Джон Олссон.

Слово как улика. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас



скачать книгу бесплатно

В книге Брауна упоминается реальный художник Леонардо да Винчи, написавший два экземпляра «Мадонны в скалах» на дереве; один из них находится в лондонской Национальной галерее, а другой – в Лувре.

У Пердью ключ нужно извлечь из картины. Также в ней спрятан золотой слиток, на котором указан номер счета; слиток используется в качестве противовеса при открытии хранилища, где лежит ящик с головоломкой, которую нужно решить, чтобы извлечь секретные документы.

У Брауна ямки и бугорки золотого ключа активируют некое сложное техническое устройство, доставляющее сейфовую ячейку посетителю. В ней, в свою очередь, находится ящик, где лежит резная деревянная головоломка-контейнер с поворотными дисками, на которых нужно набрать правильную комбинацию, чтобы контейнер открыть.

У Пердью в сейфовой ячейке лежит кейс с кодовым замком, на котором тоже нужно набрать комбинацию. Главное сходство в том, что в обоих повествованиях фигурирует ключ, который не позволяет просто открыть сейфовую ячейку, где находится другой контейнер, требующий правильного кода и содержащий секрет, связанный с природой женского божества, неотделимого от Церкви, и которое Церковь пыталась, в свою очередь, подавить при помощи тайного братства, в том числе посредством убийства – в обоих случаях – куратора музея.

В контейнерах, найденных в сейфовых ячейках, содержатся сведения, отправляющие главных героев обоих романов на следующий этап их поисков. В обоих случаях они едут в другую страну. Герои Брауна едут из Парижа в Лондон, в то время как герои Пердью отправляются из Цюриха в Зальцбург.

В обоих случаях они ожидают обнаружить в месте назначения секретные документы. Герою и героине Пердью удается добраться до документов, у Брауна же они сталкиваются с новым поворотом сюжета. Однако у Брауна документы найти не удается, а у Пердью они оказываются уничтоженными.

На этом этапе читателю может оказаться интересно задуматься: не свидетельствуют ли приведенные мной факты в пользу того, что плагиат имел место. Должен сказать, что до сих пор мы совершенно не касались лингвистики, как зачастую бывает при академическом расследовании плагиата. До сих пор я просто рассматривал буквальные и концептуальные сходства двух произведений. Теперь я перейду к лингвистике, и для этого мне понадобится ряд специфических терминов. Я постараюсь свести их число к минимуму.

Для начала введем понятие смысловой рамки. Это важное понятие.

Смысловой рамкой лингвисты называют одну из составляющих человеческого мышления. На ней основано наше речевое поведение. Такие рамки содержат элементы типичных взаимодействий между двумя и более людьми. Так, когда вы заходите в ресторан быстрого питания и заказываете бургер и жареную картошку на вынос, вы ожидаете определенных событий, происходящих в определенном порядке. Обычно вы встаете в очередь и ждете, когда вас начнут обслуживать. После того, как кассир обращает на вас внимание, он, вероятно, спрашивает вас о том, чего вы желаете.

Вы отвечаете. Вас спрашивают, какую вы хотите картошку: большую, среднюю или маленькую. Вы вновь отвечаете, если не сказали об этом раньше. Затем кассир уходит, собирает ваш заказ, упаковывает его и сообщает сумму оплаты. Вы расплачиваетесь. Он отдает вам сдачу и благодарит вас. Вы благодарите его и прощаетесь. Лингвистически все это очень предсказуемо, отсюда термин «рамка» – это структура, состоящая из основания (ресторан быстрого питания) и повсеместно встречающихся «прикрепленных» элементов – процесса обслуживания, вопросов, подтверждений, приветствий и так далее.

Для вас оказались бы неожиданностью внезапные оскорбления от обслуживающего персонала или вопросы о том, живы ли еще ваши родители. Точно так же и обслуживающий вас кассир не ожидает вопросов о найме машины или страховом полисе: эти элементы просто не соответствуют когнитивным рамкам похода в ресторан быстрого питания и заказа еды на вынос.

В случае Пердью и Брауна происходит следующее: в некоторых случаях Браун заимствует смысловые рамки Пердью и модифицирует их. Я полагаю, что он делает это, видоизменяя поверхностные детали, беря простые элементы из исходной рамки и прорабатывая их. Позвольте привести пример.

