Дмитрий Ахметшин.

Ева и головы



скачать книгу бесплатно

Дебора улеглась на землю, раскинула ноги, пухлые руки принялись задирать юбки. В ней не было и толики стыдливости, которую Ева привыкла видеть в женщинах своего селения. Никто из них не показывал даже колена незнакомому мужчине. Эта же раздевалась среди бела дня, на улице, и белые ляжки, рыхлые, как чернозём после дождя, выглядели настоящим алтарём плодородия.

– Ты часто такое делал? – спросила она Эдгара.

– Ни разу, – сказал великан, засучивая рукава и распаковывая свою сумку. В каждом его движении чувствовалось нетерпение.

Ева попыталась найти в великане обычную стыдливость, она ожидала, что он отвернётся, пока роженица раздевается, а потом, должно быть, будет работать с закрытыми глазами, но ошиблась. Глаза его были похожи на глаза мыши, которая, сидя в своей норке, следит за ростом подземного корешка и пытается угадать момент, когда он созреет. Великан хотел видеть как можно больше и как можно больше сделать, просто чтобы добавить к совокупности своих знаний знания о строении женского тела. Видимо, эти двое нашли друг друга: идеальный пациент и идеальный доктор. Только бы теперь всё прошло как нужно.

– А откуда ты тогда знаешь, что нужно делать?

– Знания носятся в воздухе, маленькая шкатулка для вопросов, их нужно всего лишь уметь подхватывать на лету. Есть некие труды, которые писал некий человек. Этот человек давно умер, труды давно сгинули в библиотеках монастырей, но то, что он рассказал, до сих пор гуляет по миру, передаваемое из уст в уста. Я слышал, как посылает на землю Господь сынов и дочерей своих, и слышал, какие процедуры должны этому способствовать. Не было только возможности проверить всё самому.

Ева прибилась к ораве ребятишек, которые испуганно сгрудились возле крыльца, и наблюдала во все глаза за приготовлениями великана, стараясь запомнить как можно больше, чтобы, если понадобится, потом пересказать цирюльнику. Женщина вдруг побагровела лицом, от низа живота её шёл такой жар, что великан, склонившись было над роженицей, отстранился.

– Нужен кусок железа, – сказал он, нервно потирая руки. Поднял глаза: – Принесите кусок железа, такой большой, какой только сможете найти, а ещё деревянную ложку, только без заноз, такую, чтобы… – он окинул взглядом испуганных детей, хватающего ртом воздух одноглазого паренька, мужчину, который не сдвинулся с места, а только смотрел, положив одну руку на другую. – А, наверное, лучше я поищу сам.

Он вскочил и прошёл через настежь раскрытую дверь в дом. Ева последовала за ним, затылком чувствуя, что глаза-угольки жалят их в спины.

Внутри бродил обычный для человеческого обиталища затхлый запах: среди прочего девочка разобрала полынь, какую-то безымянную травку, которая растёт везде, где есть немного тени, и помогает против лихорадки; кроме того, пахло речной рыбой, повсюду светилась в солнечных лучах её чешуя. К обмазанным глиной стенам прислонены орудия для ухода за скотом – видно, в примыкающий к дому сарай они не уместились – в стороне сложены козьи шкуры, подготовленные то ли к продаже, то ли для какого-то дела.

Эдгар уже гремел чем-то на кухне, совмещённой, как оказалось, с комнатой, и когда девочка вошла, тут же вручил ей деревянную лопатку, тёмную от долгого использования и отполированную многочисленными касаниями.

– Это подойдёт, – сказал он.

За кусок железа сгодился бы топор – вряд ли они найдут что-то больше – но Эдгар не торопился уходить. Он оглядывался, как будто что-то ища, и лицо его с каждой секундой темнело всё больше.

– Ты видишь распятие? – спросил он.

– Нет, ни одного… – сказала Ева, а потом внимание её привлекло нечто необычное: – а это что?

Посреди дома, разделяя жилое помещение и место, где готовили еду, возле одной из стен (как сказал позже Эдгар – возле северной) пол неожиданно обрывался полукругом, выложенным белыми камнями, в котором чернела первозданная земля, такая рыхлая и ароматная, что её хотелось взять в рот и пожевать. Окон рядом не было, так что, чтобы разглядеть подробности, Еве пришлось подойти поближе. На земле были разбросаны крупные белые семечки, не тыквенные, но от какого-то родственного плода. Среди них высился каменный же столб, доходивший девочке до середины живота. Этот столб был жёлтым и, кажется, очень старым, покрытым буквами и непонятными, не похожими на обычное письмо, символами. Наверху столба Ева заметила углубление, по размеру и форме сопоставимое с отпечатком пальца великана. Туда, должно быть, тонкой струйкой лили воду – на камне виднелись подтёки, а в углублении сверкала влага, вроде той, что Ева привыкла видеть на листьях после утренней росы. Наверное, когда-то столбик был выше, да и углубления, может, не было, но десятилетия повторяемого день за днём ритуала сделали своё дело.

