здесь-с: и Каменев и Зиновьев собственной персоной, в первых рядах… И этот тоже, к речи готовится, бумажки мнет; ну он-то меня поддержит – преданный грузин. Хоть и грубоват иногда».

Закончив речь, под бурные овации Степан слез с трибуны, и они с Олесей пошли дальше. Та снова начала о чем-то рассказывать, и все пошло своим чередом. Постепенно приближались к Степиному дому.

На самом подходе прояснилась причина тишины. Оказалось, что в этой проекции не существует также и времени. Поэтому все, что произошло в этом мире со Степаном, как оказалось, случилось практически мгновенно. Он нашел себя стоящим напротив своего дома по улице Пушкинской сразу же после того, как вышел из двери мультипликационного подъезда, где он последний раз пил водку. Рядом стояла Олеся.

– «Метафизика» – важнейшее сочинение Аристотеля, там он критикует идеи Платона и создал теорию общих понятий! – Она, кажется, уже давно вела эту мысль, и Степан важно кивнул.

– Олеська, постой секунду, я у приятеля ключ возьму, оставил на всякий случай, а то люков канализационных по всему городу… – Не дожидаясь ответа, он юркнул в подъезд напротив.

Там достал из сумки бутылку и сделал большой глоток. Подумал и сделал еще один. Перед глазами поплыли кружочки и звездочки – жизнь возвращалась в нормальное русло. Он достал из сумки ключи и, сделав радостное лицо, вышел из подъезда. Олеси на улице не было.

«Слиняла. Загрузил – и слиняла, – самокритично решил Степан, за весь вечер не произнесший и двух слов.– Кивал много».

В этот момент рядом вдруг раздался голос Олеси:

– Вот я и говорю, название совершенно случайное, «мета» – значит после, то есть после физики. Это Аристотеля один чувак их древний издавал, так он труд этот после физики поставил, а теперь все его так и называют…

Степан недоуменно покосился на место, откуда доносился голос. Голос звучал уверенно; даже, как будто, еще увереннее, чем раньше. Видимо, ему польстило выражение повышенного внимания на лице Степана. "Невидимой стала", – догадался он, открывая дверь в парадную и как бы приглашая кого-то войти внутрь. Голос переместился в подъезд и начал удаляться вверх по лестнице. Степан двинулся следом.


***


Тихо шелестит трава,

Не нужны уже слова…


Степан проникновенным голосом пел песню собственного сочинения, изредка поглядывая на Олесю томным взглядом. Они расположились у него на «втором этаже»; он сидел на стуле, Олеся хозяйски полулежала на кровати. Особенно задушевно звучал припев :


Никогда, никогда

Не забывай того,

Чего ни с кем не происходит…


В припеве была трагическая безысходность момента, поражавшая своей глубиной в первую очередь самого Степана и заставлявшая слушателя, опять же по Степиной интерпретации, «задуматься о том, чего ни с кем не происходит». Как можно задуматься о том, чего не происходит, он еще не придумал, но обычно никто и не спрашивал – и так понятно. Дошли до проигрыша, и Степан на некоторое время сконцентрировался на игре. Подняв же взгляд на Олесю, он обмер. Перед ним сидела писаная красавица в стиле Мерилин Монро с огромными грудями и вьющимися белыми волосами. Одета она была в тот самый кружевной бюстгальтер, который он наблюдал в витрине магазина, и в сногсшибательные белые колготки. Больше на ней, кажется, ничего не было. Он запнулся на полуслове и, вытаращив глаза, уставился на Олесю.

Та потупила взгляд, поправила прическу и смущенно спросила:

– Ты чего?… Степа?

– Какая же ты, Олеська… – он восхищенно выдохнул. Потом сглотнул и заплетающимся языком закончил , – красавица…

Олеся еще больше смутилась – кавалеры редко говорили ей подобные комплименты, хотя о чем-то подобном она догадывалась и сама. И все ждала только, кто же окажется тем самым человеком – чутким, умным и проницательным, кто увидит суть вещей и явлений, кто догадается, наконец о том, о чем она уже давным-давно знает…

Степан же тем временем, немного пошатываясь, но, не утратив уверенности в себе, двинулся в сторону туалета.

