Дмитрий Ахметшин.

Ева и головы



скачать книгу бесплатно

– Думаете, барон погиб? – спросила Ева.

Монах поморщился. Он сам уже понял, что слишком увлёкся рассказом.

– Что же, если откровенно, то думаю, что да. Слишком долго уже о гуляющем с косой бароне ничего не слышно – такие люди не улитки, они не могут так просто спрятаться в панцирь. Вы же слишком… грязны для аудиенции у барона, при всём уважении к твоим профессиональным качествам, – он кивнул Эдгару, – вы просто бродяги. Наверняка завербовал вас кто-нибудь из его свиты. И, скорее всего, завербовал не вас одних.

Монаха смущал перстень, тот был весомым грузом на весах его мнения, но, видимо, всё-таки недостаточным.

– Расскажите ещё, – попросила Ева.

– Хватит сплетен, – сказал монах, перебирая за спиной чётки. – Нам пора отправляться.

Но чёрная повозка Евы и Эдгара преследовала караван бенедиктинцев ещё некоторое время, достаточное, чтобы узнать у монахов ещё подробности о жизни его светлости.

Барон готов был бесконечно укрощать плоть. Он интересовался любыми способами, которые могли отказать ему святые отцы, и рьяно претворял их в жизнь. Сон его редко был продолжительнее двух-трёх часов в день, после пробуждения его светлость почти всегда ходил хмурый, как грозовая туча. Во сне к нему приходили мутные грёзы, природу которых по-своему растолковывал каждый святой отец, и барон не знал как вымыть это единственное оставшееся в его жизни тёмное пятно.

Много свободного времени его жизни, особенно сразу после пробуждения, было посвящено молитве. Один из монахов, кузнец по профессии, сказал, что барон читал всё время с одной интонацией, добиваясь и в этом, по мнению многих, требующем горячести сердца, деле, такой же чистоты и отсутствия зазубрин и заусенцев, как и во всём остальном.

«Он как будто хотел походить на кусок льда. Прозрачный и холодный на ощупь. Что творит с нами Господь, что творит, – качал головой монах. – Почему не могут люди установить единый идеал служения? Из-за того люди с двумя разными идеалами – но, при этом, сидеалами, – не могут так просто друг друга понять. Он, наверное, хотел видеть мир вокруг себя пустым, мечтал стереть всякую память о шестом дне, когда Господь создал человека. Иначе никак не понять этих странных мотивов».

После этого Эдгар серьёзно задумался. Он сидел на козлах, надвинув на глаза шляпу, и казалось, дремал, но Ева со своего положения видела, что глаза его открыты и устремлены вперёд. Кажется, даже встречный ветер не может заставить великана моргать. И правда – что для настоящего великана такая мелочь, как ветер?..

– Я знаю, о чём ты думаешь, – сказала она. – Ты думаешь, на самом ли деле его светлость был хорошим человеком? На самом ли деле нам стоит делать то, что сказал Валдо?

– Валдо в него верил, он предан ему до конца.

Девочка надула щёки.

– Мы же не Валдо. Мы не служили ему почти полсотни лет.

– Если ты не помнишь, мы многим обязаны этому человеку. Вряд ли он и в самом деле надеется увидеть своего господина на ногах и способным снова протыкать людей взглядом, но сделать всё, что возможно – вот его обязанность.

Он положился на нас с тобой. Я никогда не хотел быть опорой для чьих-то надежд, но если уж так случилось, должно довести дело до конца.

Кроме того, – хотел сказать Эдгар, но не сказал. Мысли эти выудила цепким взглядом Ева. – Если мы откажемся от этой миссии, исчезнет смысл во всём, что мы, скрипя сердце, начали. И Эдгар просто не хотел расставаться с целью их путешествия, он опирался на неё, как белый в своём гипсовом совершенстве греческий бог или мифический фавн, что опирается на изукрашенную лепниной колонну. Без одного исчезает смысл другого. А Эдгар, уже загоревшийся, уже полыхающий белым пламенем, не хотел бы прежней спокойной жизни – если, конечно, ту его жизнь можно было назвать спокойной.

