Дмитрий Ахметшин.

Ева и головы



скачать книгу бесплатно

Он продемонстрировал останки зубов и мимоходом потрепал по голове Еву. Она робко сказала:

– Вообще-то, мы направляемся в Константинополь.

– Что ж, тогда вы немного отбились от дороги ползущих, – не дожидаясь реакции гостей, он засмеялся. – Так я называю путь, которым пользуются паломники. Они, знаете ли, натурально ползут по нему на карачках – ну не дурость ли? Завтра до обеда доберётесь, если будете держать направление на восток. Дорога построена солдатами Марка Юлия Филипа и уже основательно разбита. Третий век, как-никак, немало времени прошло.

Братец Павле жил здесь же, в пристрое, скрытом от посторонних глаз. Больше всего, как и все местные жилища, он напоминал сарай. Нет привычных окон. Нет стола, стульев и каких-то других приспособлений для комфортного житья. Около четверти помещения занимали сложенные друг на друга поленья. Всего одна комната, в которой на полу хрустела свежая солома, под настилом чувствовался камень. В центре обмазанная глиной круглая печь, чёрная от копоти и остатков пригоревшей пищи – Пабле был не лучшим поваром. Когда холод проникал в нехитрое жилище, ногами и какой-то палкой священник сгребал солому к стенам, и в печку одно за другим прыгали поленья. Две из четырёх стен оказались просто козлиными шкурами, растянутыми на шестах, а в потолке была дыра, исполняющая роль дымохода.

– Мы здесь довольствуемся малым, – заявил с улыбкой священник. – У меня три собаки – старые и ни на что не годные псины, не могущие даже уследить за овцами. Но они греют меня в холодную погоду.

Потом старичок повернулся к Еве; девочка подумала, что он сейчас снова потянется к её голове тощими, как у курицы, руками. Но он всего лишь ей подмигнул.

– А когда дует слишком сильный ветер, я закрываю глаза и представляю, что поворачиваю церковь так, чтобы нормальная стена оказалась на пути ветра. Обычно помогает.

В знак гостеприимства, столь удивительного для Эдгара, Пабле разрешил им отдохнуть с дороги в своей скромной обители, сформировав из соломы несколько небольших стогов, где можно было улечься, и предложил в качестве ужина жареных кабачков с какой-то пахучей травкой вприкуску, подливку из баранины и слабого пива.

Эдгар всё время был начеку. Как большой филин поворачивал голову то вправо, то влево, сидя на своём стогу. Наступала ночь, но в этих краях сумерки, казалось, могли длиться бесконечно, солнце то погружалось за горизонт, то выглядывало вновь, как будто кто-то гнал его с той, изнаночной стороны земли, и оно никак не могло решиться, остаться всё-таки здесь или уйти туда. Каждый, даже самый маленький кустик, захотел почувствовать себя деревом и отрастил ветвистую тень, которая тут же взялась за руки с соседними тенями. Когда Ева выглядывала наружу, ей казалось, что они водят вокруг церкви хороводы.

Не мудрено сбиться с дороги, когда вокруг ничего нет. Бесконечные пески остались где-то в стороне, а до края земли подать рукой, вот же он, видно, как под воздействием неких загадочных сил земля там расщепляется и поднимается в небо облаками.

Всё это было так неожиданно, так чудно, что девочка вернулась в дом с головой его светлости.

Она набросила на лицо покрывало и тихо, под неспешный говор отца Пабле, который рассказывал про свой быт в диком краю, заползла в свой стог.

Священник прервал свой рассказ, чтобы спросить:

– Что это у тебя такое, малышка?

– Его светлость барон фон Кониг – объявила Ева. – Наш друг.

Эдгар, задремавший, казалось, с открытыми глазами (он пялился в одну точку, куда-то в район переносицы священника) встрепенулся.

