Джонатан Конлин.

Из жизни двух городов. Париж и Лондон



скачать книгу бесплатно

Путешествие из Парижа в Лондон стоило 120 турских ливров[7]7
  Турский ливр – одна из основных валют Франции (около 1230 – 1803 гг.), чеканился в городе Туре. Упразднен во времена Великой французской революции.


[Закрыть]
, или франков, и включало в себя весь набор услуг: доставку дилижансом от Парижа до Кале или Булони, переезд через Ла-Манш и последующее путешествие до Лондона, уже не дилижансом, к счастью, а в карете.

В стоимость также входил полный пансион и проживание в гостиницах в Абвиле, Булони или Кале и Дувре. Впрочем, чаевые кучеру и половым в гостинице, таможенные сборы, а также стоимость визы, которую покупали в Булони, не входили в указанную цену, которая обычно не превышала восемнадцати ливров. Пассажиры всегда ночевали в Дувре, независимо от того, сколько времени заняла поездка: их селили в гостиницу, которой владела компания по перевозке дилижансами. На следующее утро, с рассветом, экипаж выезжал в сторону Лондона: за четыре-пять часов добирались до Кентербери, где останавливались на обед (обед являлся основной трапезой и подавался в полдень). Там же меняли лошадей и пересаживались в другой экипаж. Вечером проезжали Затем и ужинали в Рочестере. Здесь пассажирам предстояло решить, хотят ли они переночевать в гостинице или следовать до Лондона без остановки.


Рис. 3. «Француз в Лондоне». Литография Чарльза Уайта по рисунку Джона Коллета


Путешественники въезжали в Лондон с южной стороны, проезжали мимо кладбища Сент-Джордж, мимо обелиска на круглой площади Сент-Джордж-Циркус и затем пересекали Вестминстерский мост. Экипаж сворачивал на Уайтхолл-стрит, неторопливо катился мимо Чаринг-Кросс, по Хэймаркет, высаживая пассажиров с восточной стороны от Пикадилли. Здесь их ждал франкоговорящий распорядитель, в обязанности которого входило помочь растерянным французам устроиться на ночлег: им предлагалось провести ночь на соседнем постоялом дворе, где койка стоила шиллинг (двадцать четыре соля[8]8
  Соль – французская средне вековая монета.


[Закрыть]
и еще полшиллинга горничной), чтобы на следующий день, отдохнувшие и посвежевшие, они могли заняться поисками постоянного жилья. Мерсье сам наверняка жил в съемной комнате или квартире – ведь, похоже, он провел в Лондоне несколько месяцев, и даже стал свидетелем мятежа лорда Гордона[9]9
  Мятеж лорда Гордона – массовые антикатолические беспорядки 1780 года, ставшие самыми разрушительными в Англии в xviii веке.

Их вызвал «Акт о папистах» 1778 года, разрешавший католикам служить в армии, приобретать землю, содержать школы, и отменявший преследование священников.


[Закрыть]. Возможно, он снял комнату на Джермин-стрит за восемь-девять шиллингов (десять-двенадцать ливров) в неделю. На площади Лестер-сквер располагался французский пансион мадам Арто. Услуги переводчика (для тех, кто в них нуждался) стоили гинею (двадцать один шиллинг) в неделю.

По возвращении в Париж Мерсье написал «Параллели между Лондоном и Парижем», 152-страничный манускрипт, который в настоящее время хранится в Национальной библиотеке Франции. В этом труде он сравнивал все аспекты жизни двух столиц: мосты, тюрьмы, еду и напитки, даже домашних животных и разновидности простуд, которые можно подхватить, гуляя по их улицам. «Параллели» Мерсье являются идеальным отправным пунктом и для нашего путешествия, поскольку автор ставил своей целью создать образ идеального утопического города, который французские философы восемнадцатого века называли la ville polic?e (букв. «упорядоченный город») – как мы видим, слово polic?e в те времена означало нечто совершенно иное, чем сейчас.

Идеальный ville polic?e был хорошо организован, здесь царили порядок и спокойствие, но жизнь не была строго регламентирована. Город изобилия, даже роскоши, он не оказывал на жителей деморализующего влияния. Исследования, проводившиеся в книге, выходили далеко за рамки поверхностного сравнения Парижа и Лондона, да и сам Мерсье обращался к читателям не как к гордым жителям столиц, готовым до последнего вздоха защищать свой образ жизни, но как к представителям рода человеческого, способным на объективное мнение. «О, вы, бедные люди, – писал он, – что французы, что англичане… Ваши правители стравливают вас как собак». Мерсье призывал читателей обратить свои силы на соревнование в духовном росте и внимательнее относиться «к своим человеческим обязанностям».

