Джулиан Гатри.

Как построить космический корабль. О команде авантюристов, гонках на выживание и наступлении эры частного освоения космоса



скачать книгу бесплатно

А Дик в кабине «Вояджера» думал о том, смогут ли они приземлиться снова на базе Эдвардс. За 20 минут до посадки его все еще одолевали сомнения. «Они там испытывают большие бомбардировщики и истребители, а тут я на маленькой самоделке из задрипанного ангара в Мохаве. Кому мы там нужны?» Потом подумал: «А если я не смогу там приземлиться?» Дело в том, что, если бы они не смогли приземлиться в Эдвардсе, их рекорд не был бы засчитан. По правилам Международной авиационной федерации (FAI), регистрирующей авиационные рекорды, для регистрации рекорда, достигнутого в полете по замкнутому маршруту, необходимо, чтобы самолет взлетел и приземлился в одном и том же месте.

Дик вызвал башню Эдвардс. «Мы в двадцати минутах от вас, – сказал он. – Я знаю, что у вас там все занято. Но может быть, вы позволите мне приземлиться в запретной зоне?» Он считал, что мог бы приземлиться в отдаленной части высохшего озера, чтобы никого не беспокоить.

Башня снова вышла на связь: «Это башня Эдвардс. Сэр, мы сегодня отменили полеты, и все мы здесь ждем вашего возвращения».

Дик был ошеломлен: «Ради нас они отменили полеты?» Все было как-то непонятно, но тогда он только что провел девять суток без нормального сна, закупоренным в небольшой капсуле с уровнем шума как от проходящего рядом грузового поезда. Он не знал, что «Вояджер» уже появился на обложке очередного номера Newsweek вместе с заголовком: «Невероятный “Вояджер” – полет вокруг света без остановок».

Когда Дик пролетал над горами Сан-Габриель, обзор закрывал плотный слой облаков. Подлетев к южному концу комплекса Эдвардс, он посмотрел вниз, ожидая увидеть бежевое пространство базы. Но вместо этого увидел смесь черного, серебристого и бежевого цветов. Он увидел тысячи людей, грузовики, спутниковые тарелки и жилые автофургоны, обрамляющие взлетно-посадочную полосу. Перед капитальным ангаром НАСА стоял «Боинг-747», в свое время доставивший «Шаттл» на мыс Канаверал. Зрелище было незабываемое. Используя Майка в качестве ведомого для расчета высоты до момента касания с ВПП, Дик и Джина приземлились – через девять суток, три минуты и сорок четыре секунды, преодолев положенные 42 410 км. Телевидение транслировало их прибытие в прямом эфире на весь мир.

Дик сообщил команде «Вояджера», что он не хочет, чтобы кто-нибудь подбегал к самолету, прежде чем инспектор Международной авиационной федерации документально подтвердит, что полет завершен должным образом. Его мучали мысли о том, что, совершив рекордный полет, они могут не получить за это ни славы, ни признания. Дик открыл кабину и увидел вокруг суматоху, людей с камерами и микрофонами и отгороженную толпу.

Теперь ему предстояло решить еще одну проблему: он не был уверен, что сразу сможет ходить. Он подтянулся, вылез из кабины и сел на верхнюю часть самолета. Его ноги были как лапша – за девять дней отсутствия физических нагрузок мышцы атрофировались. Он отталкивался дальше назад по фюзеляжу, передвигаясь и вытягивая ноги. Он даже мысли не допускал, чтобы его снимали с самолета: это было просто несовместимо с его профессией и репутацией.

Он решил, что надо сидеть и раскачиваться, отталкиваться и напрягать ноги. Оттягивая серьезные движения до тех пор, пока это было возможно, Дик – уже снова в черной ковбойской шляпе – осторожно спустился на землю.

Первым в очереди на объятия с ним оказался Берт. Заканчивался декабрь, и это был лучший в его жизни рождественский подарок.


Однако новый год начался совсем иначе. 28 января 1986 года, через 73 секунды после старта, очередной космический челнок «Челленджер» взорвался, погибли все семь астронавтов, в том числе учительница средней школы. По итогам расследования причиной катастрофы сочли отчасти механическую неисправность, отчасти отказ управления. Члены комиссии Роджерса, назначенной для определения причин катастрофы, сочли, что, кроме всего прочего, руководители НАСА недостаточно точно рассчитывали уровни рисков. Член комиссии Ричард Фейнман, физик из Калтеха и лауреат Нобелевской премии, пришел к выводу, что «руководство НАСА преувеличивает надежность своих изделий до степени фантазии».

