Джон Коннолли.

Музыка ночи



скачать книгу бесплатно

Мистер Бергер широко распахнул дверь, жестом приглашая гостью войти.

– Милости прошу, – вымолвил он. – А я скажу вам нечто забавное: у меня ощущение, что я вас давно ждал…

Кровь агнца

Она покосилась на мужа, который только что поставил чайную кружку на обеденный стол. Она битый час доводила стол до глянцевитого блеска, а благоверный даже не удосужился подложить под посудину кружочек-подставку – и как тут не прийти в отчаяние? Иногда в голову невольно закрадывался вопрос: а может, он умом тронулся?

– Боже ты мой, что ты, вообще, делаешь? – простонала она.

– Я? Чай пью. Имеет право человек выпить в своем доме кружку чая, не спрашивая на это соизволения?

Она рывком схватила предмет своего негодования и сердито переставила его на каминную полку.

– И зачем я только стол драила? А ты его пачкаешь!

Присев на корточки, она зорко, с прищуром посмотрела на гладкую поверхность.

– Точно, – произнесла она, как вердикт. – Пятно отсюда видно. Можешь сам полюбоваться.

Она метнулась на кухню, достала из-под раковины губку и вновь принялась за работу.

Ее супруг обиженно сунул руки в карманы. Посередине комнаты, перед телевизором, до сих пор стояла гладильная доска. Сейчас она напоминала катафалк вроде того, на который похоронщики Клэнси водружают на панихиде гроб. Недавно жена заставила его купить новую рубашку, хотя и старые были вполне приличные. Затем она настояла на глажке, чтобы на ткани не было ни единой морщинки, несмотря на его заверения, что будет надевать поверх них пиджак или кардиган. Сам Господь не разберет, есть на них морщинки или нет!..

Пить чай почему-то расхотелось. А сейчас в комнате будет вонять полиролью.

Ему уже казалось, что их дом насквозь пропах мылом и отбеливателем. Сколько же это длится – возможно, несколько недель, а может, и несколько месяцев… или лет? Жена всегда была ревнительницей чистоты, но возвела все это в настоящий культ.

Он боялся лишний раз ступить на половицы, хотя и был в шлепанцах. Если честно, закрадывалось подозрение, что их жилище смотрится неопрятно просто потому, что в нем находится именно он.

– Все нормально, – примирительно сказал он.

– Вовсе нет, – огрызнулась она. – Я ничего нормального не вижу. Ни-че-го.

И она разрыдалась. Он вытащил руки из карманов и неуклюже, с грубоватой ласковостью принялся похлопывать ее по спине, будто она подавилась кусочком яблока. Получалось это неважно. Он преданно любил ее, правда, избегал и страстных объятий, и романтических поцелуев, а как быть, когда по щекам жены катятся слезы, он не знал.

Плакала она редко, хотя и чаще, чем, на его вкус, следовало бы.

– Ладно тебе, – неловко увещевал он. – Перестань. Незачем беспокоиться.

И она понимала, что он, в принципе, прав. Но расстроилась она не из-за стола. Причина заключалась в ином. Она не знала, как быть и что делать. Завтра они будут здесь, а более важных персон она у себя в доме никогда не принимала – она не думала, что такое может случиться.

Отец Делани – еще куда ни шло, хотя и тоже неясно, но эти, остальные… Господи Иисусе, это все равно что принимать у себя с визитом Папу Римского!

Где-то в глубине фартука она нашла скомканную салфетку и вытерла ею глаза и нос.

– Ты погляди сюда, – выдавила она, прерывисто схлебывая воздух и горестно качая головой. – Мне вообще стыдно пускать сюда людей. Они увидят, какой здесь хаос.

Теперь нахохлился уже он. Он трудился как вол, чтобы приобрести этот дом, и будет вкалывать еще несколько лет. Они живут, конечно, не во дворце, но домишко принадлежит им, и ему не придется за него краснеть – в отличие от жены и дочери, стирающих ладони до кровавых мозолей.