– Щщас. – Бросил он коротко – перестановка ног занимала большую часть внимания, и он не мог вдаваться в подробности. К тому же, подвернутая ступня все еще давала о себе знать, хотя болела уже меньше и, вроде бы, прекратила распухать.

Коридор, который нужно было пройти до туалета – обычно короткий, метров пять – на этот раз удлинился до невероятности. Он представлял из себя трубу довольно большого диаметра, местами покрытую изморозью, а местами раскаленную, словно она пролегала через джунгли. Иногда ощущались явные признаки влаги с каким-то привкусом болота. Где-то пахло морским прибоем. По стенкам, на равных расстояниях друг от друга были расположены иллюминаторы, наподобие тех, что на крейсере «Аврора» – с латунными обручами и большими манерными завертками и кронштейнами. Свет тоже менялся от яркого, летне-солнечного, до почти полной темноты; идти было тяжело – труба покачивалась.

Пару раз Степан заглянул в иллюминаторы, но ничего особенного не увидел. В одном из них зимняя пурга заметала в поле какую-то одинокую избушку; окна уютно светились, в стог сена на дворе были воткнуты вилы, рядом со стогом стояли распряженные сани. В другом окне, стоило Степану приблизиться, кто-то невидимый бил по иллюминатору хлопушкой наподобие мухобойки. Это очень мешало смотреть дальше, но Степану показалось, что на горизонте пустыня. Он решил даже, что видит верблюда. В остальные иллюминаторы он не заглядывал, – не хотел отвлекаться от ходьбы.

Туалет выглядел совершенно обычно, без всяких глюков. Это даже отчасти разочаровало Степана: обшарпанные стены со следами потеков, желтый облезлый потолок, пол с трещинами в кафеле. Естественно – вечно текущий унитаз с деревянным стульчаком и сломанная задвижка на двери. «Никакого евростандарта» – так называл состояние туалета Степан. А знакомым говорил обычно: «Туалет у меня в стиле «джанк», в Европе сейчас модно…»

Он сел на унитаз и стал ощупывать глазами туалет в поисках сумки. Когда они с Олесей только зашли в квартиру, он заботливо припрятал ее здесь, чтобы при необходимости накатить без свидетелей. Сумка нашлась, она стояла прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки. Степан удовлетворенно хмыкнул и протянул к ней руку. И тут случилось неожиданное. Из боков сумки вдруг высунулись серые мохнатые лапы и сумка быстро перебежала в другой угол туалета. Туалет был маленький, и, сидя на унитазе, Степан мог достать руками до любой его части, поэтому, даже не вставая, он принялся сноровисто гонять сумку по полу. Иногда ему почти удавалось ее поймать, но она в последний момент, гуттаперчиво извиваясь и царапая его когтями, все же выскакивала из рук. Степан на мгновение остановился, чтобы передохнуть. «Хорошо, дверь закрыл, а то, как ее там, потом по всей квартире ловить было бы…» – подумал он и, изловчившись, схватил сумку. Удерживая за молнию, чтобы она не скребла его лапами – когти у сумки были довольно острыми – он попытался ее открыть. Это не удавалось никак, и Степан в отчаянии от близости бутылки и от невозможности ее достать с размаху, изо всех сил швырнул сумку о дверь. От удара дверь распахнулась, и сумка, издавая какой то шипящий звук, скрылась в катакомбах коридора.

– Чтоб тебе заблудиться там, тьфу, – плюнул ей вслед Степан, встал, наклонился, чтобы спустить воду, и замер в полусогнутом состоянии – на бачке унитаза притаилась только что убежавшая сумка.

– А-а-а… – злорадно протянул Степан, – вернулась, значит! За спиной притаилась… Ну, щас я тебя! – Он изготовился и, прыгнув на сумку, рванул ее в обе стороны со всей возможной силой. Сумка захрустела и разорвалась на две половинки, из нее посыпались ключи, документы, плеер с наушниками и телефон. Единственное, что удалось подхватить Степану буквально на лету, была недопитая бутылка. Все остальное, включая саму сумку, исчезло в таинственных недрах унитаза.