Берт следил за работой и выводами комиссии издалека, и у него в памяти четко отпечатались слова летчика-испытателя Чака Йегера, который как-то по случаю заехал к нему. Йегер тоже был включен в состав комиссии и принял участие в первом заседании, на котором речь шла в основном об уплотнительных кольцах «Шаттла», которые разрушились из-за того, что утро, на которое был назначен запуск, выдалось очень холодным (на одном из заседаний комиссии Фейнман просто взял такое уплотнительное кольцо и поместил его в ледяную воду, чтобы показать, как ухудшаются свойства выбранного материала под действием холода). Йегер, обладавший большим мужеством, но очень небольшим терпением, слушал это обсуждение, растянувшееся на несколько часов. Он довольно быстро понял, что НАСА собирается ограничить полеты «Шаттлов» на долгие годы, ушел с первого же заседания комиссии и не собирался присутствовать на остальных. На заданный уже в коридоре вопрос, почему он уходит, он огрызнулся: «Дайте мне теплый день, и я взлечу на этой чертовой колымаге!»

Йегера можно было не любить по многим причинам, и в разные моменты Берт относился к нему по-разному, но всегда восхищался его могучим духом. Йегер вписывался в самолет, как входит в цель пуля калибра 0,50 с игловидным наконечником, и летел в неизвестность на своем X-1 быстрее любого другого пилота. Берт знал, что его брат Дик слеплен из того же теста. Все, чего Дик когда-либо хотел, – это сделать нечто значительное с точки зрения авиации. И вот это случилось. Собранная с миру по нитке команда, работавшая в пустыне, отвергала благоразумные варианты, игнорировала скептиков и, как оказалось, творила историю. Берт получил прозвище Волшебник из Мохаве. И в рукаве его джинсовой куртки было запрятано много других чудес.

5
Космическая медицина

Питер гнал свой черный «транс-ам» по Массачусетс-авеню, но сбросил скорость, проезжая мимо поворота, ведущего к Бесконечному коридору. Он свернул на Мемориал-Драйв. Вот и студенческий центр «Страттон», где в одну прекрасную звездную ночь возник клуб SEDS. А через дорогу – дом 37, место, где бывали настоящие астронавты и разрабатывались прорывные космические технологии. Но по радио из Бостона как раз крутили мелодию Don’t Look Back[19]19
  Не оглядывайся! (англ.)


[Закрыть]
. Питер сморгнул слезы, и МТИ остался в зеркале заднего вида.

Питер окончил МТИ в июне 1983 года с дипломом бакалавра в области молекулярной биологии. Он работал над умопомрачительными вещами, от околокосмических экспериментов до генной инженерии. Теперь он направлялся в медицинский институт. Питер был принят в Стэнфорд в порядке раннего приема и отправился в Пало-Альто насладиться хорошей погодой, а позже, летом, во время турпохода по Греции, узнал, что он принят также в Гарвардскую медицинскую школу на обучение по программе докторантуры по медицине и медицинским технологиям (MD-HST), которую Питер оценивал как «недоделанную медицинскую степень». Надо сказать, что Питер как раз и мечтал о программе HST в Гарварде, но считал, что у него мало шансов, потому что в год на обучение по ней принимали лишь 25 студентов.

К Гарварду ему пришлось привыкать. Он быстро обнаружил, что сказать кому-нибудь, что он учится в Гарвардской медицинской школе, – это «как сбросить водородную бомбу». Невозможно было произнести название школы, не произведя впечатление сноба. Что касается позитивных моментов, это производило впечатление на девушек, хотя выбрать время для свиданий и развлечений в этой медицинской школе было так же сложно, как выспаться. От кампуса Гарвардского университета до медицинской школы добираться нужно было около 15 минут через реку Чарльз. Эпицентром здесь был так называемый Куад – травянистая зона, которую окружали расположенные в виде подковы пять зданий, облицованные мрамором. В первый год обучения Питер жил в студенческом общежитии Вандербильт-холл в кампусе. В зданиях вокруг медицинской школы размещались больницы. Питеру нравилась история школы и ее многокилометровые подземные коридоры. В тех редких случаях, когда выпадала возможность назначить свидание девушке, он запросто мог предложить ей вместе сходить в музей, находившийся над административным зданием медицинской школы. В Анатомическом музее Уоррена была подробно представлена история медицины и собрано множество экспонатов (иногда просто жутких), в том числе наборы хирургических инструментов XIX века, ранние модели микроскопов и микроскопические изображения, гипсовые маски лиц (для нужд френологии) и правых рук великих хирургов, а также стерилизующие устройства, начиная с самых ранних этапов существования хирургии. Самым крутым экспонатом считался череп некоего Финеаса Гейджа – человека, выжившего после страшной аварии, в которой стальной прут прошил его череп насквозь.