Мысль о девочке наверху была подобна удару под дых.

– Не говори так, – выдохнул он. – Они увидят, что никогда еще не переступали порог более чистого и красивого жилища. Они сразу поймут, что люди здесь любят друг друга.

Она встала и погладила мужа по плечу, чувствуя его силу и жар. Видит Бог, она любила его, глупого, при всей его нескладности.

– Ты прав, – вымолвила она, – но я…

И она оборвала себя на полуслове.

– Да, – кивнул он, и этого было достаточно.

Однако своей руки она не убирала, впитывая силу своего мужа (надо сказать, он так же поступал и с ней, черпая силу из своей жены, хотя в том не сознавался, иначе бы она упала замертво).

– А если они подумают, что с ней что-то не так? – спросила она. – И ее увезут?

– Нет! – нахмурился он. – К тому же с ней нет ничего такого. Просто она не такая, как все. Особенная. У нее – дар Божий.

– Ох, лучше бы Он наделил даром кого-нибудь другого. Пусть бы оставил ее в покое, чтобы она была нормальной девочкой. Может, они как духовные лица смогут помочь от него избавиться. Возьмут и вознесут молитву, а он изыдет туда, откуда взялся.

– Мне кажется, ты говоришь об экзорцизме, а она в нем не нуждается.

– Ты уверен?

Сейчас он был вынужден взять ее за руку. Мелкая ладошка жены буквально утонула в его мясистой ладони – если сжать, то ей станет больно.

– Не говори так, – с нежной грозностью сказал он ей. – Ты меня слышишь?

Она покорно кивнула. Снова потекли слезы. Господи Боже, ну просто как из крана. И опять они вдвоем поминают имя Божье всуе – она вслух, он про себя, – в то время как к ним держат путь особы из Ватикана. Впрочем, не то чтобы кто-нибудь это почувствовал. Не радар же у священников в головах, чтобы ощутить каждое нарушение церковных заповедей. Хотя отец Делани вполне может представлять исключение: иной раз ест тебя взглядом прямо-таки до самого нутра и знает каждый голос, что доносится из темноты исповедальни. Потому, наверное, люди и пытаются свои грешки утаивать. Исключение составляет Рождество, когда тянет облегчить душу. Но и тогда те, кто поумней, самые скверные свои деяния прячут за расхожим «в этих и всех других моих грехах я искренне раскаиваюсь». Получается, что и на исповедь сходил, и пастыря оставил довольным, хотя кое-какие грешки вроде лжи, сквернословия или похотливых мыслей утаил, не выставил напоказ.

Он поглядел на часы над камином. Начало десятого. Дочь ушла спать пораньше, сказав, что ей надо отдохнуть и приготовиться к грядущему дню. Вид у нее был вполне спокойный, правда, за ужином сидела притихшая и ела без аппетита. Он спросил, все ли в порядке, а она кивнула, хотя глаза ее были сумрачными и тоскливыми. Впрочем, с ней нередко такое бывает, с той самой поры, как в ней стал проявляться тот самый дар. Не дай бог кому-либо в этом признаться, но втайне он считал, что жена, возможно, и права: может, было бы лучше, если бы Господь наделил тем благодеянием кого-нибудь другого, – иные дары бывают хуже проклятия.

По крыше частым дробным перестуком застучал дождь, звеня по крыше так, будто монеты звонко сыпались в жестяную кружку. Слава богу, что у них есть крыша над головой. В такую непогоду хозяин собаку на улицу не выгонит.

– У тебя чай стынет, – заметила жена.

– Не знаю, зачем его заварил.

– Я тоже об этом подумала. Ты обычно так поздно не чаевничаешь.

– Хотелось чем-то руки занять, – признался он.

Она обвила мужа за талию и, прильнув к нему, вдохнула его запах. Ее макушка касалась его груди, так что он был выше ее на целый фут. Несмотря на недавние события, она почувствовала, как внутри нее расходится трепетное тепло. Хорошо бы подняться в спальню, укрыться под его весом и забыть о треволнениях, пока он делает свое неистовое мужское дело.

