Джон Коннолли.

Музыка ночи



скачать книгу бесплатно

И тогда народ начал наведываться к Анджеле. Каждый просил ее благословения и упрашивал за них помолиться. Поначалу Лэйси с женой пытались отваживать гостей, но дочь наказала родителям: пускай просители приходят. Она говорила так веско и убежденно, что они не посмели запрета ослушаться.

Поначалу те чудеса (если они таковыми и являлись) выглядели незначительными: у кого-то прошла боль, у кого-то выздоровел ребенок. А затем к Анджеле прибежала Ирен Келли и привела свою младшую сестренку Кэтлин. У Кэтлин диагностировали рак, из-за чего у девочки повылезали волосы, запали глаза, а еще от нее исходил ужасный запах (как у мяса, пролежавшего на солнцепеке). Анджела притронулась к Кэтлин, поместив ей на язык указательный палец, после чего сразу заявила, что ей нехорошо и она хочет отдохнуть. Она ушла спать, а среди ночи родители услышали, как их дочь мучается от приступа рвоты. Поспешив наверх, они застали ее лежащей на кафельном полу ванной, забрызганном желчью, кровью и гнилыми почернелыми ошметками, смердящими тленом.

Отец отнес дочь в ее комнату. Когда обеспокоенные родители вызвали врача по фамилии Френч, тот застал девочку крепко спящей. Кожа ее на ощупь была суха и прохладна. Френч осмотрел Анджелу, но не обнаружил никаких тревожных симптомов. Родители предъявили ему ошметки, которые они собрали с пола ванной. Френч спрятал их в склянку и послал в Дублин на анализ, однако ко времени прихода результатов каждый в деревне знал, что это вещество не что иное, как раковая опухоль Кэтлин Келли, извлеченная из тела больной.

В ту же ночь Кэтлин Келли начала поправляться, и скоро доктора не могли найти даже следов гибельного недуга, который выедал ее внутренние органы. Ребенок был еще слаб, но у него уже начали отрастать волосы, а гнилостный запах бесследно исчез.

Были и другие исцеления, но не такие драматичные, как излечение Кэтлин. Люди продолжали прибывать к порогу их дома. Некоторые даже подкарауливали ее у ворот школы или собирались после воскресной мессы на паперти, и Анджела никогда не отказывала в прикосновении или молитве за страждущего. Но недавно отец Делани дал ясно им понять, что Анджелу необходимо оставить в покое, а по деревне пошла молва о скором прибытии духовных лиц из Ватикана, которые побеседуют с Анджелой и попытаются уяснить природу ее дара. О нем, конечно, выспрашивал и отец Делани, но Анджела ничего объяснить не сумела. У нее не было ни видений святых, ни мерцающих образов Богородицы ночной порой. Не вещали из тьмы голоса, и ангелы ее не беспокоили.

Во всяком случае, она это утверждала.

И теперь духовные представители Ватина пили чай, вкушали пирог и обдумывали рассказ. Фаралдо почесывал подбородок, на котором, точно мох на старом камне, росли седые волоски. Улыбка не покидала его лица, а глаза были безмятежны. Оскуро, напротив, выглядел немного взвинченным, и даже Манус частично утратил свою веселость.

– А вашей дочери никто не угрожал? – спросил он.

– Что? – спросил Лэйси. – С чего ей кто-то будет угрожать?

– Люди, сталкиваясь с чем-то странным, могут быть агрессивными, – пояснил Манус. – Фанатизм имеет множество проявлений.

– У нас в деревне такого нет и не будет, – произнес Лэйси. – Вреда нашей Анжделе никто не причинит.

Наоборот: думаю, некоторые для ее защиты и жизни своей не пожалеют, особенно после того, как она исцелила Кэтлин.

– Если то, что вы рассказываете, правда, – подал голос Оскуро, – то слава ее уже растет, ширится. А это начнет привлекать других: отчаянных, потерянных. Найдется кто-нибудь, способный ей навредить… непреднамеренно. А еще будут и те, кто прибудет сюда единственно с этой целью на уме.

– Боже мой! – вскрикнула жена Лэйси и прижала ладонь ко рту.

Муж взял ее за другую руку и принялся нежно поглаживать ее пальцы.

– Сакатекас, – произнес Оскуро, скривился, будто от боли.

– Да, Сакатекас, – кивнул Манус.

– Что-что? – испугался Лэйси.

– Это город в Мексике, – объяснил Оскуро. – Однажды в деревеньке неподалеку объявился мальчик по имени Хосе Антонио.

– Хватит, – оборвал коллегу Манус.