Во Франции, на родине термина «полиция», это понятие выкристаллизовалось из идеи policer ses moeurs, или «упорядочить нравы». В 1667 года король Людовик XIV основал должность lieutenant g?n?rale de police, (дословно «генеральный лейтенант полиции»)[10]10
  До середины xvii в. при парижском прево состояли в качестве помощников два должностных лица, именовавшихся «ге не раль ны ми лейтенантами» – один по уголовным делам, другой по гражданским. В начале 1667 г. пост генерального лейтенанта по граж данским делам оказался вакантным; тогда часть функций была вы де лена в самостоятельную должность, которая получила на именование «генеральный лейтенант полиции».


[Закрыть]
, создав, таким образом, новый институт, реформировавший устаревшую систему судебной власти. Полиция взяла на себя широкий ряд функций: от поддержания общественного порядка до здравоохранения, заботы о бедняках, прокладки дорог, снабжения города продовольствием и фуражом, торговли и т. д. Британским властям понравилось новое ведомство, хотя перевести слово на английский язык не получалось. Английский аристократ Хорас Уолпол, собиратель живописи и великий остряк, писал так: «Французы обвиняют нас (видимо, справедливо), что в нашем языке не нашлось слова, имеющего то же значение, что и слово «полиция», и что поэтому мы его у них украли».

В работах философа-этика Адама Смита и его последователя шотландца Патрика Колкухауна подробно описывается предполагаемая область деятельности полиции. По мнению философов, полиция должна была заниматься вопросами канализации, мощением дорог и городским освещением, и также контролировать снабжение рынков продуктами и (что ближе к современному термину) расследовать незначительные нарушения общественного правопорядка.

В восемнадцатом веке полиция прочно заняла свое место на парижских улицах; широкая сеть полицейских агентов (шпионов-«мушаров») требовала постоянного пополнения и привлекала в ряды полиции новых добровольцев. Однако в Лондоне термин «полиция» еще не означал одетых в униформу блюстителей порядка, действующих в масштабах города и подчиняющихся приказам единого руководства. В написанном Колкухауном «Трактате о столичной полиции» (1796 г., первая редакция – 1792 г.) речь шла всего лишь о создании речной полиции Темзы, первого полицейского корпуса Великобритании[11]11
  Речная полиция Темзы берет свое начало в конце xviii в., когда по инициативе П. Колкухауна и Дж. Харриота начало действовать Морское полицейское учреждение для обеспечения безопасности работы таможни.


[Закрыть]
.

До «Закона о столичной полиции» (1829 г.), подарившего жизнь лондонскому «бобби», оставалось еще несколько десятилетий, однако Лондону пришлось ждать гораздо дольше. Лишь в 1855 г. парламент принял «За кон о городском управлении», основавший единый орган власти, способный координировать уборку мусора в городских трущобах, прокладку канализации и другие задачи, находившиеся в то время в ведении полиции. Теперь нам понятно, что во времена Мерсье лондонский му ни ципалитет был весьма далек от слаженного механизма, каким является сейчас, и представлял собой сборище комитетов, один из которых отвечал за мощение улиц, другой – за освещение, а третий – за ночное пат ру ли рование. Существовали эти комитеты на деньги местных общин, и работали в них люди, как правило, не имевшие специальных знаний. Тем не менее Мерсье и другие парижские наблюдатели искренне восхищались до стижениями соседей и считали лондонскую систему образцом муниципального управления.

В ville polic?e огромное значение уделяется чистоте. Чистые тела и чистые улицы приносят нации здоровье и долголетие, но чистота требует «циркуляции». Мерсье был одержим идеей циркуляции: воздуха, воды, сточных вод, тел (как живых, так и мертвых) и средств передвижения. Целые главы «Параллелей» посвящены перечислению парижских зданий, которые необходимо снести, чтобы улучшить «циркуляцию». По мнению Мерсье, требовалось расчистить и расширить мосты, как сверху, снеся все загромождавшие проезд строения, так и снизу, удалив мельничные колеса, которые препятствовали движению судов и тормозили сток воды. Вестминстерский мост в Лондоне (построен в 1750 г.) с его тротуарами и хорошим освещением, сделался, по крайней мере, в глазах Мерсье, образцом пешеходного моста «с хорошей циркуляцией».