– По-моему, я знаю, чем можно занять тебя в их отсутствие, – лукаво произнесла она, подмечая тревожность на его лице.

– Господи Иисусе, а ведь священники вот-вот нагрянут к нам на порог!

– Не поминай имя Божье всуе, – ластясь к нему, пробормотала она.

– Ты сама упоминала его пять минут назад.

– Я? Ничего подобного!

– А вот и да, – сказал он с улыбкой. – Ты ужас, а не женщина.

И вдруг раздался стук в дверь.

* * *

Трое мужчин на крыльце успели промокнуть еще на дорожке, ведущей к дому. Их волосы (во всяком случае, у тех, у кого они были, поскольку один оказался лыс, как колено, а у другого волосатость держалась, если так можно выразиться, на честном слове) лепились ко лбу и темени, а одежда вытянулась от влаги.

Двое стояли в наглухо застегнутых пиджаках. Третий, с окладистой рыжей бородой, был в старом джемпере, над которым выпрастывался воротник черной же рубашки с расстегнутой верхней пуговицей. Вообще, и лицом, и сложением он больше напоминал лесоруба.

«Обветренный» – такое словцо было как раз про него.

– Мистер Лэйси? – спросил бородач, и Лэйси кивнул.

На секунду он остолбенел.

И зачем только рубашку покупал, промелькнула у него шальная мысль.

– Да, – опомнившись, сказал он вслух. – А вы, стало быть…

Он не докончил фразу. В смысле, кто еще это мог быть?

– Я отец Манус, – представился бородач. – А вот мои коллеги, отец Фаралдо и отец Оскуро.

Два других священника поочередно склонили головы в такт представлению. Из всей троицы Фаралдо оказался самым старшим, а Оскуро – младшим. На затылке у него была то ли тонзура, то ли проплешина размером с блюдце. Его неулыбчивый вид вызывал недоумение. Вдобавок у него были глаза человека, мало чему доверяющего и еще меньше во что-либо верующего.

Путь наверх в иерархии священничества, похоже, дался ему нелегко.

– Мы ждали вас к утру, – растерянно сказал Лэйси. – Нас отец Делани предупредил.

Рядом с ним, возбужденно заламывая руки, топталась жена. Фартук она успела скинуть. Он почувствовал, что она находится на грани истерики… или чего похуже.

Как там, низкопоклонство? Раболепство? Вероятно. Лэйси захотелось отвести ее в сторонку и велеть успокоиться. Это же люди, а не небожители.

– Можно нам пройти в дом? – спросил отец Манус, на которого хлестала струя воды – та лилась прямо с щербатого карниза.

Надо будет попозже влезть по стремянке и глянуть, почему оттуда так хлещет.

Жена уже завладела ситуацией, оттерев мужа нажимом бедра и заставив его распахнуть дверь.

– Конечно, – угодливо заворковала она. – Милости просим, очень вам рады. Мало ли который час! Добро пожаловать в наш дом. Не желаете ли чаю или перекусить с дороги? Дорога наверняка вам утомила.

Они гуськом втянулись в холл и тщательно вытерли ноги о коврик. Лэйси выглянул в темноту, но доставившей их машины не заметил. Возможно, автомобиль припаркован где-нибудь на обочине. Хотя они что, приехали сами? Наверное, нет: учитывая важность сана, епархия позаботилась послать кого-то в аэропорт. А может, они сели в Дублине и оттуда отправились своим ходом? Хотя это долгий путь по старому шоссе и, не зная дороги, там можно легко заблудиться. Надо на всякий случай спросить, а то вдруг на улице остался кто-нибудь нуждающийся для согрева в кружке чая, а заодно и в сэндвиче.

– Вы добирались сами, святые отцы? – поинтересовался он.

– Нет, в аэропорту нас встретил шофер, – ответил отец Манус.