Однако первым настоящим потрясением в медицинской школе были, конечно, занятия в анатомичке. Питеру и его напарнику предложили на выбор анатомирование трупа миниатюрной пожилой дамы или трупа крупного мужчины. Питер выбрал пожилую даму, понадеявшись на то, что препарировать небольшое тело будет легче. Он назвал ее «тетя Молли». Она умерла от рака поджелудочной железы в возрасте семидесяти трех лет. В первый день препарирования Питер с напарником накрыли лицо и руки «тети Молли» покрывалом, чтобы «обезличить» процесс. Они разрезали ее грудную клетку, а затем пилили ребра ножовкой, и эта процедура показалась Питеру отвратительной. Вскоре после этого им задали препарировать область паха «тети Молли». Затем последовало изучение и препарирование предплечья и кисти руки. Перед этим профессор прошел от стола к столу с подносом, демонстрируя студентам идеально препарированную руку. Питер и его напарник положили в раскрытую и как бы протянутую ладонь пятицентовую монетку, вызвав кое-где смешки. В ходе препарирования Питер был поражен великолепной биомеханикой предплечья, запястья и кисти, с аккуратным и эффективным расположением мышц ладони и предплечья, полосок соединительной ткани, сухожилий, суставов и нервов. Он вспомнил о протезе руки Люка Скайуокера, фигурирующем в серии «Империя наносит ответный удар», а также о нескольких роботизированных руках, которые он сам сделал у себя в комнате в Грейт-Неке. Устройство человеческой руки всегда казалось ему воплощенным чудом.

Но наступил день, когда пришлось открыть лицо «тети Молли», и тут Питер притормозил. Все-таки психологически это была самая трудная часть курса. Покрывало было убрано, и теперь студенты должны были снять кожу с лица «тети Молли». Позже Питеру пришлось вскрыть череп «тети Молли», распилив его циркулярной пилой по линии, идущей приблизительно на два сантиметра выше уха вокруг всей ее головы. Питер работал методично, чтобы извлечь мозг и исследовать черепные нервы, мозговые вены и другие компоненты, от нейронов и дендритов до синапсов. По консистенции ее ткани, как ему показалось, были похожи на полутвердый сыр. Конечно, запах у всего этого был ужасный, но внутри черепа он увидел нечто такое, что вряд ли когда-нибудь забудет. Его поразило то, что этот маленький мозг, серый, немного скользкий, как камень, поднятый из реки, и весивший всего 1350 г, заключал в себе все мысли, воспоминания, привычки и навыки, влюбленности, желания и страсти «тети Молли». Вся жизнь «Молли» определялась и проживалась в этом небольшом органе, пока однажды он просто не отключился. Все воспоминания, таившиеся в узорах синаптических связей между нейронами, теперь были заблокированы на этом «жестком диске» из человеческой плоти и уже никогда и никому не будут доступны. Питер недавно купил один из первых настольных персональных компьютеров IBM с двумя пятидюймовыми дисководами. Он мог создать резервные копии файлов, но не было никакого способа, чтобы создать резервную копию человеческого разума. И то, что он сейчас держал в руках, вызывало у него одновременно чувства благоговения и печали.