В ДБ Пердью герою и героине в какой-то момент приходится войти в швейцарский банк для того, чтобы забрать содержимое сейфовой ячейки. Их миссия заключается в том, чтобы добыть документы, которые Церковь изо всех сил старается сохранить в секрете. В КДВ Брауна герою и героине также предстоит войти в банк, где им также нужно получить доступ к сейфовой ячейке. Они не знают, что в ней лежит, но также становится ясно, что это важный церковный документ, раскрывающий некие секреты, которые могут оказаться для Церкви компрометирующими. В следующих двух отрывках мы увидим, как авторы описывают тот момент, когда героя и героиню проводят в именуемую (в обеих книгах) «комнату осмотра». В обоих романах, входя в комнату, ни герои Пердью, ни герои Брауна не знают ни о том, что им предстоит ввести некую комбинацию, ни о том, какая комбинация позволит им получить доступ к сейфовым ячейкам. Это им становится известно в ходе посещения банка.

П е р д ь ю:

«Риджуэй и Зоя молча осмотрелись. Они оказались в комнате, размерами напоминающей номер в роскошном отеле и обставленной в основном соответствующим образом. Кроме дивана и кресел здесь были телевизор, столик со свежими журналами, небольшой компьютерный терминал, показывающий финансовые сводки, и барная стойка с напитками. Риджуэй подошел к бару, положил завернутую картину на прилавок и наполнил стакан водой из охлажденной бутылки Perrier».


Б р а у н:

«Лэнгдон и Софи шагнули в другой мир. Маленькая комната перед ними выглядела, как помпезный зал дорогого отеля. Металл и заклепки остались позади, их место заняли восточные ковры, мебель темного дуба и кресла с подушками. На широком столе посреди комнаты стояли два хрустальных бокала и открытая бутылка Perrier, в ней все еще шипели пузырьки. Рядом с ними исходил паром оловянный кофейник».

Очевидно, что эти два отрывка описывают схожие сцены. Нам следует задаться двумя вопросами касательно этих смысловых рамок:

1) Лежит ли в основе описаний обоих авторов общая когнитивная рамка?

2) Если общая рамка есть, то можем ли мы заключить, что описываемая сцена относится попросту к разряду типичных и поэтому на вопрос о плагиате следует отвечать отрицательно?

Подобно большинству людей, я никогда не был в швейцарском банке. Поэтому у меня нет связанной с подобного рода учреждением смысловой рамки, основанной на личном опыте. Мне кажется, что и наши авторы также никогда там не бывали. Значит, если предположить, что второй фрагмент был написан независимо от первого, то каждый автор должен был создать свою сцену с нуля или, вернее, должен был приспособить для нее рамку, с которой он знаком. Что могло послужить источником? Они могли видеть фильм, в котором демонстрировались внутренние помещения швейцарского банка, могли читать о швейцарских банках, могли видеть фотографии такого банка в журнале. Даже если предположить, что их источники были именно таковы, мы можем сказать, что большинство людей в более богатых странах, вероятно, имеют некоторое представление о том, каков из себя швейцарский депозитный банк и что в нем, вероятно, царит некая атмосфера роскоши. Значит, по всей вероятности, мы можем сказать, что в умах многих людей присутствует некоторая когнитивная рамка, связанная с понятием «швейцарский депозитный банк». Отсюда можно без опаски вывести утверждение о том, что описания обоих авторов основаны на этой общей, не индивидуальной для кого-то из них, рамке. Но так ли это?

Прежде чем давать ответ на этот вопрос, нам следует подумать об одном интересном аспекте явления плагиата. Когда автор копирует слова другого автора, он старается это скрыть. Это значит, что копирующий не может пользоваться лексиконом источника и вынужден видоизменять слова и фразы оригинала. При этом с точки зрения лингвистики происходит очень интересная вещь. Мы подбираем слова, по большей части не задумываясь. Слова просто с молниеносной быстротой возникают в нашем уме, а мы записываем или произносим их, и это не требует серьезных умственных усилий. Плагиатор же лишен подобной роскоши. Плагиатор вынужден избегать как раз самых естественных слов, которые, вероятно, уже были использованы в копируемом тексте. Поэтому плагиатору приходится адаптировать словарный запас, связанный с используемой смысловой рамкой, слегка искажая его в целях камуфляжа. В итоге зачастую подбор слов в плагиате в той или иной степени неидеален. На практике это означает, что плагиаторы в своих описаниях и рассуждениях часто пользуются словами куда менее распространенными, чем слова, используемые автором источника. Я бы сказал, что автор источника пользуется лексиконом «первого эшелона» – теми словами, что у него прямо под рукой, обычным повседневным языком, понятным большинству читателей. Плагиатору же приходится довольствоваться лишь остатками, языком «второго эшелона», порой не вполне подходящим для достижения поставленной цели.

