Дмитрий Ахметшин.

Ева и головы



скачать книгу бесплатно

Он неодобрительно покачал головой, как будто осуждая самого Всевышнего, которому с такой неистовостью молился при первом удобном случае, свободном от созерцаний, собирания трав и экспериментов над живой природой. А потом вскричал:

– Но всё же! Как дивно всё там устроено, как странно, и… необычно. Древние были неправы, не существует животных, подобных человеку, и это, если подумать, очень правильно. Человек подобен Господу, так что я имел возможность одним глазком созерцать божественное устройство. Остаётся только сожалеть о том, что так мало успел разглядеть…

Он задумался, провожая взглядом птичий клин. Шляпа была сдвинута на затылок и из-за формы головы завалилась на бок, пояс расстёгнут, позволяя одежде свободно ниспадать до земли. Эдгар походил на древнюю греческую статую, наполовину погребённую под землёй.

– А что мёртвые? Разве не всё равно будет, если кто-то заглянет к ним внутрь и всё хорошо изучит?

Иногда мир взрослых представлялся Еве наполненным странными и дикими правилами, которые те сами себе устанавливают, чтобы помешать нормально жить.

– Тела почивших – великое искушение, – покачал головой цирюльник. Прибавил кратко: – Но они принадлежат Господу. Уж куда больше, чем живые, которые, словно обломанная ветка, мотаются туда и сюда, покорные порывам ветра и собственным желаниям.

– Если хочешь, я могу тебе нарисовать, что было в животе у того человека, – в порыве великодушия сказала Ева.

Эдгар отмахнулся.

– Кому под силу такое изобразить? Разве что человеку, который помнит каждый свой день, начиная с рождения.

– Мне под силу, – упрямо сказала Ева. Костоправ с изумлением посмотрел на неё – почувствовал, что она злится. – Я всё запомнила! Бывало раньше, я запоминала, где мать сажала те или иные овощи, помнила каждую грядку и куда упало каждое семечко! Честное слово, я не хвастаюсь. Сейчас покажу…

Она огляделась в поисках ровного участка земли, на котором можно было бы рисовать.

– У меня есть дощечка для письма, – Эдгар хлопнул в ладоши, и с ближайшей ёлки сорвалась стая ворон. Он не на шутку разволновался.

Ступни великана гулко загрохотали по дощатому настилу повозки, и Ева навострила уши: неужели она что-то пропустила?

В груде Эдгаровых пожитков было очень интересно рыться, и девочка занималась этим в долгие часы переездов с места на место, когда глазеть по сторонам надоедало. Великану, казалось, было всё равно, что его вещи перетряхиваются снизу доверху и внимательно изучаются юными и жадными глазами: вряд ли он сам помнил, что где лежит. Но всё заносилось в голове костоправа в специальный перечень – что и как выглядит, как пахнет и звучит, для чего пригодно… Ева была уверена – он может потеряться в развалах собственного же барахла, но зато всегда может вспомнить и долго искать какую-нибудь вещь, которая была похищена в одном из городов местными нищими, или вывалилась за борт в те времена, когда под весом Эдгара скрипела и грохотала телега в разы меньшего размера.

Особенности его памяти приводили девочку в восторг, особенно когда Эдгар рассказывал о случившихся на днях событиях как о чём-то давнишнем, или же вовсе не мог их припомнить.

Вскоре послышался голос великана:

– Она достаточно старая и, к тому же, пользованная с сотню раз… я получил её у одного монаха, когда помог ему вправить вывихнутый и загноившийся палец. Знаешь, что он мне тогда сказал? «Сим Господь подсказывает мне, что надлежит более полагаться на глаза свои и разум, принимать происходящее непосредственно, как оно есть, а не пускать кружным путём через разум и руки». Наверное, с тех пор и я стал прислушиваться к знакам свыше. А табличку ту ни разу не использовал – я ведь не умею писать…

Наконец, он выпал из своего волшебного ящика, и из протянутых рук Ева взяла небольшую деревянную дощечку.

Немудрено, что девочка её проглядела – ничего примечательного в дощечке не было. Однако, здесь скрывался небольшой секрет: она раскрывалась, как настоящая книга, а в центре, на обеих половинках, было небольшое углубление, заполненное тёмным старым воском. Здесь же был и стилус, наполовину сточенный и погрызенный с другого конца. Поверхность воска почти потеряла прозрачность; она была испещрена многочисленными следами от стилуса, где-то остались обрывки слов, которые Ева не смогла бы прочитать, даже если бы они наличествовали целиком. Видно, до чего часто сюда заносились и стирались записи.