– О! – воскликнул Пабле, щурясь на свёрток в руках Евы, который она держала, как ребёнка. Глаза подводили старика, и сумрак играл с ним злую шутку, подсовывая вместо одних предметов другие. – Я не слышал о нём ничего с момента, как он отправился догонять короля. Генрих ушёл с войском отвоёвывать гроб Господень. Ну да ты, господин цирюльник, наверняка помнишь те времена. Жив ли достославный барон по сию пору?

Ева задумалась. Ей показалось, что брат Пабле прекрасно разглядел, что находится под покрывалом, и даже, может, что-то слышал о состоянии, когда твоя голова отделена от тела, но при этом продолжает жить.

– Конечно жив! – сказала она и приподняла краешек пледа, так, чтобы священник увидел нос барона и его напряжённое горло. – Он такой уже почти семь лет, во рту его несколько раз могли вывестись птенцы.

Но Пабле не выразил никаких особенных эмоций. Лицо его затуманилась воспоминаниями.

– Как тяжело он болен?

Ева рассмеялась, думая, до чего же странный человек этот отшельник. Наверняка у него бывает не так много прихожан и после повечерии, когда братец Пабле закрывает алтарь и идёт прочь между рядами тесных скамеек по пустому приходу. В церковь ему навстречу входят пришельцы с края мира, таинственные гости разных форм и размеров, имеющие на устах диковинные свои речи. И тогда Пабле присаживается на ближайшую к выходу скамейку, чтобы вести долгие беседы, иногда завершающиеся под утро.

– Настолько, что не может владеть ни руками, ни ногами. Он только кричит, и… и молчит. Может, вы имеете что-то рассказать о его светлости бароне? – Ева хитро прищурилась. – Мой глупыш-великан на самом деле летописец и опытный путешественник. Мы странствуем по земле, чтобы собрать все истории о его светлости и записать в книгу.

Эдгар громко икнул, не то подтверждая, не то опровергая слова девочки. Священник всё меньше напоминал набегавшегося, наигравшегося до помрачения рассудка щенка. Он вытащил из-за пояса кулёк с какой-то сушёной травкой, закинул комок в рот и принялся сосредоточенно жевать. Эдгар, которого травки интересовали подчас больше, чем перипетия чьей-то судьбы, скосил глаза, хоть и оставался похожим на оплавленную свечку; ноздри его задвигались.

– Это получится очень… тяжёлая книга, – сказал священник. Когда он открыл рот, стало слышно, как вязко дёсны стукаются друг об друга. – Если хотите, я поведаю вам всё, что знаю.

Не дожидаясь ответа, он начал:

– Случилось мне однажды, лет семь тому назад, гостить в одном бенедиктинском аббатстве близ Модены… как же он назывался… вот, бедовая голова!

– Это не важно, – подал голос Эдгар, кажется, впервые с того момента, как они вошли под сени сделанной из песка церкви. Звук его голоса оказался неожиданным для всех: ни Ева, ни, как ни странно, Пабле, не обратили внимания, что Эдгар за всё время раскрыл рот, только чтобы сопроводить туда еду с тарелки и пиво. Кажется, священнику, для того, чтобы вести беседу, было довольно мимики, а то и вовсе иметь перед собой лицо собеседника, что бы оно не выражало. – Я и так всё… это… напишу.

– Точно? – поинтересовался священник. Простоватый говор великана явно навёл его на какие-то мысли. – Так вот, не сказать, чтобы для барона это была судьбоносная встреча, но для меня она стала встречей, которую я буду помнить и на смертном одре.