Так, в возможном источнике (книге Пердью) используются, например, слова luxury, sofa и chairs, tumbler и chilled [«роскошный», «диван», «кресла», «стакан», «охлажденная» (бутылка)]. В книге Брауна те же явления отражены словами lavish, cushioned chairs, crystal glass и fizzing [«помпезный», «кресла с подушками», «хрустальный бокал», «шипели» (о пузырьках газа)]. Каждое из этих слов и словосочетаний является более редким по сравнению с использованными в книге Пердью. Например, слово lavish встречается в пятнадцать раз реже, чем luxury, а fizzing – примерно во столько же раз реже, чем chilled[4]4
  Для оценки частоты употребления слова лингвисты пользуются крупными объемами текста. Такой объем текстов называется корпусом. Также мы пользуемся поисковыми системами Интернета. – Прим. авт.


[Закрыть]
. Отсюда возникает вопрос: почему Браун не использовал более употребительные слова? Мы можем обосновать это тем, что он пытается изобразить нечто сверхроскошное, и естественно предположить, что предметы обстановки вроде «восточных ковров» это подтверждают. Браун, по-видимому, изо всех сил старался описать особо запоминающуюся картину богатства и пышности, например добавив к списку остальных предметов оловянный кофейник. Однако против этого есть по меньшей мере одно возражение: у него говорится, что в комнате есть кресла с подушками, восточные ковры, мебель темного дуба и, вдобавок, широкий стол. Возникает такое впечатление, что в комнате довольно много мебели, и после слов о том, что она выглядела как «помпезный зал дорогого отеля», вряд ли мы вообразим себе захламленную комнату, так как это впрямую противоречит понятию «помпезный». Каково же наше удивление, когда, перечитывая отрывок, мы обнаруживаем, что на самом деле комната была маленькой, несмотря на «широкий стол», «восточные ковры» (во множественном числе), «кресла с подушками» (неизвестное количество) и «мебель темного дуба».

На мой взгляд, отрывок Брауна похож на сцену Пердью еще в двух отношениях. В сцене Пердью мы можем сделать вывод о том, что персонажи удивлены увиденным, потому что они осматриваются молча, а автор перечисляет читателю, что находится в комнате. Мы не знаем наверняка, удивлены ли персонажи, но в этом контексте такой вывод можно определенно сделать из слова «молча». От сцены Брауна также возникает ощущение удивленности персонажей, так как «металл и заклепки остались позади». Кажется, что этого никто не ожидал. И все же можно с уверенностью утверждать, что клиентская комната осмотров в традиционном швейцарском банке вряд ли будет вся в металле и заклепках. Как и в сцене у Пердью, мы видим, что за этим удивлением – если это удивление – следует перечисление находящихся в комнате предметов. Удивляет то, что и Пердью, и Браун описывают роскошную комнату, которая и должна быть роскошной, и тем не менее персонажи у обоих авторов этой роскоши удивляются. Вернее, возникает вопрос, почему сцена у Брауна так похожа на сцену у Пердью, с точки зрения персонажей. Почему персонажи в этих сценах ведут себя так похоже: не говорят, а выражают некое удивление от роскоши, которую читатель склонен ожидать. Заметим также, что оба отрывка завершаются описанием освежающего напитка в практически тождественных терминах, только обыкновенный «стакан» (у Пердью) Браун заменяет куда более редкими «хрустальными бокалами».

Сказать, что судебная сага, развернувшаяся вокруг этих вопросов, была драматической, – значит, не сказать ничего. Судья Нью-Йоркского окружного суда Дэниэлс решил прочесть книги сам и принять решение самостоятельно, несмотря на свидетельства, предоставленные мной и другими экспертами, среди которых был один профессор литературы. Спустя несколько месяцев судья решил, что плагиат и нарушение авторских прав не имели места. На его взгляд, причиной всех сходств была тематическая общность книг и совпадения. Поэтому он отказал истцу в его притязаниях. Пердью подал апелляцию на нескольких основаниях: во-первых, он сказал, что судья неверно истолковал некоторые из наших свидетельств, в том числе наше заявление о том, что изображенные Пердью события в связи с императором Константином были не исторически достоверными, а вымышленными. Тот факт, что интерпретация Брауном фигуры императора Константина очень похожа на таковую у него, Пердью, нельзя объяснить повторным пересказом исторических сведений, но только пересказом вымысла. Судья заявил, что он читал книги, как «обыкновенный читатель»; мы попытались оспорить это заявление, возразив, что судью вряд ли можно приравнять к «обыкновенным читателям», так как ему приходится читать самые разнообразные тексты по долгу службы. Если судье было интересно мнение обыкновенных читателей, то почему он не пригласил присяжных и не созвал коллегию читателей? На этих основаниях апелляция дошла до Верховного суда США, который, однако не отменил решения суда окружного. Он решил, что судья просто действовал в соответствии с законом.

