Джулия Хиберлин.

Янтарные цветы



скачать книгу бесплатно

– Вы только что познакомились с великим человеком. Джоанна – гений митохондриальной ДНК. Она творит чудеса с древними останками. После одиннадцатого сентября она четыре года провела в Нью-Йорке. Ее руками создавалась история. Она помогла опознать тысячи жертв по обугленным останкам. Сначала жила в приюте Ассоциации молодых христиан, мылась в душе вместе с бездомными. Работала по четырнадцать часов кряду. Это не входило в ее обязанности, но все свободное время она проводила с семьями погибших – объясняла им на пальцах свою науку, чтобы они могли быть уверены в результатах. Даже освоила азы испанского, чтобы беседовать с семьями посудомоек и официантов, работавших в северной башне. Джоанна – одна из лучших криминалистов на планете и добрейшей души человек. Она решила дать Террелу шанс. Я хочу, чтобы вы понимали, какие люди с нами работают. Скажите, Тесса, почему вы вдруг передумали? Почему перешли на нашу сторону?

В его голосе появился намек на строгость. Он деликатно предупреждает меня, что таких людей подводить нельзя.

– По нескольким причинам, – отвечаю неуверенно. – Одну из них я вам сейчас покажу.

– Тесса, я должен знать все.

– Лучше сами посмотрите.

Я молча веду его за собой по узкому коридору, мимо фиолетовой утробы комнаты Чарли, стены которой обычно пульсируют от громкой музыки, и распахиваю дверь. Вообще-то я не планировала приглашать этого мужчину в спальню – по крайней мере, не сегодня.

Билл кажется настоящим великаном в моей комнате. Головой он врезается в люстру с подвесками из морских стеклышек, которые мы с Чарли насобирали в прошлом году на серых пляжах Галвестона. Дернувшись в сторону, Билл случайно задевает рукой мою грудь. Извиняется. Смущается. Краснеет. На секунду я представляю себе этого незнакомца в моей постели. Не помню, когда я последний раз пускала сюда мужчину.

Напряженно наблюдаю, как Билл впитывает подробности моей личной жизни: мультяшный рисунок с изображением дедушкиного дома, золотые и серебряные украшения на туалетном столике, портрет Чарли (крупным планом – ее лавандовые глаза), стопка выстиранных кружевных трусиков на стуле… боже, ну почему я не успела убрать их в комод?!

Билл уже пятится к двери, наверняка гадая, во что вляпался. Неужели и впрямь возлагал надежды на спасение Террела Дарси Гудвина на эту безумную тетку, которая повела его прямиком в спальню?.. Глядя на лицо адвоката, я с трудом сдерживаю смех. Хотя фантазии о высоком красавце с двумя высшими образованиями мне не чужды, женщины вроде меня обычно бегут от таких быстрее ветра.

На самом деле смешного тут мало. Часто я не сплю по ночам, вновь и вновь перечитывая одно и то же предложение из «Анны Карениной», прислушиваясь к малейшим шорохам и скрипам, босоногим шагам моей дочки, милым сердцу звукам, срывающимся с ее спящих губ и летящим по коридору в открытую дверь моей спальни. Сейчас я покажу Биллу причину этой бессонницы.

– Не волнуйтесь, – с напускной веселостью говорю я. – Вы не в моем вкусе.

Я люблю мужчин побогаче – и менее альтруистичных. И да, желательно, чтобы они уже начали бриться. Подойдите сюда. Пожалуйста.

– Как мило. – В голосе Билла слышится нескрываемое облегчение. Он в два шага одолевает мою комнату и смотрит в окно, куда я показываю пальцем.

Не в небо, на землю. Под окном желтеет клумба рудбекий – в народе их называют «черноокими сюзаннами». Они так и дразнят меня своими черными глазками-бусинками.