Братец Пабле с кряхтением привстал и подбросил ещё дров в огонь. Ещё раз попытался рассмотреть свёрток на коленях девочки, несколько раз кивнул с удовлетворённым видом, после чего продолжил:

– Он – язык Господа, что не просто язык, а карающий меч. Он – пята Господа, что топчет грешников. Апостол Павел наших дней. Он говорил… сейчас я воспроизведу точные его слова, за то могу поручиться, на громкие речи у меня отличная память… он говорил – «святые угодники, я слаб умом, но руки мои сильны. Укажите на того, кто нарушил Божьи заповеди, и если его вина тяжка, то он познает всю земную боль. Но если, – здесь старый священник сделал страшное лицо, подражая возникшему в его голове образу, – если никого из вас не будет рядом, я оставлю за собой право решать, кто есть грешник и кто какой заслуживает кары».

Пабле перевёл дух, наблюдая, какой эффект произвела на Эдгара и Еву его речь, и, заметив как нервно подёргивается у великана щека (на самом деле тому причиной была близость бароньей головы), решил его закрепить. Он подполз, загребая солому, вперёд, привстал на цыпочки, чтоб хотя бы приблизительно достичь своими устами ушей цирюльника. Сказал:

– От его взгляда у тамошних монахов и служек – да что там, у меня тоже – буквально переворачивалось всё внутри. С войском в шесть сотен человек он прибыл в обитель одним прекрасным утром, до заката его люди разбивали шатры, а на следующее утро монахи ходили по коридорам, как пришибленные, боясь каждой тени.

Пабло уставился в глаза великану, а потом состроил страшную рожицу для Евы (она радостно взвизгнула), после чего продолжил низким голосом, от которого, по замыслу, должна стыть в жилах кровь.

– Этот взгляд из тех, что пронизывают насквозь. Взгляд, что может искать ересь даже в стенах, воздвигнутых во славу Господню. Конечно, никто не пострадал от меча, никого не сожгли, но когда барон уезжал, каждый из нас чувствовал, что в чём-то провинился. Перебирал в уме, как чётки, собственные маленькие прегрешения. Вот он какой, барон Кониг. Запиши всё это слово-в-слово, господин цирюльник, и обязательно упомяни о нашей славной обители… кстати, почему вы, коль являетесь его слугами, путешествуете без знамён? Или, может, имеется какой-то документ от барона?

Священник задал вопрос из чистого любопытства или же для порядка – Ева достаточно хорошо понимала людей, чтобы откуда-то знать это наверняка. Никакие, или почти никакие подозрения не ютились в этой растрёпанной голове. Ледяная корка на лице Эдгара тоже начала трескаться. Великан бережно вынул из кармана куль с бароновым гербовым кольцом, откинул край тряпицы. Пока братец Пабле осматривал драгоценность («вот, что ты имела ввиду, когда говорила, что господин барон едет с вами» – пробормотал он), Эдгар спросил:

– Куда же он поехал дальше, после того как покинул то аббатство?

Монах махнул рукой.

– Дальше, на восток. Где он мог остановиться? Как-то я был с визитом у аббата Световидческой церкви, что в Бриксене – да, представьте себе, до того, как обрести вкус к уединённому образу жизни, я достаточно много поездил по Господнему свету – и как только в нашем разговоре (как-то совершенно случайно, ей-богу) появилась его светлость, сей аббат преобразился – вытянулся по струнке и застыл с таким, знаете, собачьим выражением. Как, впрочем, и я. Так два брата по несчастью друг друга узнали. Говорю тебе, есть в нём что-то мистическое… но, – поспешил убедить Эдгара Пабле, – конечно, мистическое от Господа. Он как небесная гниль, ржавчина, уничтожающая мечи, сеющие хаос и раздор.

Уехали Ева и Эдгар на рассвете, в первый раз за много дней переночевав под крышей, пусть даже крыша эта зияла дырой-дымоходом, над которым завывал ветер. Всё это время голова барона пролежала рядом с девочкой. Отчего-то вспомнив, с какой чопорностью и невозмутимостью Валдо накрывал каждый раз для барона стол («в состоянии его светлости остаётся только питаться запахом», – помнится, говорил он), она, дождавшись пока угли в камине окончательно прогорят и со стороны, где устроился на ночлег священник, и пока оттуда не начнёт доноситься сиплый храп, утянула корку хлеба, окунула её в пиво и положила прямиком в распахнутый рот, нащупав предварительно пальцами язык. Ей почудилось слабое дыхание на тыльной стороне ладони, между костяшками среднего и указательного пальца, потом показалось, будто барон сглотнул. Девочка напряжённо ожидала, что корка вывалится откуда-то из перерубленной шеи, однако этого не произошло.