Бороться за жизнь пациента ему впервые пришлось на третьем году ротации, во время дежурства в корпусе Бейкер-билдинг Клинической больницы штата Массачусетс. Было около трех часов утра, и Питер пытался еще немного доспать на раскладушке. Но вскочил по сигналу «Код “Блю-Бейкер-пять”!». Это означало, что на пятом этаже у кого-то остановилось сердце. Питер помчался вверх по лестнице и первым подбежал к больному, которому накануне была проведена операция на открытом сердце. Он начал делать ему непрямой массаж сердца. Грудина пациента при каждом нажатии трещала, и в голове у Питера вертелась только одна мысль: «Господи, неужели это правда?» Делать непрямой массаж сердца манекену – это одно, а живому человеку – совсем другое. Но, слава богу, эта ночь закончилась благополучно. Были и другие моменты, когда Питер чувствовал себя бессильным и раздавленным. Он видел 16-летнюю девушку с лицом ангела, у которой была лимфома, не оставлявшая ей почти никаких шансов. Видел недоношенных младенцев, борющихся за жизнь. С одним бомжом-алкоголиком со слезящимися глазами и печеночной недостаточностью у него даже сложились своеобразные дружеские отношения. Вскоре выяснилось, что он выпускник Гарварда, и, когда он был трезв, у них бывали очень серьезные беседы. Питер работал с травмированными и пожилыми пациентами с атонией кишечника, и ему приходилась надевать перчатки и освобождать прямую кишку пациента от каловых масс. Он сделал первую в жизни спинномозговую пункцию, потом первое обследование молочной железы. Кроме того, ему начали попадаться ранее вполне крепкие мужчины, теперь приходившие с изнурительными заболеваниями, например с пневмонией или саркомой Капоши. Первые случаи СПИДа также диагностировались у мужчин. Вокруг этого заболевания быстро образовалась атмосфера тревоги и истерии (религиозные люди часто считали его проявлением Божьего гнева, обращенного на гомосексуалистов), и Питер непосредственно наблюдал и ощущал все это. Общаясь с каждым пациентом, независимо от того, какие у него были проблемы, Питер проговаривал про себя одно и то же: «Если бы они только знали, что я стараюсь по максимуму и надеюсь, что ничего не испорчу».

Главная проблема заключалась в том, что Питеру в принципе не нравилось то, что он делает. Иногда он засыпал прямо в аудитории, и не только от усталости, но и оттого, что многие лекции были скучными, монотонными и утомительными. Он думал, что здешняя анатомическая лаборатория выглядит так, как выглядела, наверное, еще во времена Гражданской войны. Записавшись на курс патологии, он обнаружил, что его содержание почти ничем не отличается от того, что он усвоил еще в седьмом классе школы. Одной из немногих тем, которые действительно заинтересовали его (и на которую в программе было отведено слишком мало времени), была фибрилляция предсердий, или мерцательная аритмия, для которой группа сделала глубокий математический анализ, так что у Питера возникла мысль: «А вот это действительно интересно». Однажды он и его напарник по лаборатории стремглав выбежали из анатомички, чтобы успеть на заседание студенческо-преподавательского совета факультета только затем, чтобы обнаружить, что ни один преподаватель не явился. Среди его однокашников по эклектичной группе HST были профессиональный серфер, бывший цирковой клоун из Ringling Brothers и 18-летний вундеркинд из Колумбии (все знали, что Питер называл его «космическим бедствием»).

Одним из самых привлекательных для Питера аспектов в программе HST было то, что Гарвардская медицинская школа сотрудничала с МТИ по линии включения инженерных решений в традиционные медицинские учебные программы. Они должны были изучать человеческое сердце, а затем вместе с профессорами МТИ попробовать собрать электронную схему, моделирующую работу сердца.

Всегда, когда это было возможно, Питер выкраивал время и силы для исследований в МТИ и проработки деталей новых космических проектов в лаборатории MVL. Он по-прежнему возглавлял клуб SEDS, в котором к середине 1980-х было уже около 110 отделений, в том числе организованное им самим во время обучения в Гарвардской медицинской школе. Он устраивал в МТИ большие и впечатляющие космические выставки и приглашал на них не только студентов и преподавателей, но и руководителей из НАСА, Boeing и Lockheed. Как-то, возвращаясь на автобусе в Гарвард ближе к вечеру, он записал в дневнике: «Как бы я хотел освободиться от ожиданий в отношении меня. Неужели я делаю то, что делаю, просто чтобы порадовать папу?»

Хотя учеба в медицинской школе была для него исполнением обязательства перед семьей, которое превыше страсти, где-то глубоко в душе Питер верил, что медицинский диплом поможет ему подобраться ближе к космосу. Питер подробно исследовал этот вопрос и выяснил, что если он не собирается становиться летчиком-истребителем, то диплом доктора медицины, вообще говоря, может стать для него пропуском в команду астронавтов. При всем при том Питер полагал, что медицинское образование, при разумном его применении, поможет ему прожить достаточно долго, чтобы он успел воплотить в жизнь свою мечту о доступных космических путешествиях с помощью новейших технологий. Чем дольше он проживет, тем выше будут его шансы на участие в космическом полете. Ему также хотелось быть энциклопедистом, мальчиком, который играл сразу три роли в его пьесе «Бойскауты-волчата». Последним героем Питера из мира фантастики был Бакару Банзай из «Приключений Бакару Банзая в восьмом измерении». Бакару был классным нейрохирургом, физиком, водителем гоночного автомобиля и рок-звездой. И если Бакару сумел в совершенстве освоить много разных профессий и навыков, то почему он, Питер, не сможет?