– Домашнее капище, – проговорил Эдгар. Лицо его подёргивалось, как будто кто-то сзади ухватил великана за щёки и хочет стащить с него, как маску, кожу.

В остальном дом не отличался от того, в котором родилась Ева, и от тех, в которых они с Эдгаром успели побывать, когда он врачевал пациентов. Здесь имелись принадлежности для еды, лавки для сна, печь, сейчас, по случаю тёплого времени года, закрытая специальной заглушкой, бадьи для воды. На одной из лавок лежала чья-то недоделанная обувь. Несколько стульев, для компактности стоящих друг на друге и образующих этакую шаткую пирамиду, и детская одежда, раскиданная здесь и там. Но теперь, после того, как открылась главная тайна этого дома, Еве всё казалось каким-то мистическим.

– Они что, молятся не Богу? А кому же тогда?

– Проклятые язычники! – видно, как Эдгару хотелось сплюнуть. Он резко повернулся (отчего плечи с неприятным звуком шваркнули о стену) и вышел вон. Ева, прижимая к груди лопатку и непрестанно оглядываясь, последовала за ним.

Хозяйке, впрочем, было не до теологических бесед. Она корчилась от боли, с мокрых уст срывались странные воззвания, имена, имена, имена, которые Ева не смогла бы дословно повторить при всём желании. Девочка подумала, что она зовёт мужа или детей, но те оставались на своих местах. Мужчина почёсывал босой левой ногой правую лодыжку. Казалось, ему куда больше интересен костоправ, чем собственная жена.

Эдгар с проклятиями бросился к женщине, а Ева, по широкой дуге обойдя страшного мужчину, забрала прислоненный к стене топор.

– Положи ей на живот, только так, чтобы она не поранилась, – сказал Эдгар, заметив в руках у Евы орудие. – Железо поможет выйти младенцу. Эй вы, вы все! Поторопите соседок, мне скоро понадобится тёплая вода.

Но это было уже не нужно. Хлопали двери, женщины спешили к ним с различными ёмкостями, пар, смешиваясь над их головами, казалось, вот-вот превратится в грозовую тучу, из которой пойдёт натурально горячий дождь.

Великан каким-то образом смог уложить голову малыша на лопатку, немного введя её женщине во влагалище, а дальше, помогая руками и говоря Деборе, в какую сторону ей лучше отклониться, принял ребёнка целиком, и тот, будто, наконец, осознав, как обжигает кожу воздух, закричал.

– Вот и новый человек, – сказал Эдгар, на лице его разглаживались напряжённые складки – Омойте малыша, ну что вы стоите! Обрежьте пуповину… найдётся тут кто-нибудь, кто сможет её зашить?

– Я могу, – пискнула Ева, и Эдгар махнул рукой, мол, давай.

Он не сводил взгляда с роженицы. Оставшийся неназванным муж, лениво почёсывая подбородок, наконец, сошёл с места (Еве уже начало казаться, что он врос пальцами на ногах в землю) и, сделав несколько шагов, оказался возле супруги. На Эдгара он смотрел загадочным взглядом, в котором, помимо целой гаммы неопознанных чувств, читалась враждебность.

– Ты уже сделал своё дело, лекарь, – проговорил он глубоким, похожим на медвежье ворчание, голосом. – Теперь иди. Моромар передаст тебе плату – мои детишки принесут её к его дому, когда солнце опустится вон до тех ёлок.

Эдгар вздрогнул, попытался втянуть голову в плечи, словно большая черепаха, но ничего не сказал и не сдвинулся с места. Когда Дебора наконец отдышалась и оказалась в силах ответить на его взгляд, сказал:

– Там, в доме…

– Вы всё видели, – с достоинством ответила Дебора. Перенесённые муки всё ещё трепетали в её голосе. – Мы – слуги своего собственного бога и никто нас от него не отвратит. Даже вы.

– А как же Христос?

