Дмитрий Шушарин.

Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас



скачать книгу бесплатно

Для советского и постсоветского ума характерно обезличивание гуманитарных достижений свободного мира, их расчеловечивание. С исследованиями тоталитаризма это особенно заметно. Главное – выделить пять-шесть отличительных черт этого общественного устройства. А чтоб не было слишком сухо, добавить несколько цитат. «Истоки тоталитаризма» Арендт афористичны, поэтому получается публицистически хлестко, красиво параллелится с современностью.

Главной темой первой и до сих пор главной книги о тоталитаризме является его природа, его внутренняя сущность, проявляющаяся в его отношении с человеческой личностью и – что очень важно – с общностями людей, которые производны от этой личности, являются проявлением человеческой креативности. Выводы были сделаны Арендт из наблюдений за результатом, но надо суметь спроецировать их на наблюдения над процессом.

В последние десятилетия российскими учеными активно переводились и реферировались труды некоторых западных коллег. Столь активно, что сложилось впечатление, будто главное занятие современных отечественных мыслителей – интерпретация отдельных, по не совсем понятным критериям отобранных авторов, переводы их текстов и обильное цитирование. Без особых попыток привязать это знание к здесь и сейчас. Это касается и так называемой философии и так называемой фундаментальной социологии. Почти все институции, созданные для исследований в этих областях науки, могут быть названы бюро перевода и реферирования, не более.

Язык реферируемых исследований, пожалуй, гораздо образнее и метафоричнее языка мыслителей, пытавшихся осмыслить тоталитаризм. Мы имеем дело не столько с концепциями, сколько с образами, не с различными методиками, а с различными оптиками, как говорят сами корифеи социального знания (о метафорах социологии рассуждал Джон Урри). И это адекватно обществу, в котором господствует массовая культура, тиражирующая образы-штампы. Фрагментарное общество – фрагментарная картина, в которой каждый может найти что-то свое. Интеллектуалам предназначены образы, рисуемые интеллектуалами. Прежнее, на грани сакрального, значение социальное знание потеряло, как потеряло его и знание историческое. И потеряло оно свою целостность. Парадокс: глобализация не породила потребность в глобальной картине мира, в обобщающих концепциях и стратегических исследованиях.

Впрочем, если приглядеться, то описания тоталитаризма, ограниченные десятком-другим авторов, тоже фрагментарны. Появляется соблазн выдать очередную фрагментарную картину за генерализующую концепцию. В России это выражается в том, что, пока не появляется новая культовая фигура, происходит тиражирование высказываний некоего гуру, хотя его картина мира устаревает на глазах.

Вот интервью упомянутого Джона Урри, которое он дал во время своего пребывания в России осенью 2006 года66
  Шириков А.

Эволюция глобального // [битая ссылка] Эксперт Северо-Запад №37 (291). 09 октября 2006 (http://expert.ru/northwest/2006/37/urri/)


[Закрыть]. Там все слова на месте: заимствование языка естественных наук; глобализация; выход за рамки гражданского общества и национального государства; растворение государственных границ и классовых различий; грядущий отказ государства от всеобщего регулирования и превращение его в некий этический авторитет. До сих пор цитируют. Но прогноз-то не оправдался. Пока все получается с точностью до наоборот.

Вспомним другие прогнозы Джона Урри77
  Urry, John.Sociology beyond Societies. Mobilities for the twenty-first century. London and New York: Routledge, 2000.. IX, 255 p.


[Закрыть]
. Гражданство глобального сообщества остается прекрасной мечтой. Метафоры «кочевник», «бродяга», «турист», конечно, описывают разные формы мобильности, но почему в рассуждениях о мире без границ нет метафоры «беженец»? Какой-то уж слишком пафосной и бесконфликтной кажется мечта об еще одном дивном новом мире без границ, без крови, пота и слез.

В самом деле, почему миллионы беженцев выпадают из картины мира всеобщей мобильности?

Видимо, потому, что картина эта слишком гламурна и нарциссична. Такое случается не в первый раз и, как правило, предшествует глобальным потрясениям. Достаточно вспомнить Просвещение, увенчанное изобретением гильотины и массовым террором, и то упоение техническим прогрессом, новой культурой, новым комфортом и новой мобильностью, которое предшествовало Первой мировой войне.