– Щас достанем, – решительно сказал Степан,– где наша не пропадала!– Он сделал два глотка из спасенной бутылки и, поставив ее аккуратно подальше, чтоб не задеть ногой ненароком, принялся сдвигать крышку бачка. Надо было перекрыть постоянно льющуюся в унитаз воду. Но только он засунул руку внутрь, как вдруг из бачка начали выползать пауки и крысы… Пауки медленно перебирали лапами, и все бы ничего, только были они размером с цыпленка и сильно пихались. Крысы дружелюбно открывали рты, в которых уже совершенно недружелюбно блестели остро отточенные зубы, более всего походившие на акульи. Правда, акул Степан никогда не видел, но все равно было страшно…

Происходящее неприятно поразило Степана, и он выдернул руку из бачка так быстро, как только мог, однако забыл выпустить из руки кран, которым пытался перекрыть воду. Кран оказался вырванным со своего привычного места вместе с куском водопроводной трубы. Вода рекой хлынула из унитаза. Похоже, своим неосторожным действием он произвел какое-то фатальное сантехническое разрушение – в общем, теперь квартире грозил потоп.


***


Это был настоящий водопад! Из бачка хлестала река. Пауки и крысы плавали в потоке уверенно и как будто даже умиротворенно. «Весна пришла», – было написано на их довольных физиономиях. Они плескались, лапками поддерживая друг друга, и, кажется, счастью их не было предела. Наблюдалась какая-то животная вакханалия, с одной стороны, имеющая право быть в природе, но, с другой стороны, совершенно неуместная в доме номер десять по Пушкинской улице… Тут же суетилась сумка, непонятно как воскресшая из унитаза. Она осторожно заглядывала в дверь туалета, словно просила у Степана прощение за происшедшее. Степан, впрочем, сумку прощать не хотел и пнул ее ботинком, после чего она, снова злобно шипя и быстро перебирая мохнатыми лапами, удалилась в приоткрытую дверь.

Степан на секунду задумался и схватил бутылку с недопитой водкой. «Чтобы потоком не снесло», – объяснил он себе, и застыл, с краном в одной руке и бутылкой в другой. «Надо что-то делать», – он открыл дверку за унитазом, достал оттуда разводной ключ и стал нащупывать болт. Тот, как Степан уже знал из бесконечных переговоров с сантехниками, ПЕРЕКРЫВАЛ. Что он конкретно перекрывал и зачем, Степан не представлял. Был ли этот болт на самом деле или нет, он также не знал, но, все же нащупал его в темноте, пристроил ключ и, о чудо! – вода перестала лить. Воцарилась полная тишина.

Минутку Степан просто посидел, прислонясь к стене… Но надо было идти назад. Он дернул за ручку туалета и замер от неожиданности: за дверями проходили финальные поединки за титул чемпиона Олимпийских игр. «Кажись, это сумка бегающая устроила, не надо было ее отпускать, – злобно подумал Степан, – вот кого нужно было в унитазе утопить! Утопить, а уже потом молнию открывать, а я… Живьем ее пополам разорвал… Наверное, это душа ее теперь по коридору бегает, покоя найти не может…»

Но надо было идти, и Степан, преодолевая барьеры и препятствия, попеременно прыгая то в длину, то в высоту, то с десятиметрового, то с пятиметрового трамплина, а в конце даже оказавшись внезапно в плавках и купальной шапочке, прыгнул с парашютом, держа в одной руке ядро для метания, а в другой – клюшку для гольфа. Естественно, что он занимал во всех видах спорта только первые места. Его везде награждали, он стоял на первой ступени пьедестала, слушая государственной гимн, его обнимали, поздравляли, рекой лилось шампанское. В конце концов, он все-таки добрался до дверей своей комнаты. Толкнул ее, зашел внутрь и …

На втором этаже, на диване сидел огромного размера, отливающий стальными бликами, чуть опущенный, словно готовый для захвата какой-то гигантской невиданной гайки – РАЗВОДНОЙ КЛЮЧ!


***


Олеся весело щебетала со своей подругой Танечкой, которой она совершенно случайно позвонила, как только за Степаном закрылась дверь.