– Сейчас февраль, – тихо произношу я. – Зимой рудбекии так бурно не цветут. – Я на секунду умолкаю, чтобы Билл успел задуматься. – Их посадили здесь три дня назад, в мой день рождения. Кто-то вырастил их специально для меня… и посадил под окном моей спальни.


За два года до того, как на заброшенном поле Дженкинса похоронили Чернооких Сюзанн, его дочерна вылизал пожар. Спичка, брошенная случайным проезжим на безлюдной проселочной дороге, погубила старику-фермеру весь урожай пшеницы и подготовила почву для тысяч и тысяч желтых цветов, что легли на поле огромным лохматым покрывалом.

Огонь высек в земле и нашу могилу – длинную канаву с неровными краями. Задолго до нашего прибытия эти края украсили бесстыжие «черноокие сюзанны». Рудбекия – жадный цветок. Часто именно он первым расцветает на выжженной земле. Симпатичный, но бойкий, как девочки-болельщицы. «Сюзанны» могут без труда задушить на поле все остальные растения.

Одна спичка, брошенная случайным человеком, – и наши прозвища теперь навсегда в криминальном фольклоре.

Билл все еще в моей спальне. Он отправляет Джоанне длинное сообщение – видимо, не хочет разговаривать с ней при мне. Когда мы выходим на улицу, она уже собирает в пробирку образец пестрой земли из-под цветов. Подвеска-загогулина, мерцающая на солнце, задевает лепестки рудбекий. Я по-прежнему не могу вспомнить, что это за символ… Что-то религиозное, должно быть. Древнее.

– Помимо местной земли, под цветами мог остаться субстрат для горшечных растений, семена из хозяйственного магазина… Да мало ли что. Но вы все равно должны вызвать полицию.

– И пожаловаться, что кто-то сажает у меня под окнами цветочки? – Вообще-то я не хотела язвить, как-то само собой получилось.

– Это незаконное проникновение на частную территорию, домогательство и травля. Совсем необязательно, что здесь поработал убийца. Любой мог прочитать о вас в газете. – Вслух Билл об этом не говорит, но я-то понимаю: он сомневается в моем психическом здоровье. И надеется, что у меня в запасе есть еще какие-нибудь улики или соображения, способные укрепить веру судьи в невиновность Террела. В глубине души Билл наверняка подозревает, что я сама разбила эту клумбу.

Что ему рассказать, а о чем лучше помалкивать?

Я делаю глубокий вдох.

– Каждый раз, стоит мне вызвать полицию, потом об этом говорят в Интернете. Мы получаем письма, звонки, угрозы в «Фейсбуке». Иногда подарочки на крыльце находим. Печенье. Собачьи какашки. Печенье из собачьих какашек – надеюсь, что только из них. Любой такой инцидент превращает школьную жизнь моей дочери в ад. Несколько лет мы прожили в покое и счастье – и теперь казнь опять все взбаламутила. – Именно по этой причине я снова и снова и снова говорила Энджи «нет». Отметала любые закрадывавшиеся в душу сомнения. В конце концов я сумела понять Энджи, а она сумела понять меня. «Я найду другой способ», – пообещала она.

Но Энджи ушла.

А он стоял под моим окном.

Я стряхиваю с лица что-то легкое, невесомое. Уж не того ли паука, что ползал по мне в дедушкином подвале? Вспомнив, как я вслепую шарила рукой по черной стене, я начинаю заводиться.

– Видели бы вы свое лицо! Смесь жалости, беспокойства и крайне неприятной мне убежденности, что обращаться со мной до сих пор следует как с травмированным подростком. Сколько себя помню, люди всегда на меня так смотрели. Представляете, как давно я держу оборону? И пока мне это отлично удается. Я теперь счастлива. Я уже не та бедная девочка. – Поплотнее запахиваю на себе длинный коричневый кардиган, хотя щеки ласково греет зимнее солнце. – С минуты на минуту вернется домой моя дочь, и я бы не хотела, чтобы она вас видела. Сначала мы с ней должны все обсудить. Она пока не знает, что я вам звонила. Ей нужна нормальная жизнь.