Однако Верховный суд вернул дело судье для принятия решения о компенсации. Судья постановил, что, подав в суд, Пердью поступил правильно, однако его заявление было признано в основном ошибочным. Это означало, что Пердью не был признан ответственным за издержки издательства. Пердью почувствовал себя оправданным; он заявил: «Несмотря на то что Random House и Sony первыми подали на меня в суд, им не удалось добиться от меня выплаты в размере 310 000 долларов для покрытия их судебных издержек».

Итак, время принимать решение. На ваш взгляд, нарушил ли Браун авторские права Пердью? Что вы об этом думаете?

Глава 5
Дневник, поведавший обо всем

Между 2002 и 2004 годами по городу Линкольн прокатилась волна вандализма: какие-то хулиганы прокалывали автомобильные шины, обливали машины краской, поджигали сараи. Особенно сильно пострадали окрестности Диксон-стрит, Найт-стрит и Шекспир-стрит. Преступления всегда происходили ночью. Проснувшись поутру, жители обнаруживали, что несколько машин, припаркованных возле соседних домов, не могут тронуться с места из-за приведенных в негодность шин. Кто-то выглядывал за завтраком в сад и там, где еще недавно стоял сарай, видел лишь его тлеющие останки. Несколько владельцев легковых автомобилей и фургонов обнаруживали свои транспортные средства облитыми малярной краской. По характеру преступлений детективы и пожарные эксперты сделали вывод, что за всеми этими хулиганскими выходками стоит один-единственный человек. Спустя месяцы бесплодных поисков, под непрекращающийся поток жалоб пострадавших, полиция, получив наводку, наконец арестовала одного из местных жителей.

Однако многочасовые допросы тридцативосьмилетнего Саймона Фредерика Барли так ничего и не дали. Он продолжал твердить, что страдает синдромом Аспергера[5]5
  Одна из разновидностей аутизма – Прим. ред.


[Закрыть]
и что чувствует себя недостаточно хорошо для подобных бесед. Посреди одной из них он потребовал медицинского осмотра. Врач порекомендовал полицейским прекратить допрос. Барли отпустили под залог и отправили домой. Некоторое время спустя в его доме были обнаружены дневники за последние несколько лет.

Полиция поняла, что напала на золотую жилу, когда выяснилось, что дневники содержат описания многих расследуемых ими преступлений, но мистер Барли не собирался сдаваться так просто. Он отрицал свою причастность к преступлениям и заявил, что составил дневники уже после ареста, причем таким образом, чтобы выглядеть виновным, раз уж его таким считают.

Поскольку в дневниках было множество подробностей правонарушений, полиция не сочла это объяснение достаточно правдоподобным, и Барли спросили о том, где он добывал сведения. Он сказал, что просматривал старые газеты и поговорил с некоторыми из соседей, чей транспорт и собственность пострадали, и те дали ему весь необходимый материал. Полиция также указала Барли на то, что в дневниках было полно «обычных» записей – о визите к зубному врачу, о покупке велосипеда, о поездках по магазинам, о семейных прогулках, включая подробности о том, что он купил, кого повстречал, где был в конкретное время и так далее. Барли объяснил, что он переписал все это из «настоящих» дневников за этот период, после чего уничтожил оригиналы.

Проснувшись поутру, жители обнаруживали, что несколько машин, припаркованных возле соседних домов, не могут тронуться с места из-за приведенных в негодность шин. Кто-то выглядывал за завтраком в сад и там, где еще недавно стоял сарай, видел лишь его тлеющие останки.