А потом она уснула до утра.

– Похоже, барон вовсе не был добрым человеком, – сказал великан, когда они тепло распрощались с отцом Пабле. Тот по-прежнему не видел под мышкой Евы голову, укутанную тканью на арабский манер. Кажется, в эти добрые глаза набилось уже столько необычного, что такая немаленькая вещь, как человеческая голова, просто там не умещалась.

Собаки, которых, по случаю прибытия гостей, Пабле отправил ночевать на улице, куда-то подевались. Возможно, они просто убежали добывать себе завтрак и разрывать мышиные норы, но Еве тогда впервые пришло на ум, что возможно, в массе тех маленьких лесных смертей, которые Эдгар использовал, чтобы подтянуть своё мастерство, повинен барон.

– Я могла бы сказать тебе это сразу, как только увидела это лицо, – сказала Ева. – Наверное, я тебе уже говорила.

Эдгар принял у девочки голову, чтобы водрузить на плечи другого уважаемого человека, господина Сено-де-Солома. Но прежде долго разглядывал её, держа на вытянутых руках.

– Какую тайну ты скрываешь? – спросил он будто бы сам себя.

– Я определённо не говорила о том, что тебе всюду мерещатся тайны, – сказала Ева.

– Что поделать, – не отводя взгляда от тронутых сединой прядей, сказал Эдгар. – Если я вижу их даже в самых простых вещах. Что говорить о сложных?

И Ева решила, что абсолютно солидарна.

Госпожа Женщина стала своеобразным фетишем великана. Он старался иметь тряпичное тельце теперь всегда на виду или же ощущать шершавость её плоти собственной плотью. В тот момент, когда Ева обнимала голову его светлости и массировала ему мочки ушей, надеясь немного расслабить напряжённые мышцы, Эдгар бережно хранил за пазухой куклу и, по крайней мере, несколько раз за ночь испуганно хватался за неё, как за больное место – не раздавил ли ничего важного, не превратил ли переплетения хитрых органов в кашицу?

В выемке в черепе теперь постоянно плавала крошечная рыбёшка мысли. Эдгару, наверное, она казалась чуть ли не отвратительной, Ева же находила её занятной. Как она заметила, это освободило великана от некоторых сомнений, из тех, что медленно, но верно углубляли свои ходы в глубины его черепа.

– Я начну сначала, – сказал он вечером того дня, когда они уехали от одинокой церквушки из песка. Ева залезла на крышу повозки и смотрела, как низко проплывающие облака заключают в себя хрупкое здание, размывают, будто струи воды, льющиеся на песчаную постройку с неба, и беспокоилась про себя за Пабле – не останется ли дружелюбный священник без крыши над головой? Помогут ли ему мистические существа, что вели с ним по ночам разговоры? – Я соединял живое с неживым в разных комбинациях, но боялся, как огня, единственного решения – соединить то, что создано творцом для жизни. Я и сейчас его боюсь.

– Не бойся, – сказала Ева. – Я как-то уже говорила, что буду поддерживать тебя во всём.

Когда над бесконечной холмистой, безлесой местностью, по которой пробегали быстрые, как газели, тени от облаков, далеко впереди замаячили крыши, великан сказал с глубоким вдохом:

– Тогда сегодня ночью я буду сидеть под фонарём.

Что-то в груди у него стучало и колотилось – разболтанная или плохо пригнанная часть механизма, как будто принадлежащего дряхлому старичку-мосту при Ульме, которого держат на службе только по выслуге лет. Да ещё из-за того, что работа его уже не представляет ни для кого особенной ценности.