Картина мира всеобщей мобильности была нарисована с целью психотерапевтической, для того чтобы предложить потребительскому обществу, в принципе не способному к рефлексии, еще один вариант его идентичности. Мотивация беженца – страх, инстинкт самосохранения, беженец напоминает о несовершенстве мира и апеллирует к состраданию. Другое дело – взгляд туриста, находящегося в вечном отпуске, мотивированного лишь стремлением к удовольствию. Мир всеобщей над– (вне-, пост-) социальной мобильности предстает новой утопией, дивным новым миром, то есть миром тоталитарным. Да-да, опять не по Оруэллу, а по Хаксли88
  Хаксли О. О дивный новый мир. СПб, 1999


[Закрыть]
и Постману99
  [битая ссылка] Postman, Neil. Amusing Ourselves to Death: Public Discourse in the Age of Show Business. NY, 1985.


[Закрыть]
. Атомизация общества доходит до его исчезновения. Человек социальный убивает себя в развлечении и вечном движении. И формирует заказ не на точное социальное знание, а на создание даже в научных текстах иной действительности, гламурной и утопичной. Производство новых утопий стало массовым.

Мечты о предоставлении гражданства животным прекрасны, но только не на фоне постоянных сообщений о нелегальных мигрантах, сотнями тонущих возле берегов тех стран, где зародилась европейская цивилизация. Формальное признание вожделенного гражданства в развитых государствах за инокультурными и иноцивилизационными субъектами, объединяемыми в диаспоры, не приводит автоматически к их интеграции в резидентный социум. Последний термин, возможно, кто-то уже употреблял, но я этого не встречал, так что будем считать, что первым его предложил я. Очевидно, что признание существования резидентного социума противоречит духу и смыслу «социологии вне общества».

Реальность всегда бросает вызов тем, кто пытается создать социальное знание. И вызовы настоящего времени совсем не те, что десять лет назад, – в годы восторженного принятия глобализации и информационной революции. В годы надежд на то, что во всемирной мобильности растворятся вечные проблемы, связанные с национальными особенностями, этнокультурной обособленностью и цивилизационной несовместимостью исторически сложившихся и вовсе не собирающихся умирать социумов, органически связанных с национальными государствами.

«Ужели слово найдено?»

До нападения России на Украину казалось, что самым точным термином, описывающим установившийся в нашей стране строй является слово «неототалитаризм».

Так часто бывает: исследователь вводит новый термин, даже объясняет его, но понятие не приживается, не находит применения в качестве исследовательского инструмента. С термином «неототалитаризм» случилось примерно то же самое. Он весьма активно применяется при описании современного информационного общества с его потенциалом тотального контроля, но редко – для характеристики того строя, который сложился в некоторых странах Центральной и Восточной Европы за последние двадцать лет.

Между тем именно для описания эти стран и было предложено понятие «неототалитаризм». Сделал это во второй половине девяностых годов прошлого века сербский ученый Зоран Видоевич в одной из своих книг1010
  Vidojevic Z. Tranzicija, restauracija i neototalitarizam. – Beograd, 1997.


[Закрыть]

Книгу эту в России успешно отреферировали1111
  Россия и современный мир. выпуск 3 (20), 1998. ([битая ссылка] http://www.inion.ru/product/russia/vidoevich.htm)


[Закрыть]
(чем я и воспользуюсь при цитировании), да и забыли. Сейчас самое время вспомнить.

С точки зрения Видоевича, постсоциалистический неототалитаризм – историческая инновация: авторитарная система превращается в тоталитарную, но при этом чаще всего выступает в псевдодемократической (псевдопарламентской, псевдоплюралистической) форме. Одним из виновников возникновения тоталитаризма Видоевич считает поверхностный либеральный оптимизм. По его мнению, ответственность современного поверхностного либерализма за возникновение неототалитаризма в постсоциалистических обществах та же, что и ответственность поверхностного либерализма прошлых времен за возникновение фашизма и нацизма.

Сегодня особый интерес представляет прогноз сербского ученого о том, как будет формироваться неототалитарное общество. Во второй половине девяностых он полагал, что постсоциалистический неототалитаризм будет избегать массового террора, однако будет стремиться к установлению полного контроля над массами. С точки зрения Видоевича, трансформация отдельных постсоциалистических обществ в направлении установления неототалитаризма было бы наиболее опасным и регрессивным явлением.