– И нас он отыскал без проблем?

– Разумеется.

Его акцент был трудноразличим. Вроде бы немножко ирландский – Корк или южный Керри, – но без шероховатости, с неизъяснимой гладкостью.

– Вот и отлично, – сказал Лэйси. – А вашему шоферу что-нибудь нужно?

– Вряд ли. Он привык заботиться о себе сам.

В расчете углядеть их машину Лэйси уставился в темень, но опять ничего не увидел и запер дверь. Его жена зазывала священников в подходящую комнату, но отец Манус настоял, что прекрасно чувствует себя на кухне.

– Мы смолоду обитали вокруг кухонного стола, – пояснил он. – Когда у нас в гостиной бывали посетители, я даже не знал, куда мне приcесть.

Лэйси проскользнул вперед, чтобы убрать гладильную доску из гостиной (вдруг гости остановят на ней свой выбор), а когда вернулся на кухню, жена уже кипятила чайник, расставляла на столе тарелки и резала сготовленный загодя фруктовый пирог. Гости сняли пиджаки, и Лэйси повесил их в сушилку. Они немного побеседовали об их пути из Рима. Говорил в основном Манус, двое его спутников молчали, если не считать благодарности Фаралдо хозяйке за чай с сахаром и молоком. Акцент у него был густой, ярко выраженный, а сам он улыбался. Ломтики пирога он уписывал, предварительно еще и намазывая их толстым слоем масла. Оскуро, напротив, изъяснялся жестами: пожатиями плеч, кивками и прочими движениями. Пирог он пожевывал вроде бы из вежливости – Лэйси сообразил, что к выпечке он, в общем-то, равнодушен. Лэйси уже вырисовался примерный портрет, как будет вести себя эта троица. Манус – эдакий свойский парень, обходительный, но сдержанный. Фаралдо умеренно-доброжелательный тихоня, кладезь знания; Оскуро холодный и бесстрастный скептик, более всего созвучный Фоме Неверующему, который не погнушается пытливо ощупать рану Христа, невзирая на боль, которую может вызвать у Спасителя такой поступок.

– Я, пожалуй, позвоню отцу Делани. Дам ему знать, что вы успешно добрались, – зашевелился Лэйси, но Манус упредительно выставил ладонь.

– Не надо себя утруждать, – заявил он.

– Он будет очень недоволен, – возразил Лэйси.

Приход был вотчиной отца Делани, который бы не потерпел, если б его оставили в неведении. Еще бы – ведь сюда приехали особы из Ватикана!

У отца Делани был суровый нрав. Прихожане это знали.

– В нужное время я объясню ему свои резоны. Не присядете ли вы с нами, мистер Лэйси?

Лэйси подчинился. Жена поставила перед ним дымящуюся кружку. Холодный чай остался остывать на каминной полке. При таком темпе весь их дом скоро будет заставлен кружками.

– Где ваша дочь? – осведомился Манус.

– Спит наверху, святой отец, – ответила миссис Лэйси. – Хотя я уверена, сейчас она наверняка проснулась. Если позволите, я приведу ее сюда.

Признаться, ее сильно обескуражило, что Анджела до сих пор не появилась. Суету, связанную с прибытием гостей, она должна была слышать. Вероятно, она схоронилась в своей комнате и слушала их разговоры. Звуки по дому гуляли свободно, и кто ведает, чего за годы успела понаслушаться в этих стенах их дочь, случайно или нарочно.

Именно поэтому ее родители научились заниматься любовью в тишине.

– Спасибо, не нужно, – произнес вдруг молчун Оскуро. – Думаю, мы захотим видеть ее позже, через минуту-другую.

Лэйси изумился тому, что у молодого священника развязался язык. Голос его был и не лишен приятности, но в нем чувствовался столь же яркий акцент, что и у Фаралдо. Что за национальность, непонятно. Оскуро – фамилия итальянская или испанская?

– Мы прибыли рано, руководствуясь опытом, – вымолвил Манус.