– Ой, слушай, он такой милый, такой импозантный – цветы мне подарил, мы с ним почти час гуляли – и о Вольтере разговаривали и об Аристотеле, и что такое Фэн-шуй он знает, и кайтингом он меня уже позвал заниматься… Представляешь? А на переходе на нас беспризорник какой-то налетел, так он ему целую речь загнул о пролетариате, о мировой революции… И смотрит на меня все время так, будто в первый раз видит, будто удивляется. Словно каждый раз во мне что-то новое открывает и… признался потом в чем дело – красавицей назвал! Какая ты, говорит… Красавица! Представляешь?

На этих словах открылась дверь, и в комнату вдвинулся несколько потрепанный, поцарапанный и перепачканный чем-то коричневым Степан.

Термин «вдвинулся» используется здесь потому, что иное определение разновидности человеческой походки в данном случае дать невозможно. Потому что в данном случае походка была отдельно, а человек – отдельно. Ноги, неравномерно семеня вперед-назад и временами делая окружности и вензеля, притоптывая и пошаркивая, внесли солидное, с серьезным лицом корифея научной мысли и отца русской демократии, тело Степана. Ноги подвели Степана к Олесе и задумчиво шаркнули перед лестницей, ведущей наверх. Решились. Олеся с изумлением смотрела на Степана.

«Какой серьезный! Какой интересный! И опять на меня смотрит, словно что-то новое для себя открыл. Это ничего, что музыкант, – думала Олеся. – Из музыкантов после женитьбы отличные строители получаются. А строитель – хорошая профессия, надежная!» – Олеся живо вообразила, что она уже вышла за Степана замуж, и тот сейчас уходит на стройку вуманное зимнее утро с любовно сделанным ею бутербродом в рюкзаке…

Ноги дробно поднимали тело по ступеням; дробность объяснялась тем, что каждая нога по нескольку раз наступала на одну и ту же ступень. Таким образом, подъем на второй этаж напоминал сложноисполнимый танец чечетку. Туловище – особенно это было заметно к концу подъема – равномерно то поднималось, то опускалось, поглядывая многозначительно на Олесю и снова то скрывалось из вида, то выдвигалось торжественно и серьезно под стук выбивающих чечетку ног…

Наконец ноги подняли тело, и оно, как показалось Олесе, с сомнением посмотрело на нее. Она тут же поспешила развеять сомнения. У нее их уже не оставалось. Это был ОН!!!

– Ну, я пойду мыться? – нежно и застенчиво, как бы спрашивая саму себя и себе самой отвечая, спросила она.

Степан молчал, только ноги слегка покачивали его, как исполинскую башню…

«Молчание – знак согласия, – тут же решила Олеся и прытко соскочила с постели. – Я быстро, пять минут; да я уже и мытая – в бане сегодня с подружками была – вот уж не думала, что пригодится, – немножко соврала она, – сейчас…»

                        ***

Умыться, однако, не удалось – кто-то перекрыл воду. Но недаром Олеся была девушка жизнерадостная и просто так, из-за какой-то воды, отступать не собиралась. Она бодро сунула в рот две пластинки жевачки, энергично пожевала и мысленно поблагодарила подруг, вытащивших ее сегодня в баню – конечно, освежиться еще не помешало бы, но как-нибудь… как-нибудь обойдемся… Она постояла еще некоторое время в коридоре, и изобразила «милое выражение лица», выработанное долгими тренировками перед зеркалом. «Особенно хорошо в профиль, – решила она. – Свое лицо сбоку она ни разу не видела, за исключением нескольких фотографий (впрочем, неудачных – фотограф плохой).

Будучи вполне в себе уверенной, Олеся распахнула дверь.