Когда Ева уже начала гордится, что знает про мотивы своего спутника всё, он внезапно прибавил:

– Мы по-прежнему не знаем, почему его душа всё ещё там, внутри. Спряталась в черепе, как напуганная мышка… Это, знаешь ли, загадка куда значительнее, чем загадка нитей. Это один из тех символов, что Господь оставляет на пути человечества, надеясь, что когда-нибудь его разгадают. Или же не разгадают никогда.

– Какую же тайну ты хранишь, мой добрый друг? – говорил, бывало, костоправ голове, вознесённой на высоту тела чучела. Склонив набок голову, пытался уловить ответ.

Ева, подобравшись поближе к великану, спрашивала:

– Может, он просто не желает отвечать? Может, он отправил бы нас на костёр или зарубил палашом, если бы мог?

У Эдгара дёрнулась щека.

– Что ж, нам встречается множество достойных людей. Гораздо более достойных, чем мы с тобой. Может, стоит привести кого-нибудь из них сюда, дать поговорить с его светлостью?

В воображении Евы для барона нашлось множество подвигов, которые он совершал все одновременно, куда больше изнуряя себя нескончаемым постом во славу Господню, чем битвами. Он продвигался через дебри её разума, то на коне во главе сияющей армии, то пешком, в одиночестве, по пояс утопая в гнилой воде. Истреблял чудовищ, вытаскивал из чёрных замков и башен некромантов, уничтожая нечисть. Его светлость стал вторым её героем, гораздо выше и могущественнее Эдгара, который почти потерял было свою корону героя сказок и полотен, что разворачивались в голове девочки, и начал обретать снова только теперь. Когда он каждый вечер зажигал в лампе огонь и сидел до глубокой ночи, пока руки не покрывались кровью до самых локтей, пока рубаха на груди не оказывалась заляпана пятнами разного цвета и происхождения. Ева в таки моменты обыкновенно следила за походной печью, как со временем они стали называть костёр – костоправу мог понадобиться раскалённый нож или какое-нибудь из варев, что бурлили в специальных пробирках и ждали своего часа. Каждый день, когда требовалось кого-то врачевать, передвижной их лагерь окутывало облако густого дыма, и Ева, кашляя и чихая, говорила себе, что очень счастлива между двумя такими по-своему могущественными и странными людьми.

И ещё она очень хорошо чувствовала, что её роль перед ними сыграна ещё не до конца.

Более того, уличный театр ещё только-только начал выставлять свои декорации.

Глава 11

В день, когда под колёсами повозки загрохотал настоящий тракт, они увидели в пути столько людей, сколько не видели ещё никогда. Даже Эдгар – Ева могла наблюдать это на его изумлённом лице. «В дороге» – это очень странное состояние. Чаще всего оно означало, что у тебя нет ни дома, ни семьи, ни клочка земли или хотя бы какого-нибудь дела. Реже – что ты торговец или воин. Или, на худой конец, сборщик податей.

Тракт был запружен народом. По изодранным ступням и грязной, иногда до черноты, одежде было видно, что путь этих людей начался отнюдь не за поворотом дороги. Ева слышала германскую речь, чуть поодаль, подсказал ей Эдгар, говорили по-французски; это было в высшей степени удивительно. Всё равно, что найти в разгар жаркого лета под шляпками лесных грибов снег.

– Что случилось? – громко спросила девочка. – Где-то пожар? Сгорел город?

Никто даже не повернул головы, но позади, куда поднявшийся ветер, может, донёс вопрос Евы (а может его задал кто-то другой), раздался вопль:

– Идёт воинство Господне! Расступитесь, дремучие леса, прячьтесь, языческие боги и их земные прихвостни! Наше оружие не знает пощады (Ева завертела головой в поисках оружия, но всё, что обнаружила – ржавые вилы в руках одного хмурого, заросшего детины), наши дротики разят, как молнии небесные!