– Тесса… – Джоанна делает шаг навстречу и замирает. – Я все понимаю.

В ее голосе такая ужасная тяжесть. Я понимаю. Бомбы падают раз-два-три на дно океана.

Я вглядываюсь в ее лицо. Морщинки, выбитые чужим горем. Зелено-голубые глаза, повидавшие на своем веку столько боли, сколько мне и не снилось. Джоанна не просто ее видела – чувствовала ее запах. Трогала. Дышала болью, когда она пеплом летела с небес.

– Правда? – тихо спрашиваю я. – Надеюсь. Потому что я приду на эксгумацию.

За гробы платил мой папа.

Джоанна потирает пальцами подвеску, словно это крестик.

И тут до меня доходит. В ее мире это тоже священный символ.

На шее Джоанны висит двойная спираль из чистого золота.

Винтовая лестница жизни.

Спираль ДНК.

Тесси, 1995

Прошла неделя. Сейчас вторник, ровно 10 утра. Я вновь сижу на пухлом диване в кабинете психотерапевта, но на сей раз с компанией. Оскар ободряюще трется носом о мою ладонь, затем настороженно садится на пол рядом. Мне купили его на прошлой неделе, и я всюду беру его с собой. Никто не возражает. Оскар, милый и храбрый, вселяет моим близким надежду.

– Тесси, суд через три месяца. Через девяносто дней. Моя главная задача на данный момент – подготовить тебя эмоционально. Я знаю адвоката подсудимого – он настоящий профи. И работает еще лучше, когда сам убежден в невиновности подзащитного. Как в нашем случае. Ты понимаешь, что это значит? Он не даст тебе спуску.

На сей раз мой врач не ходил вокруг да около.

Я сижу, сложив руки на коленях. На мне короткая плиссированная юбка в синюю клетку, белые кружевные чулки и черные сапожки. Я никогда не была паинькой-отличницей – несмотря на золотисто-рыжие волосы и веснушки, которые мой очаровательно старомодный дедушка называл волшебной пыльцой фей. Сегодня меня наряжала Лидия, лучшая подруга. Она зарылась в мой захламленный шкаф, потому что больше не могла смотреть, как я одеваюсь – с полным безразличием к сочетанию цветов или фасонов. Лидия из тех немногих людей, которые никогда не поставят на мне крест. Сейчас она черпает вдохновение в фильме «Бестолковые»; я его не видела.

– Хорошо, – говорю я. В конце концов, это одна из двух причин, заставивших меня прийти. Мне страшно. С тех пор как полиция схватила Террела Дарси Гудвина во время его «гигантского завтрака» в закусочной «У Денни», я считаю дни, как горькие таблетки. До суда осталось восемьдесят семь дней, не девяносто, но я не поправляю врача.

– Я ничего не помню, – твержу в который раз.

– Уверен, что прокурор уже говорил тебе: это неважно. Ты – живая улика. Невинная девочка против омерзительного чудовища. Поэтому давай начнем с того, что ты помнишь. Тесси… Тесси? О чем ты сейчас думаешь – в эту самую секунду? Выкладывай… и смотри на меня, хорошо?

Я медленно выгибаю шею и обращаю на него два замшелых серых болота.

– Помню, как ворона пыталась выклевать мне глаза, – отвечаю безразлично. – Вот скажите: какой смысл на вас смотреть, если я все равно не вижу?

Тесса сегодня

На самом деле это уже третья могила. Две Сюзанны, останки которых сегодня эксгумируют на кладбище Святой Марии в Форт-Уэрте, – его давние жертвы. Он выкопал их из первого тайника и затем бросил в поле вместе со мной, точно куриные кости. Всего нас было четверо. Я лежала на девочке по имени Мерри Салливан, которая к тому времени была мертва уже больше суток. Однажды я подслушала, как дед сказал моему отцу: «Дьявол выгребал сор из углов».