– Нет, пускай говорит, – возразил Лэйси. – Мы имеем право знать такие вещи. Особенно если они могут как-то сказаться на Анджеле.

Оскуро поглядел на Мануса, испрашивая разрешения говорить, и получил в ответ устало-небрежный взмах руки. Тогда Оскуро продолжил рассказ:

– Хосе Антонио, по слухам, обладал даром вроде того, который сейчас приписывается вашей дочери. Излечивал больных, делал так, что из камней в бесплодной пустыне начинали бить ключи чистой воды. Имелись у него и стигматы, но только на запястьях. Местный епископ обратился в Ватикан за официальным подтверждением того, что мальчик творит чудеса, Мексика – весьма отдаленный регион, так что курия снарядила туда делегацию спустя почти год. Когда визитеры прибыли на место событий, мальчика они не обнаружили. Он был единственным ребенком у своего отца, и они жили вдвоем в маленьком домике, в котором на тот момент все оставалось нетронутым, включая даже кухонную утварь. Местная полиция терялась в догадках, а тамошний приходской священник признался, что исчезновение их обоих ввергает его в недоумение и растерянность.

Вечером, в самый канун отъезда, в дверь гостиницы, где остановились визитеры, постучали. На пороге стоял пожилой крестьянин – по виду бродяга, изгой. Был он весь в пыли, голодный и усталый. Он сказал, что прошагал сотни миль и заявил, что знает о судьбе мальчика и его отца. Наутро, едва рассвело, духовные лица отправились в пустыню. Проводник привел их к груде камней, под которыми, по его словам, покоились останки мальчика. Он стал копать, и вскоре все увидели кости, однако нельзя утверждать наверняка, сколько времени они там залегают и кому именно принадлежат.

Затем крестьянин провел их по каменистому откосу вверх, в какую-то пещеру с узким входом. Если бы проводник не посоветовал духовным лицам захватить с собой фонарики, они бы пробирались фактически вслепую, поскольку в пещере был кромешный мрак.

Тем не менее они нашли Хосе Антонио. Мальчик был мумифицирован и помещен в нишу, окруженную фетишами: статуэтками, резьбой, бижутерией, даже бутылками спиртного и сигаретами. Крестьянин указал на дыру в черепе, видимо, проделанную каким-то тяжелым предметом.

– Его убили? – прошептал Лэйси.

– Да.

– Но зачем? И кто?

– Виноваты жители той деревеньки, где он жил, – просто сказал Манус. – Во всяком случае, так полагаем мы. Возможно, его дар внушил им животный ужас, и они решили его убить – или же они испытывали такой трепет, что их психика надломилась. И они сочли лучшим вернуть мальчика в обитель Господа. В общем, он умер, и тут история заканчивается. Надеюсь, вы понимаете, отчего мы прибыли тайно, ночью и почему в отношении Анджелы следует принимать меры предосторожности. Наступили неспокойные времена, когда даже невинные ни от чего не застрахованы.

Воцарилась тишина. А затем Манус, подавшись через стол, обхватил тяжелыми ручищами приунывших супругов за плечи.

– Извините, – проникновенно вымолвил он. – Что-то наша беседа приняла мрачноватый оттенок. Все еще может сложиться хорошо, и вам нужно просто помолиться. Сейчас нам пора, да и вам не мешает выспаться. Утро, как известно, вечера мудренее. Но сперва мы с отцом Фаралдо должны пообщаться с Анджелой.

– Она у себя в комнате, – произнес миссис Лэйси. – Думаю, она не спит. Если честно, меня удивляет, что она до сих пор не появилась. Я ее позову.

– Предпочтительней, если мы сами поднимемся к ней, – сказал Манус. – Нужно увидеть вашу дочь в естественной обстановке. Ее комната подойдет лучше всего. Практика показывает, что надо уделять внимание подобным мелочам.

Миссис Лэйси встала из-за стола.

– Я посмотрю, чтобы она держалась прилично, и сообщу, что вы к ней подниметесь.

Манус поблагодарил, и она удалилась. Вчетвером они сидели за столом и молча дожидались, когда к ним спуститься миссис Лэйси.

– Анджела не спит, – возвратившись, заявила она. – Вы можете ее повидать.

* * *

Если Манус и его коллеги рассчитывали увидеть наверху что-нибудь необычайное, то их ждало разочарование. Для своих тринадцати Анджела Лэйси была довольно высокой и симпатичной, но ничего экстраординарного в ней, собственно, не было. Спальня ее оказалась самой обычной – лишь на подоконнике стояла лакированная статуэтка Девы Марии. Еще здесь имелись односпальная кровать с прикроватной тумбочкой, гарнитур из шифоньера и комода, а также письменный стол у окна. На стенах – яркие желто-голубые обои, а к ним пришпилены плакаты разнокалиберных поп-звезд, известных более-менее только Манусу (его коллеги к этой музыке были равнодушны). В основном тут были плакаты с группой «АББА» и еще фото какого-то теледетектива – как бишь его? – вроде бы Дэвид Соул.