– Гелиос – древнее божество. Гораздо древнее Христа. И… в своё время он был могущественнее. Гелиос – это сама земля. Греки истребляли его приспешников с большим остервенением, но, как видите, он жив и до сего дня. Прадед моего мужа нашёл этот алтарь, отыскал знатоков древнего церемониала и смог перенести его в дом. С тех пор он здесь обитает. Даже пустил корешки к кое-каким нашим соседям.

Она огляделась, и женщины одна за другой отводили взгляд. Тогда Дебора снова посмотрела в глаза костоправу.

– Я вижу, как те, кто возносит молитвы этому молодому богу, который почему-то называет себя Богом-отцом, голодают и умирают вокруг. На них сваливаются несчастья, они готовы схватиться за любую ветку, которую протянут им с берега, и мы протягиваем, все боги свидетели. Правда, те, кто знает, какому богу мы молимся, предпочитают тонуть, одаривая тебя презрением, но… Смысл в том, что они идут ко дну и страдают, а мы живём, как жили.

Эдгар схватился за голову. Ещё никогда Ева не видела его таким потрясённым. Она оглядывалась, готовая к тому, что Эдгару может понадобиться её помощь, но игла в руках ныряла, поддевая острым своим концом кожу перерезанной пуповины, неспешно и тщательно. Красный, как помидор, малыш орал и помахивал ручками, одна из совсем молоденьких женщин, опустившись перед Евой на корточки, его держала.

– Но это не есть правильно. Страдание – это необходимая мера, выпавшая многим, но они после смерти будут взяты на небо, чтобы наслаждаться, вечно пребывая рядом с Ним…

– Да, если страдали достойно, – спокойно перебила Дебора. Ева как раз закончила свою работу, и малыш (это был мальчик) оказался, наконец, в руках у матери. Девушка, что его подносила, едва не потеряла по дороге сознание, но это заметила, кажется, только Ева. – Я всё знаю. Я знаю множество притч из заветов, многие даже повторяю для своих детей, делая, конечно, оговорку, что Иисус был всего лишь человеком. Уж дай, пожалуйста, нашей семье самой право выбирать.

– Значит, этого ребёнка не будут крестить?

– Это будет ритуал, проведённый по нашим обычаям.

Эдгар развернулся и молча начал спускаться с холма, сопровождаемый (на некотором расстоянии) молчаливым как тень, сыном Моромара. Еве пришлось взять его саквояж, и только когда девочка споткнулась и чуть не полетела по ступенькам кубарем, великан обернулся и забрал у неё ношу.

Моромара они нашли там же, где оставили. Кажется, он даже не поменял позы, пальцы на деревянном посохе находились ровно на тех же местах. Склонив голову набок, он слушал приближающиеся шаги великана.

– Ты хорошо сделал своё дело, цирюльник, – упреждая слова, что готовы были уже вылететь из раскрытого рта Эдгара, сказал он. – Подумать только, насколько разноплановы нынче твои таланты, подстригатель бород!

Он и не думал насмехаться – просто удивлялся и констатировал факт.

– Лучше бы мои ноги проросли к корням подземным прямо здесь, – сказал Эдгар. Он злился, и Ева впервые, наверное, видела, как он злится. Выглядело это, по меньшей мере, нелепо – всё равно, как если бы болотная жаба с всегдашним своим выражением на морде вдруг на тебя оскалилась. – Лучше бы мы проехали мимо… Почему ты не сказал мне?

– Я сам – добрый христианин, но я не вправе их судить, – степенно сказал Моромар. – Это отличная семья, много хорошего они делают для общины. И их вера никому не мешает жить.

– Они совращают других жителей деревни!

– Если другие жители деревни готовы быть совращёнными – это их право. Мы не хотели бы открывать тайну такой важности человеку, который увезёт её за пределы посёлка, но коль уж такое случилось, у нас есть два выхода. Тем или иным путём уговорить тебя остаться здесь, даже если это выразится в ударе ножом в спину, или просто отпустить, допустив, что из власть имущих тебя никто не станет слушать. Я думаю, мы оба предпочтём второе.

Эдгар молчал, и старик с неожиданной, непонятно откуда взявшейся весёлостью, растолковал:

– Ты странник, мараешь руки весьма специфическим мастерством. Кроме того, как мне донесла на хвосте птичка, весьма необычной внешности. За одну только внешность любой меченосец может упечь тебя в темницу или отрубить голову. Так просто присядь на траву или сюда, ко мне на ступени, забудь всё плохое, о чём думаешь, и жди. Сейчас начнёт пребывать твоя плата.

– Я ничего от них не возьму. Я не знаю, как отдать то, что у меня, поневоле, уже есть.