Сидя в амфитеатре А кампуса Гарвардской медицинской школы, Питер слушал, как преподаватель пересчитывал бланки для раздачи. В них предстояло внести информацию о том, где данный студент хотел бы проходить интернатуру и где он собирается жить после четвертого курса. Питер сдал медицинские экзамены первой ступени, и вторую часть ему предстояло сдавать в конце четвертого курса. В случае успеха он начнет проходить интернатуру. По окончании ему предстояло сдать третью серию экзаменов, чтобы получить лицензию на медицинскую практику. Затем начнется ординатура – от двух до семи лет в зависимости от выбранной отрасли медицины.

Питер снова посмотрел на бланки. Предполагается, что он может назвать больницы, в которых предпочел бы работать? Ему нужно указать предпочтительную специальность? А он думал: я просто хочу запускать ракеты. Первые два года обучения и даже сейчас, на третьем курсе, в самый разгар клинических ротаций, ему удавалось уделять обучению в медицинской школе лишь необходимый минимум внимания. Он руководил SEDS, вел исследования в MVL, а также устраивал общенациональные космические конференции. И космос становился все ближе и ближе. «Шаттлы» стали летать чаще: в 1981 году всего два полета, а сейчас, в 1985-м, целых девять. Глядя на бумаги, лежавшие у него на коленях, Питер ощутил нарастающее чувство паники. Он не видел никакой возможности в достаточной мере сочетать медицинскую школу и космос, будь он хоть интерном, хоть ординатором. Он может сделать ошибку, которая, не исключено, может оборвать чью-то жизнь. В лучшем случае он превратится в вечно раздраженного врача, живущего без всякой надежды на реализацию своей мечты. Погрузившись в мысли, он не сразу заметил, что все его коллеги уже давно покинули кабинеты. Даже лампы уже были выключены. Запихнув бумаги в рюкзак, озабоченный и взвинченный, он направился в административный офис. Ему пришла в голову идея, казавшаяся весьма перспективной.

Он спросил дежурного, можно ли ему позвонить в МТИ, в лабораторию MVL. Ему необходимо было поговорить со своим Оби-Ван Кеноби – директором этой лаборатории доктором Ларри Янгом. Питеру повезло: доктор Янг был еще на месте. Питер спокойно объяснил ему свое положение и перспективы в Гарварде и спросил: «Нет ли какого-нибудь способа, который позволил бы мне вернуться в МТИ и получить степень магистра или доктора философии по плану 16?»[20]20
  План 16 – введение в курс авиа– и ракетостроения и проектирования.


[Закрыть]
Он хотел взять академический отпуск в Гарварде, пройти курс обучения в области авиационной и аэрокосмической инженерии и отложить окончательное решение в отношении медицины. Доктор Янг сказал Питеру, что он должен подать обычное заявление о приеме, но что он, Янг, поможет ускорить процедуру его рассмотрения. Он видел, как Питер стремится работать в этой лаборатории, и сам задавался вопросом, когда же наконец Питер вместо медицины займется космической наукой.

Любовь самого Ларри Янга к космосу вспыхнула 4 октября 1957 года, когда на околоземную орбиту был выведен первый искусственный спутник Земли размером с надувной пляжный мяч. Янг только что прибыл на пассажирском судне во Францию, где за счет полученной им стипендии Фулбрайта должен был изучать в Сорбонне прикладную математику. В ту ночь, когда он прибыл во Францию, все смотрели на небо и слушали портативные радиоприемники. В тот момент Янг и решил переориентироваться на космос. Если бы его спросили, почему именно космос, он ответил бы: «Это похоже на любовь. Вы не можете объяснить это рационально, вы просто знаете это». Номер его машины читался как «2mars». Его ученик Байрон Лихтенберг стал первым в мире специалистом по полезной нагрузке, а результаты многих экспериментов, разработанных в MVL, использовались при полетах «Шаттлов». Янг разглядел в Питере умного и полного энтузиазма молодого человека, у которого одна за другой возникали серьезные идеи. И глаза у Питера горели ярче, чем у кого-либо из тех, кого Янг встречал до сих пор.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Поделиться ссылкой на выделенное