В то время было модно сравнивать город с единым организмом, поэтому проблемы с циркуляцией можно было уподобить сердечному приступу. Аналогия эта основывалась на открытии Уильямом Харви циркуляции крови в начале предыдущего столетия, а впервые ее открыто использовал мемуарист Джон Ивлин[12]12
  Ивлин, Джон (1620 – 1706) – английский писатель, мемуарист, коллекционер. Дневники Джона Ивлина являются ценным историческим источником о политике, культуре и искусстве того времени.


[Закрыть]
в своем произведении «Fumifugium, или Неудобства лондонского воздуха и рассеянного смога» (1661 г.).

Концепция идеального города также предполагала наличие прямых проспектов и просторных рыночных площадей, которые появились в планах реконструкции Лондона после Великого Пожара 1666 г., подготовленных Кристофером Реном, Робертом Хуком и самим Ивлином. Хотя из этих утопических планов в жизнь была реально воплощена лишь малая часть, ограничения по высоте домов и широте улиц, появившиеся после пожара, действительно улучшили «циркуляцию». Полезным оказалось также решение перенести центральный рынок с Чипсайда на Хани-лейн и открыть новые рынки в западной части города.


Но кто же стоит за таинственным словом «полиция»? Как говорил Мерсье: «После того, как проблему поняли, описали и вынесли на всеобщее обозрение, кто должен ее решать?» Просвещенный деспот, сосредоточивший в своих руках все нити городской власти, (если, конечно, найдется человек, которому не страшно ее доверить)? А может быть, жители должны сами вносить посильную лепту в общее дело, ожидая, что, подобно «невидимой руке» Адама Смита, разрозненные действия отдельных горожан сольются в некую объединяющую их интеллектуальную силу? Контраст между централизованной муниципальной властью Парижа (существовавшей при всех французских правителях) и «лоскутным одеялом» лондонских комитетов, о которых говорилось выше, дал Мерсье и писателям, интересовавшимся этой темой после него, простор для пространных размышлений и горячих дискуссий.

Мерсье не смог найти достойного решения. Иногда в «Параллелях» он встает в позу послушного субъекта доброго короля Людовика XVI. Если бы король знал о злоупотреблениях коварных чиновников, говорит Мерсье, он сразу бы исправил положение. Эти конформистские сказки о том, что король всегда прав и допускает faux pas (ошибки) только по воле злых министров, в конце восемнадцатого века помогли многим потенциальным английским и французским реформаторам защитить себя от обвинений в подстрекательстве к мятежу. Однако в книге Мерсье Людовик XVI часто предстает и как некая расплывчатая, весьма удаленная от реальной жизни фигура, которая проносится по улицам города в свите придворных, не замечая страданий его жителей. Мерсье писал «Параллели» в то время, когда право монарха на абсолютную власть было впервые оспорено, и не только в Парламенте, (органе, занимавшемся регистрацией королевских указов); его позицию можно назвать «просвещенным абсолютизмом». Писатель страстно желал избавить общество от злоупотреблений королевской власти, но у него не было мыслей о ее свержении. Мерсье приветствовал создание добровольных ассоциаций по обе стороны Ла-Манша, например Королевского медицинского общества (Soci?t? de M?decine) в Париже и Общества содействия искусству, производству и коммерции в Лондоне (the Society for the Encouragement of Arts, Manufactures and Commerce), однако его призывы прислушаться к «общественному мнению» не возымели большого действия. Добровольно созданные организации в глазах Мерсье не представляли угрозы королевской власти и существующему порядку вещей, и не выходили за рамки общественного уклада, а, наоборот, при умелом использовании должны были содействовать ее укреплению.

В свете вышесказанного не кажется ли удивительным, что Мерсье так восхищается лондонским укладом и называет Лондон «идеальным городом», ville polic?e? Ведь неорганизованные жители английской столицы, предоставленные своей судьбе, вынуждены были заботиться о себе сами и действовать по собственному разумению, а не по повелению монарха. По сравнению с пышным антуражем Людовика XVI, жизнь английского суверена протекала гораздо скромнее. Мерсье писал, что Георга III регулярно оскорбляли в рисованных пасквилях, выставлявшихся в витринах лондонских «художественных» магазинов, где продавались репродукции картин, книги и открытки.

По сравнению с кавалькадой, повсюду сопровождавшей Людовика XVI, скромный портшез, окруженный тремя вооруженными ржавыми пиками стражниками, в котором английский король путешествовал по городу, выглядел, по крайней мере, жалко.