– Кормить рыбку? – спросила девочка.

Но великан не понял.

Миновав крошечную деревушку с ровно двенадцатью жителями, которые развлекались тем, что активно торговали между собой на базаре (Эдгар и Ева были для этого странного народа приятной неожиданностью и желанными гостями), они встали на ночлег где-то совсем рядом с закатом.

Девочка слушала возню зверей. Кролика, за неимением лучшего места, посадили в сундук к его светлости, где сейчас он как раз дожевывал маковые листья. Скоро он уснёт, а проснётся или нет – никто не знает. Жабы давно уже не было слышно в одном из пустых мехов, в котором Эдгар когда-то хранил яблочный сидр. Никто не знал, как воздействуют алкогольные пары на жаб, но, посовещавшись, Эдгар и Ева решили, что земноводное должно вести себя ровно как в стельку пьяный человек. Даром, что между ними есть какое-то внешнее сходство.

Кролика они купили, когда выезжали из деревни, а жабу Ева поймала возле близлежащего озёра, при всём своём проворстве потратив на это порядочно времени.

– Это самое ответственное из всего, что я делал, – сказал Эдгар.

Привычная его неуверенность была тут как тут. Он бродил кругами вокруг фургона, не выискивая нечто, как можно было бы подумать, а чтобы успокоить бешеное сердцебиение, кузнечный молот, что грохотал в груди. Ева сидела на краю повозки, свесив ноги вниз, и слышала этот грохот, когда Эдгар проходил мимо.

Девочка спросила:

– Даже ответственнее, чем когда ты врачевал смещённый позвоночник тому мужчине, который свалился с крыши? Ты же сам говорил, что стоит надавить чуть сильнее и он больше никогда не сможет пошевелиться?

Эдгар взял себя за локти, как будто хотел таким образом удержаться на ногах.

– Помнишь детскую руку в брюхе того бедняги-плотника? Это – просто сорняк в поле в сравнении с тем, что задумал я сегодня ночью. Ведь стоит ошибиться с одной душой, как вторая погибнет. Ты можешь сказать: то души зверей, завещанных Господом человеку на поживу, но это иллюзия: на самом деле паства дана пастуху для того, чтобы он вёл её безопасными тропами. Не должно ради удовлетворения собственного любопытства причинять тварям боль или тем более уничтожать.

Ева хотела спросить что-то вроде: «Тогда для чего же ты пробуешь?», однако, не стала. Она прекрасно знала, для чего он пробует и кто, в конце концов, толкнул под гору этот воз. Иногда ей до чесотки хотелось рассказать великану всё о кукле, и тогда девочка прикусывала нижнюю губу, чтобы, не дай Бог, не проболтаться.

– И какую же душу ты хочешь оставить?

– Обе, – ответил великан.

Дорога (а точнее, вполне проходимое бездорожье – ни на что другое в этих краях не приходилось рассчитывать) завела их в скопление озёр с общим непроизносимым названием на местном наречии. Когда Ева в деревне пыталась из чистого любопытства выяснить, сколько же их тут, кто-то показывал восемь пальцев, кто-то уверял, что целый десяток, но наверняка среди невысокой, а местами вовсе карликовой хвойной поросли, затерялось одно-два неучтённых озерца. Роились комары, лягушки из соседних водоёмов старались перекричать друг друга, и всё вместе это напоминало советы и общие сборища в посёлке, откуда родом Ева, если они проходили при преимущественно женском собрании. Земля была твёрдой, хотя кое-где и встречался песок. Повозку то и дело встряхивало, когда колесо попадало в чей-нибудь след. Камыши по берегам шелестели, повторяя их имена: «Эдгар… Ева…». Задолго до заката показались светлячки, Еве такая дерзость показалась едва ли не откровением.