– Извините? – вырвалось у Лэйси.

Манус сделал глоток. Капельки чая бусинками застряли в его бороде, и он, не замечая, машинально смахнул их рукой.

Сказывается опыт, решил Лэйси, никогда не отращивавший бороды, – он всегда остерегался, не начнет ли в ней что-нибудь застревать.

– Конечно, ко всем подобным случаям мы должны подходить с большой осторожностью, – произнес Манус. – Мы должны быть открыты и чудесам, и деяниям десницы Божией, но остерегаться обмана. Я не хочу понапрасну сомневаться в вашей честности и искренности вашей дочери, но в прошлом у нас, к сожалению, бывали случаи.

– Случаи? – переспросила миссис Лэйси, опередив мужа.

– Несчастные, – ответил Оскуро. – Очень плохие.

Манус неуютно поерзал на стуле. Разумеется, он бы предпочел, чтобы Оскуро не брал быка за рога, но слово, как известно, не воробей. Стало быть, «несчастные, и очень плохие».

– Продолжайте, – попросил Лэйси. – Лучше, если вы будете с нами откровенны.

Манус развел руками.

– В прошлом году нас послали в Падую… – начал он.

– Падуя находится в Италии, – пояснил Оскуро.

– Я знаю, – резковато сказал Лэйси.

Вот черт (ой, прости Господи)! Все выходило каверзней, чем думалось изначально, но ему безумно не хотелось, чтобы троица святош сочла его за невежду. Не хватало еще, чтобы над тобой глумились в твоем же собственном доме.

– Прошу прощения, – сказал Оскуро, но по тону выходило скорей наоборот.

– Итак, – продолжил Магнус, глянув на своего спутника с выражением: «Ради любви Всевышнего, ты можешь проявить хоть толику благоразумия?», – мы отправились в Падую, поскольку у некоего ребенка, маленькой девочки, стали проявляться признаки стигматов.

– Крестные раны Господа нашего, – выпалила миссис Лэйси во избежание дальнейших конфузов, а также для того, чтобы показать: она – тоже не идиотка и прекрасно знает, где находится Падуя (надо отметить, что со святым Антонием Падуанским она была, образно говоря, на короткой ноге).

Насчет Антония она могла указать даже точное место в Житиях, потому что еще в школе написала полдюжины эссе, посвященных святому. Кроме того, имея привычку терять вещи, она всегда сулилась дать ему шиллинг, если он отыщет пропажу. Можно подумать, святой Антоний только тем и должен заниматься, что рыться под матрасами и в половиках.

– Именно, – подтвердил Манус. – Стигматы у нее открывались на руках и ногах. Они сочились кровью по воскресеньям, церковным праздникам и всякий раз, когда девочка получала причастие. Говорилось также, что они источают благоухание – Аромат Благочестия, как оно иногда именуется. Молва дошла до нас, и мы отправились ее проверить.

– Хотя у нас имелись подозрения, – вставил Оскуро. – Из-за характера тех ран.

– Но почему? – озадаченно спросил Лэйси.

– Раны, сквозные, появлялись у нее на ладонях и ступнях, – ответил Манус, – точно так же они изображаются на церковных распятиях. Однако в распятиях у римлян гвозди вгонялись не в ладони, а в запястья, поскольку ладони не выдерживали вес тела и их можно было высвободить. Ноги тоже свисали не так, как изображается в церкви. На римских распятиях они полусогнуты и располагаются наискось, – и он неловко изобразил на стуле позу, похожую на преклонение колен вполоборота, – а гвозди римляне вколачивали ближе к лодыжкам.

– А почему у нее кровь шла из ладоней? – пролепетала Лэйси.

– Потому что представление о распятии ее родители брали из того, что видели в церкви и на евангельских картинках, и именно эти места они своему ребенку и пронзили.

– Они что, ее пронзали? – воскликнула миссис Лэйси. – Родные отец и мать?