Анджела сидела на постели в халате, накинутом поверх ночной рубашки. На двоих священников, позади которых маячили ее родители, она взирала с любопытством.

Отец Манус представил себя и своего напарника, после чего попросил у супругов позволения побеседовать с их дочерью наедине. Он заверил чету Лэйси, что аудиенция с девочкой займет всего несколько минут, кроме того, дверь в комнату будет открыта настежь.

И Лэйси, тогда еще не искушенные в подобных тонкостях, дали на то свое согласие. Они разрешили клирикам оставаться в спальне дочери – и спустились вниз, чтобы составить компанию зловещему Оскуро.

* * *

Отец Фаралдо пристроился на стульчике возле стола. Манус стоял возле кровати.

– Я знала, что вы придете, – наконец нарушила молчание Анджела.

– Это не было секретом, – заметил Манус.

– Но я поняла, что вы придете сегодня поздно вечером, – добавила Анджела. – Я почувствовала.

Манус покосился на Фаралдо, который кивнул и слегка усмехнулся с понимающим видом. Он перебирал четки, пропуская их через большой и указательный палец, словно лущил горох.

– Твои родители многое поведали о тебе, дитя, – обратился к девочке Манус. – Судя по всему, ты очень особенная. Ты ведь не считаешь, что можно обманывать людей, проделывать всякие фокусы?

– Фокусов не было, – ответила Анджела. – Я проглотила опухоль Кэтлин Келли. Вкус у нее был как у старой печенки. Вынула язву из желудка Томми Спэнсаи, превратила ее в косточки, которые выплюнула в унитаз.

– Дети вроде тебя – большая редкость, – промолвил Манус.

Анджела проницательно посмотрела на него. И это не был взгляд испуганного подростка.

– Разницы никакой все равно не будет, – проговорила она.

– Разницы в чем?

– В том, что вы собираетесь сделать. Вы думаете, что у вас получится остановить меня, но у вас ничего не получится.

– Послушай, дитя, ты не имеешь представления о наших возможностях. Ты не страшишься?

– Нет, – ответила она.

Фаралдо встал со стула, и его четки в свете лампы взблеснули, словно темные глаза.

– Я не боюсь.

* * *

Манус и Фаралдо спустились по лестнице и вернулись на кухню. Манус был крайне серьезен, истаяла улыбка и у Фаралдо. Они попросили еще чаю и следующие полчаса вели весьма пространные разговоры. Они заявили, что это только их первый визит и им понадобится провести всестороннее исследование. Они привлекут к делу медиков, которые тщательно осмотрят людей, которых якобы исцелила Анджела. Соберется комиссия из клириков и теологов. Не исключено, что Анджеле придется посетить Ватикан. Когда миссис Лэйси призналась, что поездка в Рим им не по средствам, к Манусу частично вернулась его прежняя веселость, и он приятно-насмешливо сказал, что все расходы Ватикан возьмет на себя, а жить они там будут как у Христа за пазухой.

– А мы и с Папой сможем встретиться? – прошептала миссис Лэйси.

Она совсем сомлела.

– Мы вас пристроим к общей аудитории, – ответил Манус, – а там посмотрим.

Миссис Лэйси просияла.

* * *

Священники покинули их дом в начале двенадцатого. Дождь пошел на убыль, и в конце подъездной дорожки стал виден черный «Мерседес», за рулем которого сидел шофер в строгом костюме. Лэйси предложил гостям пару зонтов, чтобы они добрались до автомобиля, но Манус вежливо отказался.

– Ничего, дистанция маленькая, в десяток метров, – успокоил он. – Мы не растаем. До скорой встречи. И благодарим за оказанное гостеприимство.

Супруги Лэйси стояли на крыльце и провожали «Мерседес» взглядом, пока тот не скрылся из виду.

Затем миссис Лэйси поднялась в спальню дочери, но Анджела уже спала, поэтому мать осенила ее крестным знамением и последовала за мужем на супружеское ложе.

* * *

Рассвет принес с собой чистую небесную синеву, хотя утро выдалось холодным и сырым. Лэйси поднялся первым, принял душ и побрился. Он надел ту самую новенькую рубашку, повязал галстук, а поверх нацепил кардиган: было прохладно.