– Это их земля, – сказала она не то сама себе, не то цирюльнику. – Звери и насекомые обитают тут.

– Именно, – с необыкновенной живостью отозвался Эдгар. Уголки его рта и складки на лбу дёргались и сгибались то в одну, то в другую сторону, будто камыши под порывами ветра.

Может, таким странным образом он оставил за собой право на ошибку? Оставил для Творца, на случай, если неправильно истолковал его знаки, возможность натравить на него тварей земных, и тогда львы выйдут из камышей, чтобы разорвать людей в клочья.

Ева поёжилась. Такая судьба уже начала казаться ей предопределённой, когда Эдгар сказал:

– Посмотри, как там наши зверушки?

– Спят.

– Боже, сделай сон их крепким и безболезненным. Тогда, девочка, зажигай лампу, но не смей выносить её из фургона.

Он вскарабкался на борт, и, потряхивая от волнения кистями, принялся готовиться к ритуалу. Так назвала его про себя Ева. Ритуал! Что-то древнее и ужасное крылось за этим понятием, что-то, что бродило, почти забытое, по словам и выражениям из сказок, которые рассказывала ей бабушка, и которые до сих пор – многие дословно – помнила Ева.

Первым под нож пошёл кролик. Девочка достала обмякшее тельце из сундука, дежурно поразившись, как белеет в темноте кожа их нанимателя, и разложила его животом вверх на расстеленную на полу посреди фургона тряпицу.

– Это просто, как резать его на еду, – сказала она, больше для того, чтобы утихомирить свои безотчётные грёзы. То ли ещё будет, когда Эдгар попросит достать жабу… жаб ради еды не режут.

– Совсем не то же самое, – возразил великан. – Воины и мясники испытывают гораздо меньше колебаний, чем лекари, и… и кто-то ещё, – Эдгар наверняка имел ввиду того, кем собирался стать он сам, экспериментатора над живой плотью, но не нашёл для этого ни слов, ни названия. – Их дело сводится к ясной конечной цели и некоторым простым действиям.

Он начал резать, быстро, уже без колебаний, и вроде бы даже с некоторой весёлостью на лице. Ева помогала – останавливала кровь, вытирала инструменты, отодвигала светильник дальше или подносила ближе, повинуясь приказам, которые великан отдавал движением кисти. Язык его, как и раньше, когда он работал над исправлением пороков человеческого тела, наливался каменной тяжестью и прилипал к нёбу. Нож двинулся снизу вверх, разрезая плоть, зайчишка подёргивал левой нижней лапой и иногда ушами, но в сознание не приходил.

Сейчас, наблюдая, как движутся под кожей суставы, видя собранное как будто в комок лицо, Ева как никогда ясно видела отличие между тем Эдгаром и этим. Голова ничем не прикрыта, и высокие надбровные дуги как будто едва сдерживали волнующуюся в котловане его головы субстанцию.

Капельки крови, слизь, тёмно-багровое нутро, разных форм и размеров органы… всё это Ева видела уже десятки раз. В новинку было только то, что сердечко зверька пульсировало, надувая вены и оживляя пейзаж, который девочка привыкла видеть мёртвым. Пальцы великана замерли над тельцем, и Ева, спустя какое-то время, поняла, чего он ждёт: дрожащего золотистого мерцания, кажется, просто по воздуху тянущегося от одного органа к другому. Девочка не знала, что делает великан и откуда в его голове всплыло знание о том, что нужно делать: может, кто-то нашептал на ухо, а может, такие знания всплывают подобно обломкам потерпевших крушение морских судёнышек. Он разрезал, пережимал, промокал, с особенной осторожностью обращаясь с нитями, достаточно эластичными для того, чтобы не порваться, но такими тонкими, что сама возможность потерять их на мгновение из виду представляло немалую опасность. Для удобства Эдгар собирал их в пучок и накручивал на мизинец, далеко отставляя его от остальных пальцев.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33