– Кухонным ножом, – ответил Оскуро, – а затем отверткой расширили порезы. Все сделала мать.

– Девочка была глухонемая, – пояснил Манус. – Рассказать она ни о чем не могла, в том числе из страха перед матерью. А отец оказался слабым человеком и закрывал глаза на то, что творилось дома.

– А благоухание ран? – напомнила миссис Лэйси.

– В них вливали дешевые духи, – ответил Манус. – Боль, вероятно, была адской.

– Но… зачем они истязали ребенка? – недоумевала миссис Лэйси.

– Люди они были бедные, а прихожане подносили им еду и деньги, желая заручиться заступничеством маленькой мученицы в делах, связанных со здоровьем, хозяйством и сватовством, – ответил Манус. – Помимо прочего, мать оказалась весьма честолюбива. Она хотела прославиться, а стигматы дочери как раз обеспечивали ей желанное положение среди горожан.

Супруги Лэйси переглянулись. Их Анджеле если когда и доставался шлепок или угол, то в исключительно редких случаях – и то, когда дочка в силу характера становилась несносна. Кстати, потом супруги неизменно каялись. А уж чтобы истязать свою кровиночку – об этом не могло быть и речи.

– В Падую мы прибыли за сутки до назначенной даты визита, – поведал Оскуро, – и помешали родителям подступиться к своей дочери. Мы хотели пообщаться с девочкой наедине. Отец Фаралдо осмотрел раны и понял, что они воспалились, а истинные стигматы никогда не гноятся. Он же обнаружил следы проникновения в плоть девочки посторонних предметов. Наконец, из Вигонцы нам привели женщину, владеющую языком жестов, и через нее мы смогли вызнать правду и установить факт подлога. Матери запретили мучить ребенка – иначе ее ожидал арест и тюрьма.

– Бедняжка, – пробормотала миссис Лэйси. – Надеюсь, вы не считаете, что мы можем истязать свою дочку?

– Полагаю, вам можно верить, – ласково произнес отец Манус.

Лэйси насупился. А не скрытничает ли отец Манус? Не говорил ли он точно так же родителям той малышки в Падуе, глядя на них и глумливо думая: «Знаю я, на что вы способны». Лэйси тайком прошелся взглядом по Оскуро. За столом сидел человек, однозначно высматривающий в простых смертных самое худшее. Проблема с такими типами заключается в том, что они прямо-таки жаждут, чтобы все дурное вылезло из людей наружу. Похоже, они не сомневаются в том, что ярая неприязнь к грехопадениям раздувает из искры скверны священное пламя.

– Но у Анджелы признаков стигматов нет, – уточнил Манус. – А вблизи нее кровоточат статуи. Верно?

Разговор постепенно подходил к сути. Миссис Лэйси повернулась к мужу, набожно потупив взор в согласии, и мысленно передала ему бразды правления. И Лэйси стал подробно излагать историю их дочери. Он сказал, что когда Анджеле исполнилось двенадцать, у статуи Пресвятой Девы в церкви Святой Бернадетты из очей вдруг потекли слезы как раз в тот момент, когда Анджела после причастия проходила мимо. Вначале прихожане стали сплетничать о том, что это была какая-то уловка, хотя потом выяснилось, что здесь не было даже намека на обман.

Люди недоумевали и боялись, и лишь когда отец Делани сел вблизи статуи, дав викарию осуществлять причастие в одиночку, а сам пристальным взглядом отслеживал всех прихожан, то нить вывела их к Анджеле.

А затем, на обряде ее конфирмации, у распятого над алтарем Христа закровоточили раны, а из шрама в боку брызнули кровь и вода, обдав соседнюю стену. Пятно там так и осталось, и свести его вообще не удалось. Впрочем, отец Делани и не усердствовал: человек он был хоть и сложный, но истово верующий, а если и испытывал по отношению к Анджеле какие-то сомнения, то теперь они окончательно рассеялись. Потому-то три духовных лица из Ватикана и сидели у них на кухне.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9