Вскипятил чайник, слушая, как наверху ходит жена. Встали они поздновато, и накрывать на стол он начал уже в девятом часу. В наличии имелся свежий бекон, и он решил поджарить его с яйцами. Обычно они лакомились горячим завтраком только по субботам, но день предстоял хлопотный и длительный, да и дочери не мешало подкрепиться чем-то основательным.

Он как раз уложил ломтики бекона на сковороду, когда в дверь постучали. Какая досада. Сковородку пришлось убрать с конфорки, чтобы ничего не подгорело.

Он направился в холл, втайне надеясь, что увидит не троицу из Ватикана, которые решили нагрянуть к ним с утренним визитом (а может, еще и с отцом Делани в придачу).

Бекона на такую компанию явно не хватит, завтрак рассчитан только на семью.

Он открыл дверь и – вот так сюрприз! – обнаружил толстоватого отца Делани. За ним стояли двое мужчин среднего возраста, в темных костюмах и с белыми клерикальными воротничками. У каждого в руках был кожаный кейс.

– Фрэнсис, – степенно обратился отец Делани к хозяину дома, – надеюсь, мы вас не потревожили. Это отец Эванс и отец Гримальди. Наши гости – священники из Ватикана.

Сверху донесся истошный вопль жены.

Сон среди зимы

Мальчуганом я ходил в школу, которая находилась возле кладбища. Сидел я за последней партой, самой ближней к окну. Получается, все те годы я проводил около кладбищенской ограды. Мне вспоминается, что когда осень близилась к концу и зима накапливала силы, я ощущал, как ветер изо всей силы дует в оконный переплет. В щель тянуло стужей, и она была словно дыхание мертвецов, от которого у меня всегда мурашки бежали по позвоночнику.

И вот как-то раз, в середине блеклого января, когда к четырем часам дня свет начинает меркнуть, я как будто ощутил на щеке синюю литую тень. Обернувшись, я увидел, как за окном на меня таращится какой-то человек. Никто его не заметил, только я. Кожа у него оказалась сероватой, как пепел на давно прогоревших поленьях, а недобрые глаза навыкате были черными, как чернила в школьной чернильнице. Припухлые десны обнажали источенные зубы, придавая его облику нечто хищно голодное. Лицо его смахивало на маску, на которой запечатлелось жадное ненасытное вожделение.

Я не испугался. Странно, но это так. Я знал, что он мертв, а мертвецы над нами не властны, или же властны лишь настолько, насколько мы сами допускаем. Тощие распяленные пальцы касались стекла, но через секунду-другую он бесследно исчез.

Шли годы, но я не забывал о нем. Я вырос, женился по любви. Стал отцом. Схоронил родителей. Состарился, и лицо мужчины за окном отчего-то сделалось мне знакомым и даже близким.

Порой мне казалось, что я вижу его в каждой стеклянной поверхности.

Однажды я заснул, а когда проснулся, то понял, что в одно мгновение преобразился.

Возле кладбища до сих пор стоит школьное здание. Зимой, под прикрытием тускнеющего света, я крадучись подбираюсь к окнам, прикладываюсь пальцами к стеклу и приникаю к нему лицом.

Иногда на меня оттуда оглядывается мальчуган за задней партой.

Ламия[22]22
  Ламия – в греческой мифологии – чудовище в образе женщины, пьющее кровь у своих жертв.


[Закрыть]

Самым худшим стало то, что он продолжал ей мерещиться. Он виделся ей везде и всюду: когда она выглядывала на улицу, выходила за молоком или газетой, набиралась смелости выбраться из дома на более-менее продолжительное время – почитать в кафе, успеть на киносеанс, просто прогуляться в парке, пока еще светит солнце (с некоторых пор она побаивалась сумерек). Она уже начинала подумывать, что тронулась рассудком. Не может же он ходить за ней по пятам, если только он сознательно за ней не следит. Хотя в более спокойные минуты она понимала, что городок небольшой, компактный, и это – лишь неприятное совпадение.