По его мнению, тоталитарная система не может превратиться в демократическую. Вера в возможность такого превращения привела к распространению ошибочной, по его словам, теории переходного периода, по которой вместо коммунистического тоталитаризма в странах так называемого реального социализма возникает демократия. На самом деле между тоталитарной и демократической системами находится некое промежуточное звено – авторитарная система. Только после распада последней наступает время продемократии, а позднее развитой демократической системы.

Однако, замечает Видоевич, общественные изменения могут протекать и в противоположном направлении – от продемократии к неототалитаризму с тем же самым промежуточным звеном. Всякому тоталитаризму предшествует бонапартизм или авторитарное правление. Это путь к неограниченной личной власти, что является важной составной частью неототалитаризма.

Как прежний социалистический тоталитаризм, так и новый постсоциалистический, не допускают демократического плюрализма, ни политического, ни идеологического. Но, пo словам Видоевича, «немощный и строго контролируемый идеологический и политический плюрализм необходим новому тоталитаризму для прикрытия своей сущности».

Что касается номенклатуры, нового господствующего класса при авторитарном постсоциалистическом строе, то для него политический плюрализм, в отличие от плюрализма собственности, представляет определенную угрозу. Последний, напротив, отвечает интересам номенклатуры, поскольку она занимает ключевые позиции во владении всеми видами собственности. Как считает Видоевич, господствующий класс в постсоциалистических обществах, для которых характерна высокая степень конфликтности, готов прибегнуть к открытому насилию и введению террора для сохранения своих позиций.

Завершая анализ тенденций неототалитаризма при постсоциализме, сербский исследователь выделяет следующие характерные для него черты.

•Прикрытие тоталитарного содержания псевдодемократической формой.

•Фактически однопартийная политическая монополия при фиктивной многопартийности.

•Неконтролируемая власть вождя, его несменяемость и безотчетность, новый культ личности.

•Монополия на основные средства массовой информации и неформальная цензура информации о действительном положении дел в государстве и обществе.

•Насильственная, тотальная и воровская приватизация, подчинение экономики мафиозной власти, принудительное сохранение государственной собственности и насильственное поддержание некоторых главных отраслей экономики в интересах господствующих слоев.

•Запугивание политических противников, политические убийства, устранение (включая и физическое) тех, кто представляет собой угрозу интересам власти и связанным с ней структурам порой нелегитимного характера или стремится противостоять крайне агрессивному религиозному фанатизму.

•Правовая, экономическая незащищенность и неуверенность масс, дистанцированность от нее первого человека в государстве.

Еще раз повторю: все это было сформулировано в 1997 году.

Для тоталитаризма, говорится в книге, характерно то, что его выращивают и принимают все основные социальные группы, как наверху, так и внизу общественной пирамиды. Организация тоталитарно настроенной массы, ее сплочение в одно агрессивное «мы» может произойти и в условиях обилия материальных благ и относительного благополучия большей части общества. По словам Видоевича, обезличенность и опустошенность жизни, отсутствие потребности в чем-либо, кроме материального благополучия, усталость от гонки за всякого рода благами, дух агрессивности, укоренившийся в обществе, делает объективно возможным установление постиндустриального тоталитаризма.

У классического и постмодернистского тоталитаризма есть общая черта – это порабощенность ума, которая в последнем случае продолжает усиливаться за счет небывалого развития средств массовой информации.

Неототалитаризм, говорит Видоевич, не может произрастать под знаком нового Освенцима или Гулага. Однако он может действовать под знаком гонения на все другое, непохожее, уничтожая чужую свободу насильственным навязыванием своей.

Экстремистски настроенные правые или левые, организованные в соответствующие движения и партии, представляют собой первую ступеньку к тоталитаризму. По словам Видоевича, если одной из предпосылок постсоциалистического тоталитаризма является наследованный менталитет послушного подданного, привыкшего к строгому порядку и иерархии в обществе и государстве, то постмодернистский тоталитаризм развитых капиталистических обществ, помимо всего прочего вырастает из менталитета счастливого идиота и робота.

Нетрудно заметить, что последнее восходит к традиции описания тоталитарного общества, связанной с именами Олдоса Хаксли1212
  Хаксли О. О дивный новый мир. СПб, 1999


[Закрыть]
и Нейла Постмана1313
  [битая ссылка] Postman, Neil. Amusing Ourselves to Death: Public Discourse in the Age of Show Business. NY, 1985.