Ева разложила табличку на коленях, задумалась, и сделала первую осторожную отметину. Потом ещё одну. Рука двигалась всё смелее, и Эдгар, не в силах сдержать трепета, склонился над девочкой, почти касаясь подбородком её макушки. Он узнал брюшину, которую вдоль пересекал разрез, расходящийся потом в разные стороны, чтобы ограничить рабочую область. Там, внутри, многочисленные органы сплетались в самых чудных сочетаниях, и, не смотря на то, что Ева не знала, что конкретно рисует, она изображала каждый со скрупулёзной точностью.

Язык девочки двигался, словно пытался поспеть за рукой:

– Вот эта штука длинная, как удав, такая же есть и у свиньи. Ты говорил, что она называется кишечной трубой. Только вот здесь как будто большая личинка мотыля, такой у свиньи нет совершенно точно. Здесь – два зелёных бугорка, похожие на болотные кочки. Здесь…

– Такая большая штука, называемая печенью! – подхватил Эдгар. – Да, я помню. У хряков она заметно больше человеческой.

В возбуждении он шумно дышал через нос.

– В древности все жители земли на голову превосходили нас в росте… да, девочка, даже меня. Мудрые говорили, что человечество идёт к закату, и что с каждым днём близится день страшного суда. Ещё они говорили – и это подтверждается даже божиим писанием, – что люди от поколения к поколению мельчают и опускаются в своих стремлениях, а страсти будут править на земле. Воистину, однажды люди откроют, как ларец, других людей, чтобы постичь божественное мироустройство, но вместо этого ещё более от него отдалятся.

Ева хлопала глазами, пытаясь понять, что хотел сказать великан этой громкой, слишком громкой для его робкого языка, речью.

– Значит, ты не хочешь быть этим человеком?

– Я говорил тебе про страсти, – с обидой сказал Эдгар. – Они снедают и меня. О, как они меня снедают! Конечно я хочу быть тем, кто проникнет в божественные тайны, но поэтому и не могу приступить один из величайших на земле запретов. Спасибо тебе за то, что немного охладила мою жажду.

Он бережно забрал у Евы таблички, деревянная книжица спряталась среди необъятного количества его вещей. С тех пор Ева не раз видела, как Эдгар по вечерам разворачивал свой карманный атлас человеческого тела и замирал, уставив взгляд в одну точку. Кажется, он надеялся увидеть, как на потемневшем воске расцветают складывающиеся в созвездия огоньки. Возможно, он их видел – Ева не слишком внимательно следила за выражением лица цирюльника. Она знала одно – если долго и не моргая на что-то смотреть – на что, в сущности, не важно – перед глазами начинают прыгать искры.

Они по-прежнему путешествовали от поселения к поселению, медленно двигаясь к югу, дрейфуя по поверхности дней, будто лодка по реке вслед за течением.

Эдгар начал подолгу засматриваться на больных, которых лечил. Очередной пациент корчился от боли, и маленькая ассистентка видела, как живо бегали в глазницах глаза Эдгара, так, словно следили за насекомыми, которых она, Ева, увидеть не могла. Иногда руки его замирали в самый ответственный момент, когда нужно было приложить силу или резко дёрнуть, чтобы кость встала на место, и на губах медленно выступала улыбка человека, наевшегося дурманной травы или, скажем, бутонов полыни. Иногда костоправ самозабвенно пускал слюни, в то время как распластанный на сундуке человек с ужасом разглядывал его лицо. «Как я мог попасть в руки этого сумасшедшего?»

– Когда ты так смотришь, все нервничают, – сказала Ева однажды, когда они уселись возле вечернего костра. Взяв великанскую голову за уши, она развернула её к себе. – Я слышала, как люди говорят друг другу, что твои глаза похожи на змеиные. Одна из женщин сказала, что не мешало бы позвать священника с градоправителем, чтобы они хорошенько на тебя поглядели, а другая сказала ей, что у священника ты уже был и истово молился. Тогда первая сказала, что ты замаливал грехи, и там более тебя нужно передать в руки градоправителя, а он уж чего-нибудь откопает. Хорошо, что у той, другой, в голове, похоже, не только солома.

– Молитвы – одна из немногих оставшихся у нас связей с творцом, – авторитетно заметил Эдгар. – Эти женщины такие беспокойные.

– Да, но что с тобой происходит? Раньше ты просто делал своё дело. Ты был… старался быть, словно – знаешь? – незаметным. Ты старался исчезнуть. Сейчас нет.