Полночь. Я в трехстах футах от могилы, подлезла под заградительную ленту и прячусь за деревом. От кого, черт возьми, они загораживаются среди ночи, кто ходит по кладбищу в такой час? Оказывается, я хожу.

Над двумя могилами воздвигли белую палатку, и она светится изнутри бледным светом, словно бумажный фонарик. Людей собралось куда больше, чем я ожидала. Билл, конечно. И окружной прокурор, которого я узнала по фотографии в газете. Рядом с ним какой-то лысеющий дядька в плохом костюме. По меньшей мере пять полицейских и еще пять человек в инопланетных скафандрах из «тайвека». Они то заходят в палатку, то выходят из нее. Среди них должна быть и та криминалистка. Подобные дела могут сделать человеку карьеру.

Знал ли репортер, писавший некролог Энджи, что его слова сумеют раскачать проржавевший рычаг правовой системы? Создать небольшой, но заметный информационный повод в штате, где ежемесячно казнят несколько людей? Изменить мнение судьи, который дал добро на эксгумацию и теперь думал, не назначить ли слушание о пересмотре дела? Заставить меня взять трубку и сделать звонок?

Человек в костюме внезапно разворачивается, и я успеваю разглядеть белый квадратик у него под подбородком – священник. На секунду к моему горлу подступают слезы. Удивительно, с каким уважением полиция отнеслась к этим двум девушкам, чьи имена до сих пор неизвестны. Казалось бы, ни единого репортера и свидетеля в округе – а они даже священника пригласили.

От девочек, которых сегодня эксгумируют, остались одни кости уже тогда – восемнадцать лет назад, когда нас бросили в канаву на пшеничном поле. Я была едва жива. Говорят, Мерри умерла по меньшей мере за тридцать часов до этого. Когда до нас наконец добрались полицейские, ее тоже обглодали почти до костей. Я пыталась ее защитить, изо всех сил пыталась, но в какой-то момент потеряла сознание. Я и сегодня порой слышу оживленную трескотню полевых крыс. Только мои близкие об этом не знают. Пусть лучше думают, что я ничего не помню.

Врачи говорят, я выжила благодаря сердцу. У меня с рождения медленный пульс. Прибавьте к этому крепкое здоровье – я была одной из лучших барьеристок страны в своем возрасте. Днем, когда я сидела за уроками, ела гамбургер или красила ногти, мой пульс не превышал тридцати семи ударов в минуту, а ночью, во время сна, и вовсе снижался до двадцати девяти. К сведению: средний пульс у подростка – семьдесят ударов в минуту. У папы была привычка в два ночи просыпаться и проверять, дышу ли я, хотя известный хьюстонский кардиолог велел ему спать спокойно. Да, мое сердце – редкий феномен, как и моя скорость. В школе мне прочили участие в Олимпийских играх, называли меня Огненной Фурией – из-за цвета волос и взрывного темперамента.

Пока я боролась за жизнь в той могиле, мой пульс упал до восемнадцати ударов в минуту. Фельдшер «Скорой помощи» даже принял меня за труп.

Окружной прокурор сказал присяжным, что это я напугала убийцу, а не наоборот. Посеяла в душе преступника панику, которая и вынудила его избавиться от улик. Еще он сказал, что огромный сине-зелено-желтый синяк на животе Террела Дарси Гудвина, увеличенный на фотографии, – моя работа. Люди любят такие сказки, с бойкой и отважной главной героиней, даже если в них нет и намека на правду.

Черный фургон задом медленно сдает к палатке. В том же году, когда я давала свидетельские показания, оправдали Оу Джея Симпсона. А он зверски убил жену и оставил свою кровь на воротах ее дома. Против Террела Дарси Гудвина вообще не обнаружили никаких ДНК-улик – лишь драную куртку, что валялась в грязной луже в миле от места преступления. На правом рукаве куртки нашли кровь его группы. Выделить ДНК из крохотного пятнышка не удалось, тогда криминалисты такого еще не умели. Я молюсь, чтобы Джоанна с помощью ДНК-магии высшего уровня сумела добиться каких-то результатов. Если повезет, мы узнаем имена двух других убитых девушек и, надеюсь, наконец обретем покой.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг спотыкаюсь обо что-то твердое и, выставив перед собой руки, падаю на древнее надгробие. Корни так его задавили, что оно раскололось надвое и опрокинулось.