Голос оборвался на высшей точке своего расцвета, оборвался кашлем и превратился в хриплое, слабо различимое, но достаточно громкое бормотание. Эдгар смог разобрать там латынь, о чём и сказал Еве.

На повозку Эдгара косились с плохо скрываемой злобой, иные специально ускоряли шаги, чтобы взглянуть на того, кто сидит на козлах, но, увидев, разочарованно опускали головы или тихо бормотали под нос ругательства. У большинства здесь были только собственные карманы, ну и, может, худой холщёвый мешок с одеждой. Но если у тебя было чуть больше, чем на тебе надето, ты уже попадал под лавину неприязненных взглядов.

– Эй, вас же вчера здесь не было! – закричали совсем рядом, и, перегнувшись через борт, Ева увидела маленького человека, почти карлика. У него массивная квадратная голова, и говорил он, запрокинув вверх лицо и щурясь от солнца. – Не видать вам оттудова Иерусалима? Он должен быть где-то поблизости, клянусь семью рыбёшками, что плавают у меня в желудке.

– До Иерусалима ещё далеко. Впереди Константинополь, – сказал Эдгар, и карлик несколько раз подпрыгнул, пытаясь, видимо, выяснить для себя, не девица ли это говорит. Разглядывая голову Эдгара, который временно снял свою шляпу, незнакомец выразил недоумение, выпятив нижнюю губу.

– Замечательная у вас повозка, и кобыла тоже ничего. Крепкая. Не желаете ли подвести нескольких калечных и одного коротконогого?

– У нас там кости, – ответил великан, кажется, первое, что пришло на ум. Карлик от изумления едва не споткнулся о придорожный камень и не полетел кубарем под копыта лошади.

– Что?

– Кости! – закричала Ева, приставив ко рту ладони. – Полная телега костей, снизу доверху.

– А зачем вам кости? – спросили с другой стороны (голос был такой, как будто у говорившего отсутствовала половина языка). Этого человека Ева не видела, потому что ползти до другого конца повозки было слишком далеко. Она вновь закричала:

– Это святые мощи!

Голова карлика затряслась в живейшем энтузиазме. Второй говоривший нечленораздельно завопил. По толпе прокатился благоговейный ропот, Ева видела поворачивающиеся к ним лица. «Мощи… кости…» – звучало со всех сторон. Мгла, отвыкшая от такого количества народу, теперь, когда поток начал замедляться и к ней потянулись грязные руки (конечно, с лучшими побуждениями, но лошади-то откуда знать!), готова была пустить в ход зубы и бросится наутёк. По глазам Эдгара было видно, что он с удовольствием спрятал бы свою голову между колен.

Зазвучал тот же голос, обещавший молнии с неба для каждого язычника. На этот раз где-то слева:

– Мощи! С нами мощи святых покойников и благопристойников, самоистязателей и святомучеников! Луки, Амброзия, Павла, Варфаломея, Елены, Лаврентина из Ареццо, Греческих безымянных числом в двадцать три головы, и прочих, и прочих. Знаете, что это значит, братья? Победа идёт за нами по пятам.

Теперь Эдгар и Ева были сердцем потока, и не было никакой возможности из него выбраться. Если бы у них сейчас сломалось колесо, эти бедняки взяли бы повозку на плечи. Они называли себя воинством господним, но у многих не было даже обуви.

– Куда все идут? – спросила девочка у карлика. Лицо его и руки были обезображены потницей, над верхней губой блестели капельки влаги. – Откуда вы все взялись? Как тебя зовут?