– Сейчас, наверное, нет, – подтвердил Эдгар. Вытянув губы трубочкой, он задумчиво сдул с носа Евы приземлившуюся туда пушинку. Девочка в ответ чихнула. – Дело в том, маленький чёртик, что я начинаю видеть. Ты сейчас спросишь: «что видеть?» Но я не смогу ответить так понятно. Начинаю видеть красоту. Раньше это было просто свечение души создания Господнего, что сочилось сквозь глаза – его можно рассмотреть в полнейшей темноте или когда тело лежит перед тобой, разверстое, разрезанное.

Эдгар отстранил девочку, показал рукой, как будто режет, как скальпелем, ей живот.

– Ну, да ты всё видела сама. Сейчас становится по-другому. Сейчас я словно присмотрелся, и вижу ниточки. Которые опутывают всё, всё в теле животного или человека. Словно ты засунул голову в пруд. Я мальчишкой так делал, да и сейчас, бывает, становится интересно – как там, на дне, жизнь? И видишь, как водоросли пронизывают воду. Замечаешь, что устроено там всё сообразно божьему замыслу и единственно правильным образом.

Ева подпрыгнула на месте – настолько ярким оказалось для неё ведение того, что только что описал Эдгар.

– А как они выглядят, эти нити?

– Как лучи солнца. Очень красивые. А свет души – будто тело этого самого солнца, только не такое яркое.

– Значит, вот что отвлекает тебя от дела, – задумчиво проговорила девочка.

Мгла влажно засопела в сгущающемся сумраке, из её ноздрей будто бы по одному вылетали и устраивались на небе созвездия. Тополя стояли вокруг чёрными недвижными громадами, завороженные этим зрелищем.

– Всё это прекрасно глазу. Но у камня есть и другая сторона, – великан повёл челюстью, как будто то, что он собирался сказать, упиралось и не желало выходить изо рта. – До того скользкая, что я опасаюсь на него вступать. Мои руки прикасаются к человеческому телу, мои пальцы знают дело, которое им следует сделать… Но я вижу эти благословенные нити, и вижу, как мой скальпель рассекает их вместе со всем остальным. Сшивая плоть, я оставляю эти нити лохмотьями висеть там, внутри. Это ранит меня так, что даже когда работа для стороннего глаза сделана хорошо, я печалюсь, – здесь голос великана опустился до шёпота. – А ведь я верю, что мог бы чинить и их тоже. Но Господь! Его работа! Наша, земная работа! Когда-то я думал, что чинить кости и поднимать людей на ноги – греховно, ибо Господь предусмотрел, что всё, что должно сращиваться и заживляться – сращивается и заживляется само по себе. Для нашего погрязшего во грехе века не должно быть жизни более, чем сорок-пятьдесят лет. Теперь я зашёл так далеко, как не мог даже представить несколько вёсен назад. Для меня, наверное, подготовлены в аду самые изощрённые пытки.

Эдгар сокрушённо покачал головой. Он намерено пытался загнать себя в бездну плохого настроения, но это не удавалось – девочка была почти уверена, что если сейчас присмотрится, то увидит в лучащихся его глазах то же самое маленькое солнце.

– Ты слишком много думаешь, – заявила Ева. – Ты очень странный. Иногда – часто, очень часто, – я думаю, что ты мог бы быть ребёнком… великанским ребёнком, конечно. Если великаны больше обычных людей, то и живут они, должно быть, долго. И долго взрослеют. Но потом ты начинаешь говорить такие вещи, какие ни за что не заведутся в голове ни одного ребёнка.

– Так что мне делать, маленькая, выпавшая из гнезда, птичка? Что ты посоветуешь?

Эдгар, похоже, готов был плакать от отчаяния, и Ева подумала, что её объяснения, наверное, даже частью не уложились в плоской голове. Оттуда, из-за этой толстой белой кожи, снова выглядывал малыш.

Ева сказала, протянув руки ладонями вниз и грея их над костром, сказала с таким бережным отношением к словам, которого никогда за собой не замечала. Да что там, – всё, что было сказано ей до этого, было просто бессмысленным ветром, и сейчас, подбирая по одному слова, боясь извратить и нарушить хрупкое чувство в глазах Эдгара, Ева это понимала.

– Если бы я видела всё, что видишь ты, и умела бы столько же, и обладала твоей силой, я бы научилась делать людей лучше! И не думала бы о… – девочка сделала большие глаза, бросила быстрый взгляд вверх, – о нём. Если ему будет неугодно всё происходящее, он сам тебя остановит.