[Закрыть]
, а не Джорджа Оруэлла. Чудный новый мир, где развлекаются до смерти, предоставляет более широкие возможности для контроля над человеком, нежели телекраны, министерство любви и министерство правды. И здесь возникает зона соприкосновения меж странами демократическими и потенциально тоталитарными.

Человек толпы на троне

Спустя двадцать с лишним лет после появления книги Видоевича можно говорить о преодолении неототалитаризма двумя разными способами.

Сейчас очевидно, что так называемые цветные революции (первой была Сербия) стали продолжением революций бархатных, положивших конец оккупационному тоталитаризму – танковому социализму. Цветные революции явились преодолением уже собственного неототалитаризма.

В начале века наметилось главное противоречие в развитии Восточной Европы. Россия постепенно, шаг за шагом стала вновь превращаться в тоталитарное образование, все более и более копирующее и развивающее классические образцы тоталитаризма. Формирование гражданских наций в Грузии и Украине естественным образом ориентировало их на европейскую политическую культуру, от которой все больше отдалялась Россия. Она отказалась от исторического шанса на создание в Восточной Европе и шире – в Евразии – союза демократий, который стал бы одним из центров иудео-христианской цивилизации. Европейский выбор соседей стал рассматриваться как угроза не только несменяемой правящей элите, но и русской идентичности, тоталитарной русской цивилизации, которая позиционирует себя как антицивилизация, не имеет никаких позитивных ценностей и достижений.

Это вторая сущностная черта тоталитаризма. Первая, как уже говорилось, его атавистический характер – термин этот применим только к странам, где произошел срыв демократического развития, выпадения из иудео-христианской цивилизации. Любая тоталитарная ценность есть антиценность, независимо от идеологического оформления. Это одно из принципиальных отличий тоталитаризма от традиционных обществ с их самодостаточностью и латиноамериканских диктатур, интегрированных в западный мир. Антиглобализм и левота последних десятилетий значительно усилили тоталитарные тенденции на этом континенте, сделали вполне левую Венесуэлу союзником России, где провозглашаются правые лозунги – монархизм, клерикализм, шовинизм.

Ни демонизировать, ни унижать Владимира Путина и его окружение не стоит. Люди, пришедшие к власти в последние годы прошлого века, не преследовали безумных целей. Владимир Путин был гомункулусом, выращенным в политтехнологической колбе. Никто и не хотел, чтобы он развивался в тоталитарного вождя, но критерии выбора были тоталитарными – идеальным казался человек без свойств. И это полностью соответствовало духу и содержанию тогдашних политтехнологий, тоталитарных по главному признаку – для российских политтехнологов всегда лишними, ненужными элементами были человек и общество.

Правители России не ставили перед собой тоталитарных сверхзадач. Но и других тоже не ставили. Все, что им нужно, – их пожизненная несменяемость во власти и ее конвертируемость. Человеческого измерения политики, государственной деятельности, общественного служения для них не существует. Они даже не отрицают мораль, не говорят о химере совести – они просто рассуждают и действуют вне этих категорий, считая их пригодными лишь для политической демагогии.

В октябре 2004 года я охарактеризовал складывавшийся режим так:

«Власть напрасно обвиняют в отсутствии идеологии. Ее идеология проста, известна с советских времен и сводится к простейшей формуле: что охраняю, то и имею. И эта простота обеспечивает высокие рейтинги. Общество не хочет взрослеть и этим настроениям более всего соответствует инфантилизм, столь свойственный чекистам и прочим советским вахтерам.

С целеполаганием и целеустремленностью тоже все в порядке: главное – это обеспечить себе безбедную старость за счет того, что охраняешь. Но охраняемый объект, кроме нефти, газа, спирта и все еще продаваемого оружия, живет какой-то своей жизнью, управляется самым непонятным образом. И даже при стопроцентном рейтинге доверия ни один завхоз, ни один вахтер, ни один охранник не может себя чувствовать полностью владеющим ситуацией. Скорее, ситуация владеет им. По мере расширения зоны контроля у контролеров все более острым становится ощущение того, что они находятся во власти вот этой самой «стоящей вне жизни» силы. Чем выше стоит человек в тоталитарной социальной иерархии, тем незащищеннее он, тем меньше у него свободы для маневра, тем сильнее чувство жертвы, именуемое в психологии виктимностью