– Отовсюду, – дружелюбно ответил карлик. По лицу Эдгара было видно, что он думает о таком дружелюбии. Ева не вполне понимала, что с ним не так, однако новый знакомый казался ей похожим на больного бешенством пса, который сейчас лезет облизывать твои руки, виляя хвостом, а спустя какие-то мгновения может оскалиться и тяпнуть за палец. – Называют меня Бахусом, как винного бога. Мы собрались со всего христианского мира для того, чтобы вырвать из рук иноверцев гроб господень. Ты, малышка, вряд ли слышала, что говорил наш папа Урбан, куда тебе, когда вокруг зверьки и кузнечики, но поверь, он говорил замечательные вещи! Там, впереди – страна неслыханных богатств. И когда эти медлительные крестоносцы наконец соберутся в дорогу, мы уже будем всем этим владеть.

Он подмигнул и повернулся к Еве спиной, чтобы она могла видеть нашитый на рванину крест; на полосы для него пошла чья-то тёмно-зелёного цвета одежда. На одной руке у Бахуса было четыре пальца, на другой – три.

Ева видела грязных женщин и детишек, которые с упорством тягловых лошадей тащили на спинах пожитки. Те, кого природа оделила ростом, поднимали вверх лица и жадно вдыхали воздух, в то время как под их подбородками клубилась густая пыль. Многие вслух молили небеса о дождике, но небо оставалось неумолимым и жалело даже ветра, который мог разогнать вонь.

Эдгар подавленно молчал. В Константинополь вела всего одна дорога, но, кажется, теперь он был готов ехать даже по бездорожью. В фургон больше никто не просился, разве что толпились у входа полные почтительности, жадные взгляды, зато то и дело приходилось брать на козлы детей, которые, устав, садились прямо посреди дороги, грозя угодить кому-нибудь под ноги, а то и под копыта Мглы.

Вокруг все говорили о войне. Предвкушали её на разные лады, Ева слушала, а потом повернулась к Эдгару.

– По-ихнему выходит, будто война – это когда приходишь, чтобы поесть и попить вдоволь. И забрать себе коней и женщин.

– Я тоже не знаю, что такое война, – вздохнул Эдгар. – Я знаю, что они не такие воины, рядом с которыми хочешь сражаться.

Подумав, он прибавил.

– Я вообще не хочу сражаться, если честно. Захочет ли гроб Господень оставаться в руках таких людей?

– Ты говоришь так, будто он может уползти, как большая ящерица.

– Если бы мог, – вздохнул Эдгар ещё раз. Настроение у него было такое, какое бывает у старика, который задумал посвятить вечер хорошим воспоминаниям за бутылкой сидра. – Но, с другой стороны, каких только чудес на свете не случается…

Армия господня принялась устраиваться на ночлег задолго до заката. Слева замаячили крыши какой-то деревеньки, и часть воинства, из тех, кто сохранил ещё немного сил, с улюлюканьем бросились в ту сторону. Остальные ковыляли следом.

– Уж не надеются ли они там встретить сарацинов, – пробормотал Эдгар, и лицо его вытянулось.

– Только евреев, мой друг, – сказал карлик. Из одного угла его рта в другой кочевала травинка. – Это бельмо на глазу добрых людей. У меня ноги слишком коротки, чтобы бегать за ними, но другие – пускай бегают. Я не возражаю.

– Мы поедем дальше, – сказал Эдгар, приставив ладонь козырьком к глазам и глядя на деревушку. Казалось, будто все жители слишком рано отправились ко сну и, приглядевшись, Ева заметила, помимо закрытых наглухо дверей, затворенные ворота. На улицах не было даже собак, не говоря уж о прочей скотине.

Лицо Бахуса приобрело озабоченное выражение.

– Лучше бы вам остаться с нами. Впереди шли прокажённые. Именно поэтому мы не слишком торопимся, – он сплюнул. – Шваль. Отрепье. Не понимаю, как они собираются не развалиться до того, как доберутся до святого города. И на что они надеются? На исцеление? Ха! Знаешь, нам иногда встречаются части их тел. То ещё зрелище.