– Ты очень мудрая, – как обычно, с затруднением подбирая слова, сказал Эдгар. – Мудрая не как греческие мудрецы, нет, ты мудрая как ребёнок. Дети ближе к земле и иногда слышат, о чём твердит Господь. За что нас, больших людей, он ругает, за что проклинает, а что готов поощрить своей милостью. Вы всё слышите, и поэтому к тебе, маленькая сойка, я должен прислушаться.

Что до Евы – она считала, Эдгар тоже не слишком далеко ушёл от детства, того истинного детства, единственное определение которому – ты не ведёшь себя как взрослый, и больше верных определений нет.

– Я не слышу никаких голосов, – сказала Ева. Слова Эдгара отчего-то вывели её из себя, захотелось взять и сломать домик, который они вдвоём так тщательно, по кирпичику, выстраивали. – Скорее уж, слышу, как ты подвываешь во время молитвы. Я думала, что ты спрашиваешь меня потому, что хочешь знать мнения… ну, как своей спутницы. А не как ребёнка. И вообще, я могла бы быть гораздо старше тебя, если бы родилась позже.

С этим трудно было спорить, и великан вместо ответа опасливо поджал под себя толстые, как тело удава, ляжки. Он ничего не говорил, а только смотрел на девочку, словно пытаясь превратить её в одного из многочисленных зверьков, чьими именами называл.

– Ну что? Что ты будешь делать дальше? – спросила Ева, уперев руки в бока.

– Просто идти вперёд, – сразу ответил Эдгар. Эти слова дались легко, они лежали на языке, как камень в праще. – У нас есть направление. Будем же ему следовать.

Следующие два больших города они обошли стороной, издалека полюбовавшись на стены и выглядывающие из-за них башни. Иногда меняющийся ветер доносил вонь с той стороны. Никто не мог сказать, в границах ли путники ещё империи или уже, к примеру, в восточной марке. Местные жители сами о том не знали, среди них встречались и верные подданные императорской короны, и те, кто с пеной у рта говорил, что не признаёт её власти. «Мы живём на краю света, – говорили они. – Неужели власть вашего Конрада бесконечна? Здесь, на краю земли, она всё равно, что ветер из задницы!»

Еве приходилось проводить огромную работу в голове, разбивая чужой говор на составляющие и собирая вновь, в более понятном для себя варианте. Это по-прежнему был германский язык, но настолько отличный от того, который привыкла слышать Ева, что иногда ей казалось, будто она начала понимать латынь. Эдгар ни в чём подобном не нуждался – он с самого начала использовал для обмена информацией с миром этакое варево, расставляя ударения и акценты подчас самым неожиданным способом. Там, как щуки в стае карасей, проскакивали неожиданные словечки, чужаки из чужой земли, происхождение которых великан не смог бы вспомнить сам. Значение их было понятно Еве только из контекста.

Удивляла и манера местных людей встречать гостей. Долгие разговоры здесь могли вестись за кружечкой горячительного хоть всю ночь, в то время как с чужаками едва могли перемолвиться словом. Каждый встречный носил на поясе по огромному ножу. Женщины были смуглее, чем Ева привыкла видеть, с плоскими лицами и живым взглядом. Они о чём-то постоянно шептались между собой и не торопились подходить, чтобы поговорить с Евой или потрепать её по голове. Мужчины носили окладистую бородку, а страстью своей к молчаливому наблюдательству могли сравниться только с совами.

– Моргана покинула нас всего седмицу назад, – сказал в очередной деревне один старик, к которому они приблизились, чтобы, как обычно, спросить дорогу к церкви. – Меня зовут Моромар Высохший. Присаживайтесь, прямо сюда, на землю. Поговорим.

Он сидел на крыльце своего дома, а в каждом окне можно было увидеть детские лица, словно любопытные беличьи мордашки.

– Кто такая была эта Моргана? – спросил озадаченный Эдгар. Ева сидела у его ног и спокойно, тихо, чтобы не помешать беседе взрослых, мычала себе под нос песенку. Руки будто по привычке плели из двух колосков луговой травы подобие венка. От старика никакой угрозы она не ощущала.

– Наша повитуха, – отвечал старик. – К сожалению, я тебя не вижу… кхе-кхе, я не увидел бы тебя, даже если б мы встретились пять лет назад – давно уж ослеп. Мне донесли, что ты ездишь по деревням и предлагаешь свои услуги. Донесли, что твои одежды и твоя повозка испачканы кровью. У нас нет церкви, но нам необходим лекарь. Любой лекарь, кто имеет хотя бы отдалённое представление о строении человеческого тела. Как я уже сказал – а я говорил, уж на что, а на память не жалуюсь – Моргана умерла, а одна из дочерей Перепёла, моего хорошего приятеля, должна вот-вот родить. Несомненно, Господня воля, что ты проходил нынче этой дорогою. А теперь отвечай – имел ты какое-нибудь дело с роженицами?