Эдгар, забыв, что старик не видит, стянул шляпу и яростно принялся теребить розоватую кожу на макушке.

– Где они, недавние воспоминания? Здесь? Или здесь? Как мне от них избавиться?

– Эдгар… – шепнула Ева.

Старик больше не проявлял к ним интереса. Он сосредоточенно постукивал пальцами по зубам, словно надеясь таким образом заглушить вопли великана.

Цирюльник развернулся, шумно выдохнул и пошёл прочь.

Когда они отъехали от села на порядочное расстояние, Ева спросила:

– Они же попадут в ад?

– Не знаю, – великан всё ещё злился. – Моя голова не настолько высоко возносится над землёй, чтобы заглянуть за облака и подсмотреть планы Господа.

Мгла, которую так и не распрягли, отправилась на запах воды, и телега теперь торчала из камышей на берегу реки, в то время как лошадь утоляла жажду и весело плескалась, стуча копытом по воде. Вместо того чтобы спасать повозку и вещи, которые непременно намокли бы, вздумай Мгла искупаться, цирюльник и девочка застыли на берегу, думая каждый о своём.

– Тогда почему ты злишься? – спросила, наконец, Ева. – Они же всё равно сгорят в адском огне.

Девочке было бы жалко того красного новорожденного малыша, которому она зашивала пуповину, тихую стайку дебориных детей, похожих на лупоглазых совят, да и саму Дебору – полную, душную, строгую, но отнюдь не злую. Она бы с удовольствием сожгла дебориного мужа, но, возможно, у него был такой злой взгляд потому, что он боялся Эдгара.

– Я злюсь оттого, что они никого не обманывают, – признался великан. – Они живут в своей ереси, не выпячивая её, но и не пытаясь скрыть. А я, притом, что хожу под Господом, петляю как заяц, пытаясь придумать для себя оправдание, когда наступаю на ясно описанные и сотню раз высказанные вслух заповеди. Я злюсь на свою злость.

– Вот оно что, – сказала Ева и полезла вызволять лошадь из камышового плена.

Всё-таки очень это сложная штука – быть кому-то верным. Особенно если этот кто-то никак не даёт знать, что он от тебя хочет.

Эдгар ходил печальный и торжественный, как будто достал головой до облаков, и даже восседая на козлах мог изучать небесный купол с таким видом, будто за каждой малой и простой вещью он видел чуть ли не работу мысли всех древних мудрецов, которых так уважал. Всё это не давало Еве покоя.

А к вечеру у девочки созрел план. Она не очень понимала, что ей движет, но если бы попробовала разобраться, то нашла бы: гнев на великана за его нерешительность и паранойю. Взрослые не ведут себя так, как он. Взрослые либо пытаются пустить корни, окапываясь на одном месте, разводя вокруг себя хозяйство, которое тоже требует внимания, и тем ещё больше углубляют и ветвят свою корневую систему. Либо тянутся ветвями к небесам, учатся читать и писать в монастыре и возносят молитвы. Можно было бы подумать, что Эдгар принадлежит ко второму типу, но Ева обила на нём всю скорлупу и знала доподлинно: – нет! Он ведёт себя крайне беспечно, и словно ради забавы иногда обращается к кладези разума.

Ещё – горячее желание помочь. Это детское любопытство Эдгара очень нравилось Еве, но слишком резко по её мнению на его пути вставали эти громады измышлений и колебаний, так, что горные тропки оказывались непроходимы для такого великана, пусть даже детская внутренность, безрассудная храбрость побуждали на них ступать. И это последнее желание побудило девочку действовать.

Они остановились возле заброшенного, покосившегося забора, когда-то основательного, но ныне давно уже не знавшего рук хорошего хозяина. За забором виднелись поросшие быльём руины. По всей видимости, дом принадлежал зажиточным людям, и кто знает, что заставило крышу, в конце концов, сравняться с полом первого этажа? Может, все ушли на войну и не вернулись. Рядом лохматые, как нестриженные овцы, одичалые яблоневые деревья, да земля, когда-то забороненная, причём так основательно, что даже время не смогло полностью разгладить эти складки, но рожала она теперь только чахлую сорную траву.

Эдгар не захотел приближаться к руинам. Он сказал: «в таких местах могут бродить неупокоенные души», и сел у колеса повозки, скрестив руки. В то время как Ева, напевая и кружась, унеслась собирать яблоки и исследовать останки строения.

– И к этим яблокам я не притронусь, так и знай! – крикнул он ей вслед.