Для судебной лингвистики вопрос о том, были ли два текста написаны примерно одновременно, особенно интересен. Я начал свою карьеру судебного лингвиста с разборов заявлений в полицию. Отчасти причиной этому послужил регламент составления полицейских заявлений, действовавший до 1985 года. В те времена офицеры полиции обычно сначала выслушивали признание подозреваемых, делая заметки, и затем переписывали их в форме заявления. В те дни отсутствие каких-либо доказательств того, что подозреваемый действительно признался в совершении преступления, привело к тому, что несколько заключенных пытались оспорить приговор на том основании, что их слова были искажены. Однако с момента вступления в силу британского Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам, обязавшего записывать допросы на пленку, проблема с установлением последовательности написания текстов по большей части ушла в прошлое, хотя по-прежнему остались старые дела, приговор по которым был вынесен на основании заявления, и осужденные подчас утверждали, что заявление было сфабриковано. Например, в одном случае обнаружилось, что заметки, которые делают обычно в ходе допроса, были написаны уже после того, как заявление составили[6]6
  Речь идет о деле Карла Бриджуотера, убитого в 1978 году. Один из подозреваемых, Пэт Моллой, утверждал, что он не диктовал своего заявления, что некоторые фрагменты ему навязали и что ему также задавали наводящие вопросы. Позже результаты ESDA-анализа подтвердили, что заметки были написаны после составления заявления. См. Times Law Report от 22 февраля 1997 года. – Прим. авт.


[Закрыть]
.

В настоящем случае мне было интересно, можно ли отделить инкриминирующие записи от неинкриминирующих. Анализ дневников сопровождается известными сложностями, потому как:

• формальный текст в них может сочетаться с неформальным;

• дневник может иметь разные адресаты (самого автора, дневник, далекого друга и так далее);

• зачастую он написан так, чтобы скорее польстить автору, чем отразить действительные события;

• он может сочетать повествовательные, описательные и монологические стратегии.

Руководствуясь этими соображениями, я проанализировал некоторые стилевые черты дневников:

1) пропуски личного местоимения, например «Встретил Джорджа» вместо «Я встретил Джорджа»; эта особенность представляет интерес, так как довольно часто встречается в дневнике за 2003 год;

2) использование символов, известных как смайлики, в том числе улыбающегося и хмурящегося лица: :) и :(. По-видимому, они использовались для акцентирования какой-либо точки зрения или реакции на ситуацию;

3) использование рисунков, например карт, диаграмм или нарисованного сердца (предположительно, обозначающего привязанность);

4) подчеркивание, вероятно акцентирующее слово или словосочетание;

5) использование скобок, по-видимому, для раскрытия мысли и ослабления акцента на несущественном материале;

6) использование кавычек для акцентирования слова или словосочетания[7]7
  Довольно распространенная практика в англоязычном мире, хотя зачастую подобное считается безграмотным. – Прим. пер.


[Закрыть]
.

Для целей общего обсуждения авторский стиль можно описать как собрание характерных черт, более или менее регулярно встречающихся в тексте некоего автора. Автор усваивает определенный стиль в результате языковых влияний в раннем возрасте, полученного образования, социальных контактов и воздействия языка всяческих СМИ, таких как газеты, телевидение, кино, книги и, во многих случаях, в результате пользования интернетом. В некоторых отношениях авторский стиль может изменяться со временем, главным образом за счет пополнения лексикона (своего рода списка используемых слов) новыми словами. Подобные изменения во взрослой жизни часто можно приписать влиянию СМИ. Они также происходят в результате болезни, изменения семейного положения, переезда, смены места работы, тяжелой утраты, травмы, попадания в места лишения свободы и иных серьезных перемен в жизни индивида. Авторский стиль также ключевым образом зависит от темы, стилистического регистра[8]8
  В оригинале – register, что в английской лингвистике означает наименование языковой подсистемы, обусловленной параметрами ситуации общения (типом ролевых отношений, видом коммуникативного акта, характером обстановки). Поле общения формируют определенные темы, которые реализуются в разных формах и жанрах (устная и письменная форма, жанры – беседа, статья, письмо, лекция). Различаются следующие стили общения: вежливый, фамильярный, грубый. Каждый человек пользуется многими регистрами, а язык может интерпретироваться как полный набор регистров. Обычно выделяют три регистра: официальный, нейтральный и неофициальный. – Прим. ред.


[Закрыть]
, отношений с адресатом и прочих контекстуальных факторов. Так, например, формальное письмо к работодателю будет обладать иными свойствами, чем неформальная записка другу.

Поэтому, казалось, что если мистер Барли добавил записи об актах правонарушений задним числом, а не в процессе написания остальных, не инкриминирующих записей в своем дневнике, и, таким образом, они (а) были написаны в другое время и (б) отличались тематически от остальных записей, то, возможно, два типа дневниковых заметок – инкриминирующих и неинкриминирующих – можно различить посредством подсчета стилевых особенностей. Иными словами, мы скорее всего обнаружили бы, что инкриминирующие записи обладают стилевыми особенностями, не свойственными неинкриминирующим. Ведь, в конце концов, мы имеем дело с временным промежутком почти в три года, совершенно иной темой записей и возможными изменениями стиля и жанра.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5