– Я цирюльник, старик, – сказал Эдгар, и Ева изумлённо подняла голову. Робость в нём поразительным образом могла смениться энтузиазмом. – Но я уверен, что справлюсь. С Господней помощью, она произведёт на свет отличного малыша.

Старик слушал великана, склонив на бок голову, будто голубь, который разглядывает что-то на земле.

– Что же, выбирать им не приходится, – сказал он. – С Господней, с твоей, или никак… наши женщины ни на что не годны в таких деликатных делах. Ох, вечно от них проблемы. Слушай: утром у неё отошли воды.

– Значит, нужно торопиться.

– Торопись, но послушай напоследок: это очень хорошая семья. Они участвуют во всех городских делах, помогают немощным, жертвуют на то, чтобы здесь, наконец, появился господень алтарь, они хорошо заплатят тебе за услугу. Мы бы, конечно, предпочли, чтобы дитя появилось под надзором кого-то своего, более опытного, и… знакомого, нежели ты. Или чтобы оно вовсе не появлялось, но речь идёт о здоровье матери, так что выбирать не приходится. Просто запомни, что я говорил и вспоминай каждый раз, когда что-нибудь в их доме или в хозяевах покажется тебе… необычным. Теперь иди.

Старик щёлкнул пальцами, и в дверях появился одноглазый парень, которого старик представил, как своего сына.

– Проводи их к дому Деборы, – сказал он. – И оставайся там. Наблюдай, помогай, чем можешь.

Деревенька эта располагалась на холме, и дом, куда их отвели, находился прямо в центре городка, там, где земля как будто слегка выпячивала вверх одну из своих ладоней. Он единственный стоял прямо, соседские же изба, словно улитки, вползающие по травинке, клонились в ту или иную сторону, следуя за наклоном земли. К крыльцу вели вырезанные прямо в земле и укреплённые каменным крошевом ступени.

– Дебора! – позвал оставшийся неназванным парень. – Здесь пришли разрешить тебя от бремени.

Спустя короткое время, за которое они преодолели последние ступени, из дома послышался голос:

– Ох уж это бремя. Ох, и намучалась я с ним.

Дверь отворилась, и на крыльцо вышла женщина, поддерживаемая под руки испуганными детьми обоих полов. Живот был похож на пузырь воздуха в толще воды, он плавал перед женщиной и как будто никак не мог понять, куда ему стремиться – к земле ли, или в небеса. Сама женщина невысока, дородна, с кудрявыми волосами, что покрывали плечи как морская пена, и такими тёмными глазами, что даже белки казались чёрными. Ева вспомнила глаза господина барона и нашла здесь некоторую похожесть.

Оглядев пришедших, она сказала:

– Это моё восьмое дитя. Вот, рядом, ещё четверо. Трое умерло в разном возрасте, от болезней ли, или в голодный год – от недоедания. Вовек бы их больше не видеть, да вот откуда-то снова берутся внутри меня – снова и снова и снова.

Эдгар поставил свою сумку у ног, сказал строго:

– Тебе нельзя выходить. Тем более, когда организм отторг жидкость. Только лежать.

Тонкий его голосок произвёл на Дебору впечатление – она приподняла брови, оглядывая цирюльника с каким-то новым выражением. Как будто не могла для себя решить – действительно ли это произнёс Эдгар, или, может, его маленькая спутница?

Наконец, она сказала:

– Належалась уже. Нет, спасибо, господин хороший. Я буду рожать здесь, на свежем воздухе. Прямо на земле.

– На земле? – переспросил Эдгар, как будто не расслышав.

– Точно. Земелька прекрасно впитывает влагу, она же должна первой получать все наши плоды. Я лягу вон там.

И она царственно двинулась во главе своей паствы к северному углу дома, где был небольшой пустырь с голой землёй и похожими на собачьи уши лопухами. Судя по следам и засохшим лепёшкам, туда иногда забредала скотина.

Из-за сарая вышел заросший бородой мужчина, муж и хозяин дома. В руках его Ева увидела топор, в бороде запутались щепки. Рабочая одежда пропиталась потом. Прислонив орудие к дому, он облокотился на перила крыльца и стал молча наблюдать за происходящим. В контраст со спокойными глазами Деборы, его глаза жгли как угольки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33