Рис. 4. «Толпа рассматривает гравюры, выставленные в витрине магазина». Уильям Хампри (1740-1810)


Даже учитывая тот факт, что Лувр во времена Мерсье не блистал внутренним убранством, его роскошный фасад справедливо считался вершиной архитектурного гения. Особенно это бросалось в глаза в сравнении с убогим пристанищем английского короля – ветхим, пожароопасным Сент-Джеймсским дворцом. А тот факт, что Георг III в 1761 году поменял место жительства, перебравшись в принадлежавший ранее выдающемуся английскому аристократу Букингемский дворец, вместо того, чтобы построить собственный, ясно свидетельствует о стесненности средств английского двора. И все же, вместо того чтобы всласть поиздеваться над этим децентрализованным, разобщенным общественным укладом, Мерсье призывает разрушить до основания парижское жизненное устройство и переделать его под лондонское! Он настоятельно рекомендует следовать его инструкциям «любой ценой» и при необходимости внедрять перемены «силой».

Иногда Мерсье готов признать парадоксальность собственных выводов. С одной стороны (рассуждает он), поскольку парижские обыватели в течение многих веков находились под гнетом тирании, они, скорее всего, начнут злоупотреблять любыми свободами, которые им дарует французское правительство. Поэтому вполне логично, что последние, «единственные арбитры», держат в своих руках как счастье, так и несчастья простых горожан и на собственное усмотрение решают, чего и сколько отмерить для peuple – черни. С другой стороны, Мерсье признает, что сила общественного порядка в Англии отчасти зиждется на терпимости, которую англичане проявляют к нарушениям этого порядка. Если беспокойных, склонных к спонтанным выступлениям жителей Лондона усмирить «твердой рукой», они могут навсегда потерять свою смелость, и тогда либо станут легкой добычей деспотической власти, либо будут завоеваны соседней державой.

В результате Мерсье приходит к неутешительному выводу о невозможности найти «золотую середину»: полицейская власть в любой стране бывает либо слишком сильной, либо слишком слабой. Он отчаянно пытается примирить свои призывы к твердой власти с лозунгами «За свободу!» и прославлением общественного «полицейского» порядка – и в этом выступает типичным представителем своего времени, которое чем-то так напоминает наше. Страстно желая создать идеальную метрополию, где воспитанное, доброжелательное и послушное общество состояло бы из людей с яркой индивидуальностью, непохожих друг на друга, Мерсье обращает свой взгляд к двум величайшим европейским столицам. Он считает, что Париж и Лондон могут многому научиться друг у друга, несмотря языковые проблемы и национальные предрассудки, и призывает воздерживаться от вооруженных конфликтов, спровоцированных государственными режимами по обе стороны Ла-Манша, которым выгодно настраивать свои народы враждебно по отношению друг к другу. «Французская корона больше всего боится, что непокорный дух английской нации перекинется во Францию, – пишет Мерсье. – А англичане, в свою очередь, как черт ладана страшатся гедонизма французов, их пристрастия к роскоши и хорошей кухне, их кружевных манжет и светских манер, а также того, что дух французского двора может прижиться в Англии. Вот что мешает сближению наших наций». Мерсье убеждал лондонцев и парижан прекратить играть в игры, навязанные им «сверху», и самим попытаться обнаружить «правду». Этот «путь просвещения» вполне соответствовал идеям Иммануила Канта, который в 1784 г. опубликовал очерк «Что такое Просвещение». И лондонцы, и парижане, по мнению Мерьсе, должны очиститься от псевдопатриотизма и понять, что они могут почерпнуть друг у друга. Как вы узнаете из этой книги, культурный обмен действительно состоялся, несмотря на то, что некоторые предрассудки оказались крайне прочными, а в процессе сближения появились новые.

Эта книга разбита на шесть глав и каждая посвящена определенному аспекту городской жизни, который либо возник в результате культурного обмена между двумя городами, либо каким-то образом изменился благодаря этому обмену. Я ставил своей целью показать, что конструктивный диалог между столицами положил начало важнейшему процессу, протекавшему более двух веков, в результате которого на свет появился город в его современном понимании. К концу этого периода жизнь в мегаполисе перестала пугать его обитателей и даже превратилась в «модное» увлечение. В конце Средних веков и начале современного периода распространено было сравнивать город с нелепым, чудовищным монстром, паразитом на теле земли, высасывающим из нации все соки, как физические, так и духовные. Действительно, когда понятия «гигиена» и «медицинская помощь» практически отсутствовали, горожане были еще не в состоянии самовоспроизводиться и постоянно нуждались в пополнении за счет деревенских жителей.