Тем не менее, Эдгар и Ева поехали дальше и встали на ночлег между прокажёнными, которые издалека напоминали один большой ком грязи, и прочим воинством. Ева не знала, нашивали ли больные на свои одежды кресты, да и не хотела это знать. Когда они с Эдгаром смотрели назад, то видели, как над крышами деревеньки поднимается облако дыма.

Нескольких больных они всё-таки догнали. Калеки, потерявшие человеческий облик, они с упорством колченого пса, которому кинули кость, ковыляли вперёд. Однако, заслышав грохот повозки, обернулись и хором завопили что-то нечленораздельное, протягиваяруки. Еве захотелось ослепнуть; но даже стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором начинали мелькать провалившиеся носы, ушные раковины, держащиеся на лоскутах кожи, кожа, слезающая целыми пластами, будто яблочная кожура, которую счищали ножом.

Лошадь, испуганно взвизгнув, понесла. Грохот стоял такой, будто упала большая башня, вроде колокольни собора в Ульме, но сквозь него были ясно различимы издаваемые больными лепрой звуки. И ещё звуки, клокотавшие у Эдгара в горле: или он пытался говорить по-ослиному, или сдерживал тошноту.

Проехав ещё немного, Эдгар и Ева решили остановиться в дубовой роще, которая ютилась в небольшом ущелье, вползая на его стенки корнями и утопая в листьях папоротника. Когда в ущелье попадал ветерок, даже самый небольшой, ветки наклонившихся под разными углами стволов начинали стучать друг об друга, точно призывая станцевать с ними быстрый танец. Тем не менее, здесь было спокойно.

– Переждём, пока они все пройдут, – сказал Эдгар. – О, Господи! Тысячи раз заклинаю: прости мне мою трусость.

Он уныло посмотрел на Еву.

– Знаешь, мне стоило остаться там и посвятить столько времени, сколько нужно, чтобы вылечить больных. Можешь себе это представить, маленькая летняя стрекоза, я путешествовал по миру, чтобы руки мои имели для людей какую-то пользу. Но теперь я стал труслив и жалок, а сердце моё и разум заняты другим.

Ева принюхивалась к содержимому сумок, стараясь угадать, на дне какой из них схоронены остатки еды. Она не знала, что ответить великану, но точно знала, что обратно ей не хотелось. Зато было, что сказать его светлости. Девочка откинула крышку сундука.

– Нам пришлось сказать, что ты – это святые мощи, – сказала она с упрёком. – Увидь ты глаза всех этих людей, ты бы сам не захотел бы показываться из сундука.

Когда скромный ужин переместился в животы, и Ева лежала на спине, наблюдая, как заваривается в просветах между листвой темнота, настало время для приёма гостей. Гость пришёл к ним с той стороны, где встали на ночлег прокажённые, остановился в двух десятках шагов, вытянув шею и хлопая глазами.

Это был человек, который ещё не совсем потерял вид человека. В отличие от прочих, он не пытался сунуть руки под колёса или хватать за копыта Мглу, которая испытывала к прокажённым достаточно однозначные чувства – она их боялась. Он оставался на порядочном расстоянии, понимая, что пришельцы не будут чувствовать себя комфортно рядом с ним. Цепкие глаза оглядели Эдгара с ног до головы, метнулись к Еве и вернулись к великану.

– Ходят слухи, будто с христовым воинством ехал лекарь на большой чёрной телеге.