Меня услышали? Я быстро оглядываюсь по сторонам. Палатка наполовину разобрана. Кто-то смеется. В темноте движутся тени, но в мою сторону никто не идет. Я поднимаюсь и саднящими ладонями стряхиваю с джинсов пыль и смерть. Вытаскиваю из кармана мобильник. Его экран загорается дружелюбным светом, и я освещаю надгробие. Красные отпечатки моих рук виднеются на спящем ягненке, охраняющем покой Кристины Дрискилл.

Кристина явилась в наш мир и покинула его в один день. 3 марта 1872 года.

Мысленным взором я пробиваю землю и вижу у себя под ногами деревянный гробик – приоткрытый и задушенный корнями.

Мне вспоминается Лидия.

Тесси, 1995

– Ты часто плачешь? – Первый вопрос. Голос тихий и вкрадчивый.

– Нет, – отвечаю.

Вот и вся благодарность за старания Лидии: это она придумала после истерик класть мне под глаза замороженные ложки.

– Тесси, расскажи, пожалуйста, что ты видела перед тем, как ослепла.

Врач не стал разглядывать мое заплаканное лицо. Просто продолжил с того, на чем мы остановились в прошлый раз. Умный, зараза, с досадой думаю я. Он первый, кто осмелился произнести вслух слово «ослепла». Первый после Лидии. Три дня назад она приказала мне помыться, потому что мои волосы стали похожи на залежалую сладкую вату.

Мой врач уже сообразил, что всевозможные прелюдии и эвфемизмы не имеют никакого смысла.

Я увидела лицо своей матери. Красивое, доброе, любящее. Это последний четкий образ. Вот только моя мама умерла, когда мне было восемь. Нет, я не спала: глаза у меня были широко открыты. Лицо мамы – а потом лишь мерцающий серый океан. Я часто думаю, что Господь решил таким образом смягчить удар.

Откашливаюсь. На сегодняшнем приеме я должна что-нибудь сказать, чтобы врач потом мог успокоить папу: мол, положительная динамика есть. Папу, который ради поездки сюда каждый вторник берет выходной. Почему-то мне кажется, что этот доктор не станет врать ему, как врали остальные. Он немного иначе задает вопросы. И ответы у меня получаются другие. Сама не знаю почему.

– На подоконнике в моей больничной палате лежала стопка открыток, – непринужденно говорю я. – На одной из них была свинка в цилиндре и галстуке-бабочке, которая игриво предлагала: «Повизжим?» Вот эту свинку я и увидела перед тем, как ослепнуть.

– Не самый уместный вопрос, учитывая обстоятельства…

– Да что вы?

– Или тебя расстроило что-то другое?

– Никто не смог разобрать подпись. Просто загогулина, каляки-маляки.

– То есть ты так и не поняла, кто прислал открытку?

– Мне приходило много открыток от незнакомых людей. Цветы, мягкие игрушки… Отец в итоге стал переправлять их в отделение детской онкологии. – В конце концов в ФБР опомнились и забрали все в лабораторию. Потом я долго переживала, что они зря отняли игрушки у умирающих детей – ни единой улики не нашлось.

Свинья держала в копыте маргаритку. Про это я умолчала. Мне было шестнадцать, меня накачали болеутоляющими, и я все еще дрожала от страха. В таком состоянии несложно спутать маргаритку с рудбекией.

Кожа под гипсом чешется как оголтелая, и я засовываю два пальца в узкую щель между ногой и повязкой. До лодыжки не добраться. Оскар лижет мою ногу шершавым языком, пытаясь помочь.