***


Пока Степан поднимался по лестнице, Разводного Ключа не было видно; потом тот мелькнул в поле зрения, впрочем, как-то вскользь, не страшно. Он несколько раз открылся и закрылся, словно говоря что-то Степану, но тот слышал только звуки Гимна Советского Союза. Видимо, его все еще продолжали награждать золотой медалью… Затем ключ совсем исчез, и Степан испытал минутное облегчение. Его даже не смутило, что в дверь откуда-то из коридора проскользнула вероломная, снова восставшая из мертвых, сумка. Она, проворно перебирая волосатыми лапами, быстро пересекла пустое пространство и, словно опасаясь огня снайперов, забилась под диван. «Неверная!!!» – он погрозил кулаком спрятавшейся сумке, но настроение было настолько хорошим, что можно было простить даже ее… И тут в дверном проеме снова появился Разводной Ключ – огромный, сверкающий, великий, как памятник времен СССР и, в своем роде, прекрасный. Он был выше Степана, он был больше комнаты; да что там!!! Он был больше всех вместе взятых домов, он был вся Вселенная или даже… Степан отшатнулся от посетившего его внезапно ослепительного видения – он был несравненно огромнее, чем все Вселенные вместе взятые!!! ОН обвивал их как Змий, открывший свой клюв, чтобы завернуть Вселенную, словно какую-то ничтожную гайку… Страх охватил Степана, он затравленно оглянулся по сторонам… все поплыло вокруг! Небо! Небо опустилось на его голову, осыпая снопами звезд!!!

Но это уже, впрочем, не имело значения – он провалился в небытие. Послышался грохот воды, низвергающейся с Ниагарского водопада, и Степан рухнул в Бездну, в объятия Вселенной……


***


Увиденное запомнилось Олесе надолго. Степан, стоявший на помосте, как настоящий Орфей, ожидающий свою Эвридику, вдруг, при взгляде на нее, как-то странно выпучил глаза, пошатнулся и сделал шаг назад. Сзади стояла кровать. Поэтому шаг не удался, и со всего размаху Степан упал на кровать, произведя при этом нешуточный грохот. «Какой милый… озорник!» – подумала Олеся, но затем последовал ряд событий смутивших даже ее. Конструкция настилов «второго этажа» покачнулась и, медленно кренясь, пошла вниз. Степан вместе с кроватью и прочим имеющимся там оборудованием совершил падение вниз, круша на своем пути телевизор, комод и кожаный диван. Все это со страшным грохотом и под вопли кота, спрятавшегося где-то под диваном, поднимая горы пыли и древесных опилок, обрушилось вниз. Кот опрометью выскочил, спасаясь от катастрофы и, пролетев мимо застывшей в изумлении Олеси, скрылся в недрах коридора. Пыль медленно оседала. Перестала играть музыка – в усилителе зияла пробитая гитарой сквозная дыра, струны торчали во все стороны, словно иголки ежа, на которого только что напала лиса и сумела-таки его съесть, оставив несъедобное…

– Во, блин! – восхитилась Олеся. – Как любит! – Она подошла к Степану. Тот, кажется, был цел и невредим. Все падение он проделал лежа на кровати, которая падала параллельно земле и остановилась довольно удачно – одной частью на кожаном диване, а второй – на телевизоре. Смяв их до неузнаваемости, она переломилась пополам, но Степан спал сном младенца.

– Бедный, – прошептала Олеся, – натерпелся… – Ей, впрочем, надо было идти. Родители воспитывали ее в строгости, и ночевать надлежало дома. «А жаль, – подумала она, – до десяти еще далеко, успели бы. Ну, ничего, – решение приобрело твердость, – завтра сама позвоню! Пора за него всерьез браться, хороший ведь… Может, помогу чем, а то он у меня совсем несчастный какой-то…»

Она быстро оделась, на прощание заглянула в комнату – Степан безмятежно спал среди обломков мебели и аппаратуры, пыль уже осела. Еще раз нежно сказав: «Бедный мой…», Олеся прикрыла дверь и отправилась домой.

«Солнечный завтра будет день!» – подумала она жизнерадостно, выходя из парадной.

Шел снег.


РУСАЛКА И СЛЕСАРЬ


Попал сюда Гера случайно и для себя абсолютно неожиданно. Все началось с того, что он рассорился со своей подругой. Причину ссоры Гера выразил кратко и лаконично, со свойственной ему категоричностью: «Сука!». Видимо, имелось в виду, что подруга Геры, с которой он жил вместе последние два года, проявила себя по отношению к нему, с мужской точки зрения, не совсем корректно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22