Ева слышала, что у многих проказа даёт о себе знать, превращая язык в неподвижную гниющую массу во рту. Здесь с речью было всё в порядке, более того, она была разборчива, а тон – вежлив и лишён надрывных ноток. О проказе говорило частичное отсутствие пальцев на руках (вместо них торчали небольшие бугорки, кое-где отмеченные мокнущими ранами), а так же язвы, которые незнакомец, как мог, пытался скрыть одеждой. Даже ноги его были обуты в высокие охотничьи сапоги, хотя среди такого народа обувь – такая же редкость, как покой во взгляде. Одет в рубаху, размером немного больше чем нужно, в коричневые штаны, изрядно засаленные и покрытые сомнительного вида пятнами. Поверх рубахи, скрадывая излишек размера, был тёмно-синий тёплый сюртук о двух деревянных пуговицах. Вниманием Евы сразу и надолго завладел головной убор: высокий неуклюжий колпак делал голову на достаточно тонкой шее похожей на голову этакого неловкого карапуза. Такие могут носить уличные артисты, либо короли каких-то далёких и маленьких стран, которых эти артисты с переменным успехом пародируют.

– Странствующий цирюльник, – сказал Эдгар, для чего-то облизнув пальцы и разгладив складки возле рта. От внимательных глаз это движение не укрылось; прокажённый уцепился за руки взглядом, так, будто хотел позаимствовать себе пару пальцев. – Я не умею лечить проказу.

– Никто не умеет. Они только строят эти бестолковые больницы, руководствуясь единственно – вместить всех окрестных больных, чтобы они… простите, я ещё не слишком привык к переменам в жизни – чтобы мы не бродили вокруг и не беспокоили честных людей. Меня, кстати, зовут Мириам, в прошлом Беньямин. Сейчас просто мертвец, попавший под удар божия бича.

Ева вспомнила рассказ Эдгара о прокажённых. Мол, при первых признаках болезни родственники заказывают для заболевшего гроб, относят на кладбище и погружают в только что вырытую могилу, бросая руками землю, плачут и причитают, говоря при этом: «Ты теперь мертвец для нас». Никого не волнует, что «мертвец» после этого выберется из могилы и пойдёт, куда глядят глаза, прочь из города, от прежних соседей и друзей в новую жизнь, заключающую в себя долгую, томительную подготовку к смерти. Свой старый дом такие люди предпочитают забыть – да и, скорее всего, при следующей встрече, если таковая случится, его, живого мертвеца, никто не узнает.

В голове девочки крутилась назойливая мысль – от неё, хоть она и не прокажённая, тоже все отказались.

– Меня Эдгаром звать, – представился, после недолгого колебания, великан. Разговор с прокажённым был ему неприятен. Эдгар не мог решить, куда деть руки, уродливые придатки, один из которых к тому же короче другого, но больше этого беспокоила другая вещь – никак нельзя понять намерений этого господина, который производил бы приятное впечатление, если б не внешние признаки ужасной болезни. – А эту малышку звать Евой. Она помогает мне в моём ремесле.

– Очень хорошо, – мужчина почти не удостоил Еву вниманием. Он рассматривал Эдгара так, будто хотел разобрать великана по частям и приделать эти части к своему разваливающемуся телу, причём сделать это так ловко и хитро, чтобы не причинить никому беспокойства, в том числе и самому разбираемому. Глаза Эдгара в свою очередь изучали пришельца с назойливостью кружащихся вокруг комаров. Вот они вроде как ни при чём и охотно отлетают, когда машешь руками, но при всём при этом точно знаешь, что эти кровососы здесь по твою душу. Девочка подумала, что великана заинтересовала необычная одежда, но ошиблась – тот изучал проявления болезни.

Мириам продолжал:

– Прости мне излишнее любопытство… просто любопытство – довольно редкое качество у людей в моём положении, и коль уж оно у меня сохранилось, позволь его потешить…. Да, да, ты прав, с одной стороны кажется, будто любопытство присуще каждой живой твари, даже пчела летит к самому яркому цветку, но мои теперешние родичи и братья по несчастью превращаются в комья грязи, древних големов, движимых только одним инстинктом. Если их бьют, они бегут (или ползут – тут кто уж как может), если видят еду – едят, если видят божественное проявление в своём агонизирующем разуме – повторяют молитвы. А в остальное время просто сидят, уставившись в одну точку, пока их желудочные соки переваривают самих себя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33