– Может, открытка в самом деле запустила этот процесс в твоей голове. А может – нет. Но теперь нам есть от чего оттолкнуться. Расскажу, как я мыслю. Прежде чем готовить тебя к даче показаний в суде, мы обсудим твое конверсионное расстройство. Остальные надеялись не затрагивать эту тему, чтобы… ускорить процесс. Но это явно невозможно. Слепота не дает тебе покоя.

Ах вот как?

– В моем кабинете время остановилось.

Читай: «Тебя никто не торопит». Мы будем вместе бороздить серые просторы, и за направление ветра отвечаю только я. Первая его ложь на моей памяти.

Конверсионное расстройство. Какое удобное, приятное название.

Фрейд называл это состояние истерической слепотой.

Куча дорогих обследований – и ничего.

Все у нее в голове.

Бедняжка не хочет смотреть на мир.

Она никогда не будет прежней…

Почему люди думают, что я их не слышу?

Я вновь настраиваюсь на голос врача. По-моему, он похож на голос Томми Ли Джонса в «Беглеце». Суровый техасский выговор. Немного гнусавый. Мой психолог на редкость умен и хитер – и знает об этом.

– …не редкость среди женщин, перенесших подобную травму. Необычно другое: слепота в твоем случае длится слишком долго. Одиннадцать месяцев.

Триста двадцать шесть дней, доктор. Но вслух я этого не говорю.

Он слегка ерзает на стуле, и тот едва слышно скрипит. Оскар тут же занимает оборонительную позицию.

– Бывают исключения. Ко мне ходил мальчик, гений фортепиано. С пяти лет он занимался по восемь часов в день, а однажды утром проснулся – и не смог пошевелить пальцами. Обе руки парализовало. Он даже стакан молока не мог удержать. Врачи так и не установили причину. А ровно два года спустя его пальцы снова начали двигаться.

Голос врача все ближе… вот он уже рядом. Оскар тычется носом в ладонь – предупреждает меня. Доктор вкладывает мне в руку что-то тонкое, длинное и прохладное.

– Почеши этим.

Карандаш. Я подсовываю его под гипс – какое облегчение! Спасибо, спасибо! Легкое движение воздуха – врач отходит. Уверена, он и близко не похож на Томми Ли Джонса. А вот Оскара я могу представить. Он белый как снег. Голубые глаза, которые подмечают каждое движение. Красный ошейник. Маленькие острые зубки – если вы меня тронете.

– А этот гений фортепиано знает, что вы обсуждаете его с другими пациентами? – Ну вот, не сдержалась, опять съязвила! Сарказм – оружие, которое я пока не в силах спрятать. Впрочем, на третьем приеме у врача я вынуждена признать, что стала лучше к нему относиться. И даже чувствую легкий укол совести. Могла бы и постараться немного…

– Между прочим – да. Я рассказывал о нем в интервью для документального фильма о Клиберне. Но главное в другом. Главное: однажды зрение к тебе вернется.

– А я и не сомневаюсь! – выпаливаю я.

– Типичный симптом конверсионного расстройства – безразличие к своему здоровью и душевному благополучию. Хотя ты, по-моему, лукавишь.

Он впервые открыто бросает мне вызов. И молча ждет. В груди у меня поднимается гнев.

– Я знаю, почему вы взялись за мой случай. – Вместо дерзости в моем голосе – дрожь. – У вас с моим отцом есть кое-что общее. Ваша дочь тоже пропала без вести.

Тесса сегодня

Практичный письменный стол Энджи выглядит точь-в-точь как я запомнила: его почти не видно за кипами бумаг и папок. Он стоит в углу просторного подвала католической церкви Святого Стефана, храбро разместившейся в сущем аду – между Второй авеню и Хатчер-стрит, то есть аккурат посреди района, занимающего верхние строчки в хит-параде самых опасных жилых районов США по версии ФБР.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6