И потому первое лицо, Начальник, как теперь принято его называть в аппарате (не Хозяин, как именовали Сталина и не Батька, как Лукашенко), обречен на одиночество, страх, недоверие к самому близкому кругу, которому тоже и скучно и грустно. Нет никаких оснований подозревать, что люди, в нем находящиеся, чувствуют себя сейчас комфортно. Собственно, вслед за Начальником они – первые жертвы наступающего тоталитаризма.1414
  http://polit.ru/article/2004/10/21/ing/


[Закрыть]

Тогда в России возникло нечто парадоксальное – локальный тоталитаризм, что, конечно, является contradictio in adjecto, но ведь существовало. Это был тоталитаризм для элиты. И уже тогда по внутренней природе своей, по сущностному своему содержанию русская власть была тоталитарна, ибо главная задача власти – несменяемость и конвертация – была решаема только тоталитарными методами. Путем разрушения государства, партий, любых форм общественной автономии, атомизации общества и превращения его в массу. И тут уж без осажденной страны, колец враждебности, двухминуток ненависти и прочих способов консолидации и мобилизации масс нельзя было обойтись.

Нынешний этап развития режима, условно именуемого путинским, определяется именно задачей мобилизации масс. Консолидация элит Путину удалась. Возникла необходимость консолидировать население с целью его дальнейшего отчуждения от политики и усиления его управляемости.

Варлам Шаламов так сказал о своей прозе:

«Мои рассказы – это, в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе».

Имелись в виду «Колымские рассказы» – о жизни толпы и человека в толпе в условиях полного расчеловечивания. Но кому можно адресовать эти советы после Колымы, после всего, что там было? Человек в толпе – это одно. А человек толпы – совсем другое. И это вовсе не блатной – про него Шаламов сказал ясно: «блатные не люди». И не остался ли навсегда на Колыме, в Воркуте, в других лагерных столицах человек, для которого толпа была чужой и враждебной? Да и был ли он вообще, если стала возможной Колыма?

Тоталитаризм прежних лет, тот, который описывал Шаламов, выдвигал лидера харизматического. Хотя Ханна Арендт уже применительно к прежней модели говорила, что вождь «чиновник от масс», «вождь без масс – ничто, фикция». Многолетнее пребывание у власти Владимира Путина показывает, что в эпоху массовой культуры и коммуникационной революции тоталитарный лидер окончательно превращается в человека толпы.

Секрет успеха путинской власти – отсутствие харизматичности у ее обладателей, мимикрическое и сущностное слияние с большинством. То, что намечалось как тенденция в прежней тоталитарной модели, реализовалось ныне – масса поглощает власть, десубъективирует ее.

Но не делает слабее. В безликости и безразличии власти секрет ее силы и успеха. Необычайная резкость, бессильная истеричность критиков власти объясняется тем, что ситуация описывается даже не присловьем «против лома нет приема», а полным отсутствием какого-либо интереса власти к оппоненту.

Путин – самый народный вождь за всю историю России. У него абсолютное совпадение с русской идентичностью и порожденными ею устремлениями, поэтому ему не нужна никакая идеология и прочая чушь. И харизма ему не нужна. Его харизма в отсутствии таковой. Это вождь эпохи массовой культуры, а не теорий, идеологий и большого стиля.

Лесть и восхваление вождя сейчас не те, что прежде. Сталин обожествлялся. Восхваление Брежнева было предметом насмешек – все было пародийно, но пародия всех устраивала. Лесть Путину – совсем иное. Возвеличивается человек толпы вместе с толпой. Это лесть самим себе, самовосхваление, общенародный нарциссизм.

И народу есть чем гордиться. Тоталитаризм – свободный выбор свободных людей. Это следует из всех исследований тоталитаризма, которых не так уж много. Тоталитаризм вырастает из демократических институтов, из демократических технологий. Даже самая первая его модель – русская – не произошла прямо из самодержавия, хотя и переняла от него очень многое. Потребовался краткий период русской демократии, хотя, что на выборах в Учредительное собрание, что на выборах в советы, большевики победы не одержали. Ну, так и нацисты на выборах в рейхстаг тоже не были абсолютными победителями. Смешно и наивно отождествлять исторический выбор с формальными результатами выборов.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9