Сегодня дождя не было, а к вечеру даже выползла огромная, круглая, как яблоко, луна, на которую Эдгар посматривал с суеверным страхом.

– Восславим Господа за величие ночи, и будем молиться о скором приходе утра, – пробормотал он и заполз под телегу, чтобы предаться там своему оцепенелому сну.

Ева знала, что в этот раз его сон будет сродни зимней медвежьей спячке. Запасы великанских травок, а именно – сон-травы и ещё одной травки, которые вместе, при заваривании в одном чане, по Эдгару, дают крепкий сон без сновидений, – немного похудели. Сама Ева не стала пропускать традиционный ритуал распития трав – это было бы странно, – но вместо отвара налила себе простой воды.

И тут же начала действовать. Госпожа Женщина охотно, доверчиво подалась ей в объятья. «Сейчас мы сделаем из тебя настоящего человечка», – сказала девочка кукле так тихо, что даже если бы костоправ не пребывал сейчас в джунглях сон-травы, вымахавшей выше облаков, он бы не проснулся.

Света хватало. Ева готова была делать всё на ощупь, но луна оказалась неожиданно кстати. В конце концов, это она, будто большой, висящий в воздухе кусок сыра, выманила Еву из-под навеса и усадила на козлы. Казалось, свет лишился всех и всяческих границ – любая неровность почвы, любой её капризный перепад обозначался глубокими и вместе с тем прозрачными, как вода в озере, тенями. Дубовая роща, которой они так и не достигли, сейчас будто бы состояла из молоденьких хрустальных берёз – настолько там всё было прозрачно. Девочка поглядывала в сторону руин в робкой надежде увидеть призраков и готовясь испытать приятный, сладостный испуг, но те оставались безмолвны.

Руки исполняли задуманное. Для этой операции Ева достала один из эдгаровых скальпелей, стараясь, чтобы инструмент ненароком не звякнул. Нужно было разрезать пару швов, затем умножить и усложнить устройство игрушки, а после этого наложить новые, дабы внешне всё казалось по-прежнему. Для начала от тела отделилась голова, и через получившееся отверстие в мягкий полумрак извлеклись неопрятные комки. Не поймёшь сразу, из чего они состояли, то ли из ткани, а то ли из древесной стружки. Закусив губу, Ева резала и распарывала, вытаскивала и складывала содержимое кукольного тельца рядом с собой. Любой, увидев её со стороны, мог бы, наверное, сказать, что малышка просто играет, пусть и таким странным образом. А если вспомнить об её компаньоне и покровителе, становится понятно, кому она подражает.

Но Ева осознавала серьёзность своего занятия. Тряслась и сжимала руки при мысли о том, как изменит то, что она готовит, буквально всё.

Она трудилась почти до зари. Скрупулёзно и тщательно подбирала каждый элемент, заботясь в первую очередь о его похожести. На длинный, похожий на располневшего червя, орган полностью пошёл обрывок шнура из запасов костоправа, на то, что Эдгар называл почками – подходящие по размеру комки земли. Желудком стал жёлудь. Нижнюю часть человеческих внутренностей Ева воссоздала в точности, а всё что выше, подумав, решила не заполнять ничем. Взяв куклу в руки, Эдгар должен это почувствовать.

Критически оглядев работу, Ева выбралась наружу, где уже зачинался рассвет. Кажется, вот-вот небесный желток выскочит из-за горизонта, но девочка знала, что это только иллюзия, и до настоящего рассвета солнца можно ещё успеть выспаться. На небе – впервые за целую вереницу дней, казалось, уходящую в бесконечность – ни облачка! Воздух гладок и как будто отполирован рукой какого-нибудь мастера. Ева представила какая, к примеру, у него могла бы быть вывеска – с щёткой и мочалом, и с кадкой воды; попыталась сама себя насмешить, но смогла почувствовать только усталость. Казалось, за одну ночь она стала старше на целый год.

Кукла нашла приют на одном из кольев покосившегося забора. Вскоре её немного замочит роса, а потом… потом душная влага, превращающаяся под солнцем в россыпь алмазов, разбудит великана.


Передвижения Эдгара всегда были направлены на восток.

Сейчас все устремления и порывы великана наглым образом перечёркивал косой забор, жалкий перед Господним взглядом и, к слову сказать, не такой уж самоуверенный – в составляющих его кольях наблюдался великий разброд. Видно, глядит иногда на землю Господь, слышит даже самых недостойных из своих подданных, раз не позволил встать между собой в лице чистого, как слеза, рассвета и цирюльником даже такой материальной и, в сущности, вовсе незначительной штуке.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33