Но почему же человек, которого она ненавидит всеми фибрами своей души, от которого ее трясет и которого она вообще не желает видеть, пересекается с ней на путях своего следования? Да и происходит это постоянно…

Судебный процесс Кэролин едва не доконал, оставив ее такой побитой и униженной, как первоначально само изнасилование. Слов нет, полиция была к ней добра и участлива, а адвокатесса здорово ее натаскала. И как же она горела желанием упечь его за решетку! Можно сказать, больше, чем сама Кэролин (что маловероятно, если только он не изнасиловал еще и адвокатшу). И адвокатесса заверяла подзащитную, что сделает все возможное, чтобы он загремел на полную катушку! Но была здесь некая загвоздка…

Ведь после того, как это произошло (он смотрел и видел ее смятое платье, колготки в затяжках, порванные трусики – поглядывал, покуривал и спрашивал, когда они увидятся снова… как же ей было тошно!), она допустила роковую ошибку: отправилась домой и залезла под душ. Ей отчаянно хотелось избавиться от всех его следов, отмыться, отскоблиться – и изнутри, и снаружи. Да, она все еще была слегка пьяна, но не настолько, чтобы не понимать, что с ней случилось. Она безостановочно твердила «нет» и отбивалась, однако он оказался крупнее и сильней, а ее царапанье воспринимал как игру: он самодовольно улыбался и сквозь пыхтение жарко нашептывал, что ему нравятся девчонки «с задиринкой внутри».

Все было так странно для нее. Он – это было ясно – никакой вины за собой не чувствовал или же просто убеждал себя в этом, чтобы как-то уживаться со своими гнусными поступками. Сама она, впрочем, ничему не верила. И в ходе судебного разбирательства читала в его глазах и слышала в показаниях: он считал себя оклеветанным, чуть ли не потерпевшим. Он часто вставлял фразочку «по взаимному согласию», стравливая присяжным свою версию, звучащую довольно убедительно, поскольку он насыщал ее собственной верой. В конце он взял слово и адресовал ей свою речь. Его голос звучал обвиняюще, присяжные окончательно взяли его сторону. По крайней мере, Кэролин видела ситуацию именно так, хотя адвокатесса и убеждала ее в приемной, где Кэролин плакала после оглашения вердикта, что это – результат «обоснованного сомнения», а для признания его виновным попросту не нашлось достаточных доказательств.

А теперь Кэролин была практически вышвырнута из жизни, беззащитная перед приливами гнева и депрессии. На работе она значилась в отпуске, то есть вернуться она могла тогда, когда сочтет нужным. Однако офисное начальство с некоторых пор стало давить на нее: или возвращайся, или дальше догуливай за свой счет.

Но она-то надеялась, что можно будет еще осмыслить свое прежнее существование. Сеансы терапии раз в неделю помогали восстановить зыбкую реальность, но только на день-два, а затем почва снова уходила из-под ног. Ее родители умерли, за поддержкой обратиться было совершенно не к кому, ее единственная сестра жила в далекой Австралии. По скайпу они общались регулярно, но ощущение изоляции нарастало.

А ему же, наоборот, все было нипочем. Обвинение с него сняли, хотя осадок от суда и приклеился, но работу он сохранил. По слухам, обзавелся он и новой пассией. Интересно, слышала ли та о суде? Наверное, нет, а если и прижала его к стенке, то он, конечно, изобразил жертву, ложно обвиненную в непорядочности некоей безбашенной девкой (извините за грубость). Иногда Кэролин посещал соблазн позвонить той барышне и поведать ей правду. Кэролин знала ее имя и место работы.

Боже, как она его ненавидела! Просто слов не хватало.

* * *

Послание она получила первого ноября. Бумага оказалась плотная, дорогая, хорошей фактуры, да и конверт был глянцевый с твердыми краями. В общем, полиграфия, стоящая не меньше книжки.

Кэролин прочла одну-единственную фразу – «Я могу тебе помочь».

Ниже, тем же четким почерком был выведен адрес. Южный район города. Ни контактного телефона, ни е-мейла.

С минуту Кэролин пристально рассматривала карточку, после чего порвала и выбросила в корзину. Чего ей только после суда не присылали – прямо свихнуться можно! По закону ее персональные данные были конфиденциальны, но у нее иногда складывалось ощущение, будто каждая шавка на улице знает ее имя. Получала она и печатные цитаты из Библии, в основном порицающие безнравственность добрачного секса, со смутными аллюзиями, что она получила по заслугам. Справедливости ради скажем, что они были кардинально лучше открытых заявлений, где намек, что она получила по заслугам, сопровождался еще и площадной бранью. Были и несколько писем поддержки, как правило, от женщин, побывавших в аналогичной ситуации, с предложением встретиться и поболтать, если есть желание. Подобные послания Кэролин тоже рвала и швыряла в корзину вместе с остальной корреспонденцией.

О той дорогой карточке она не вспоминала ни когда ела мюсли, ни за вечерним приемом снотворного, после которого впала в желанное забытье.

* * *

Спустя неделю по почте пришла вторая карточка, идентичная первой. Она тоже полетела в корзину, хотя просмотр теперь был более длительным, да и Кэтлин порвала ее менее охотно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9