Но сдвиг, произошедший как в реальной жизни городов, так и в сознании людей, укротил «монстра»: так возник современный европейский город, где смешение различных социальных слоев и классов приветствуется как естественное и стимулирующее к творчеству явление. (Вспомним, что в Средние века любое «неформальное» общение представителей разных классов пугало и считалось политически опасным). В современном городе даже мертвые живут в собственных комфортабельных районах, не отравляя жизнь живых. Гулять по такому городу – удовольствие, а не рискованное, опасное для жизни предприятие. Здесь люди живут друг у друга буквально «на голове», но называют свои крохотные квартирки «домом». Этот город создает собственную мифологию, и даже самые мрачные его уголки, самые опасные кварталы и самые позорные занятия вызывают не стыд или панику, а лишь служат неисчерпаемым источником таинственных «ужастиков», от которых у слушателя по спине бежит приятный холодок.

Начнем с понятия «жилище»: в первой главе рассмотрим развитие понятия «многоквартирных домов» в Париже и попытку внедрить горизонтальный стиль жизни в Лондоне. Может показаться странным, что я ставлю вопрос именно так, ведь всем известно, что лондонцы любят жить в дуплексах и кондоминиумах, в то время как парижане предпочитают громоздиться друг над другом. Лондон изначально расползался вширь, лишая смысла само понятие городских стен, в то время как Париж, подобно ростку, тянулся вверх, воздвигая вокруг себя стены и укрепления. Лондонские ворота не закрывались с 1660 года, а в следующем веке привратные караульные сооружения вообще снесли, чтобы расширить дорогу. Не так было в Париже: здесь, хотя в конце семнадцатого века городские стены и превратили в «променады», Стена генеральных откупщиков, возведенная в 1785 году, а позже и Стена Тьера[13]13
  Стена Тьера (возведена в 1841 – 1844; разрушена между 1919 –1929 годами). // Начиная с античности и до начала xx века включительно, Париж всегда был окружен крепостными стенами, кроме периода с 1 670 года (даты сноса по приказу Людовика XIV Стены Людовика XIII) до 1785 года (даты начала возведения Стены откупщиков).


[Закрыть]
продолжали ограничивать его рост, и въезд в город был возможен лишь через городские ворота.

Лондон все же поэкспериментировал с тем, что некоторые архитекторы называли «французскими квартирами»: их рассматривали как пристанище для беднейших слоев населения – альтернативу городским трущобам, и как pied-?-terre[14]14
  Временное пристанище (фр.).


[Закрыть]
для лондонской аристократии. Конечно, лондонцы прекрасно знали (по крайней мере, по романам Золя), что именно происходит в нечестивых, развратных французских квартирках, однако и они не могли не признать преимуществ горизонтальной жизни, как в смысле личного удобства, так и для будущего городского развития. Британская одержимость идеей собственности не давала упрямцам забыть о мечте каждого настоящего англичанина: отдельном, окруженном садиком «доме», однако опыты архитекторов, в конце концов, помогли найти модель, которую многие лондонцы двадцатого – двадцать первого века сочли весьма привлекательной.

Затем, во второй главе, мы рассмотрим, как лондонцы и парижане учились гулять. В средневековом городе никто не гулял – по крайней мере, никто, кто что-то собой представлял. Ну а работяги, не по своей воле пу стившиеся в опасное путешествие по городу пешком, не «прогуливались», а, скорее, уворачивались – от повозок, карет, собак, господского хлыста… В период, который я выбрал для описания, улицы города постепенно превращались в места для приятных прогулок, пышных парадов и роскошных магазинов. Но чтобы прогулки по городу стали приятным и в общем безопасным занятием, городская архитектура должна была коренным образом измениться. Прежде всего, следовало осветить темные улицы города, оснастить дома водосточными желобами, обозначить тротуары и, самое главное, замостить их! Необходимо было также изменить отношение горожан: жизнь в городе должна была стать увлекательным действом, в котором они сами захотели бы принимать участие – как днем, так и ночью. И здесь на сцене впервые появляется fl?neur – фланёр, наиболее типичный представитель современного городского пейзажа; ни одно описание нынешнего города не обходится без этого персонажа. Традиционно считается, что фигура фланёра появилась в девятнадцатом веке, однако я расскажу о зарождении «фланёрства» в веке восемнадцатом.

В третьей главе мы рассмотрим еще одно явление, которое, согласно общепринятому мнению, парижане экспортировали в Лондон, – ресторан. Начав во времена Мерсье с предоставления весьма аскетических услуг по очищению желудка и восстановлению сил, ресторан в скором времени сильно расширил поле своей деятельности. Как мы увидим, лондонцы и парижане по-разному рассматривали задачи ресторана: первые ходили туда покрасоваться, в то время как последние предпочитали анонимность.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное