Джон Кин.

Демократия и декаданс медиа



скачать книгу бесплатно

Но что, собственно, следует из этого призыва к новым «диким» идеям? По самому скромному расчету, он означает то, что нужно отказаться от догм, клише и пустых формул, в том числе (если взять несколько напрашивающихся примеров) от набившего оскомину выбора между наивной и простодушной «киберутопической» верой в освободительную сущность сетевой коммуникации и столь же приевшимся прямо противоположным мнением о том, что коммуникационное изобилие является инструментом подавления, что все техники и инструменты коммуникации, включая Интернет, могут использоваться как в благих целях, так и в дурных, и что все зависит от контекста, в котором они применяются[29]29
  Morozov E. The Net Delusion: The Dark Side of Internet Freedom. N.Y.: PublicAffairs, 2011 (рус. пер.: Морозов Е. Интернет как иллюзия. Обратная сторона сети. М.: АСТ, 2014).


[Закрыть]
.

Что касается метода, новые «дикие» точки зрения, конечно, требуют с подозрением относиться к неологизмам, которые толкают к фальстарту. В данном случае примером может быть слово «киберпространство». Этот термин, являющийся плодом тех времен, когда компьютерные цифровые сети еще не успели в достаточной мере проникнуть в повседневную жизнь и в формальные институты, в этой книге не считается серьезным и не используется, поскольку он передает ложное ощущение, будто то, что происходит внутри и посредством Интернета, в каком-то смысле «ненастоящее» или же «настоящее» в каком-то ином смысле, раз осуществляется в мире, подчиняющемся не тем принципам, которыми управляется физический мир. Разговоры о киберпространстве ведут к существенной недооценке роста передовых медийных технологий, которые ныне определяют жизни людей. К примерам можно отнести сенсоры и микрокомпьютеры, которые встроены в самые разные объекты – кухонное оборудование, камеры наблюдения, автомобили, мобильные телефоны со специальными приложениями, умные очки, позволяющие владельцу прикосновением к оправе, легким кивком головы или же словесной командой делать фотографии, записывать и отправлять видеоролики, осуществлять поиск в Интернете, считывать срочные новости или маршрут движения, – и все это одним легким движением пальца. К числу других примеров относятся портативные беспроводные гаджеты, известные как «социометры», присоединяемые к человеческому телу или вшиваемые в одежду для измерения и анализа картины коммуникации людей (таково, скажем, идентификационное устройство под названием HyGenius, используемое в туалетах больниц и ресторанов для проверки того, насколько хорошо сотрудники моют руки). Существует также полностью подключенные к сети «умные» города, такие как корейский Сонгду (Songdu) или португальский PlanIT Valley, где «умные» устройства постоянно закачивают данные в «умные сети», которые оценивают и регулируют потоки людей, транспорта и потребляемой энергии[30]30
  Все эти различные тренды обсуждаются в работах: New Nomads: An Exploration of Wearable Electronics by Philips / Stefano Marzano et al.

(eds). Rotterdam: 010 Publishers, 2001; Pentland A. Honest Signals: How They Shape Our World. Cambridge, MA: The MIT Press, 2008. Поразительный экспериментальный подход, использующий кадры машинного зрения, чтобы показать, как электронные сенсоры и роботы видят мир, см.: <http://vimeo.com/36239715>.


[Закрыть]. На фоне подобных трендов старомодные разговоры о киберпространстве сводятся исключительно к этому – старомодности. Они всегда сопрягаются с неверными вопросами вроде «какое действие Интернет оказывает на демократическую политику», тогда как приоритетом, скорее, является понимание двух вещей: институционального мира, из которого изначально возникли цифровые коммуникационные сети и инструменты; и того, как они впоследствии закрепились в ряде иных институтов и к какой новой властной динамике и последствиям в сфере власти привели связанные с ними революционные техники и инструменты, действующие в этом мире.

Дикие идеи говорят о том, что нам нужно нечто большее – надо поставить под вопрос устаревшие клише и освободиться от них, в том числе от всех описаний средств коммуникации как «четвертого сословия», что является неверной метафорой, возникшей благодаря Эдмунду Берку, а также памфлетам и газетным битвам времен Французской революции. Современные теории средств коммуникации, предполагающие, будто эта метафора по-прежнему работает, например, исследования идеальных функций «систем медиа» как «посредников», независимых «составителей повестки» как «четвертой власти» или даже «чет вертого сословия», выглядят совершенно неубедительно[31]31
  Arendt H. Lying in Politics: Reflections on the Pentagon Papers // Arendt H. Crises of the Republic. N.Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1972. P. 45; Dutton W.H. The Fifth Estate Emerging through the Network of Networks // Prometheus. 2009. Vol. 27. № 1. P. 1–15.


[Закрыть]
. Передаваемое ими ощущение политической географии медиа совершенно ошибочно. Коммуникационное изобилие сти рает границы между «медиа» и другими институтами. Все сферы жизни, начиная с наиболее интимных сред повседневности и заканчивая широкомасштабными глобальными организациями, действуют в крайне медиатизированных условиях, в которых значение сообщений постоянно меняется и часто расходится с намерениями их создателей[32]32
  Thompson J. The Media and Modernity: A Social Theory of the Media. Cambridge: Polity Press, 1995. P. 34–41.


[Закрыть]
. Это не означает, что надо потворствовать современным разговорам о «медиа вообще», которые слишком абстрактны и бессвязны; в области медиа, конечно, важно все, но не все легко соединяется со всем, а сложные способы распределения этого всего не всегда удается легко выяснить.


Сложная динамика современных форм связи – это весомая причина для наведения мостов между обособленными дисциплинами: политическими науками, исследованиями коммуникаций и другими академическими областями. Также она объясняет, почему необходимо анализировать одновременно демократию и медиа, используя новые методы и в какой-то мере отказываясь от избитых понятий и точек зрения, которые мы унаследовали из эпохи печатной культуры, радио, телевидения и голливудского кино. Ниже, например, мы показываем, почему разговоры об «информированном гражданине» стали бесполезным клише. Ангажированные граждане, чьи головы забиты неограниченным количеством «информации» о «реальности», на вершине которой стоят они сами, – вот в высшей степени неправдоподобный и, по сути, антидемократический идеал, который восходит к концу XIX в. Этот элитистский идеал «информированного гражданина» первоначально продвигали сторонники ограничения избирательного права образовательным цензом, а также группы интересов, отвергавшие партийную политику, завязанную на превратности и несправедливости повседневной социальной жизни. И сегодня он остается интеллектуалистским идеалом, неподходящим для эпохи коммуникационного изобилия, которая нуждается в «сознательных гражданах», знающих, что они знают не все, – по крайней мере это мы доказываем в данной книге. Эта эпоха заставляет нас отбросить некогда модные, особенно среди интеллектуалов, представления, например, о том, что закат печатной культуры и приход электронных медиа были полной катастрофой; предрассудки, утверждающие, что любое телевидение – детское, а хороша в нем лишь его мимолетность; что телевизоры – это машины сновидений, которые окончательно отрезают граждан от того, что действительно происходит в мире[33]33
  Bourdieu P. On Television. N.Y.: The New Press, 1996 (рус. пер.: Бурдьё П. О телевидении и журналистике. М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», Институт экспериментальной социологии, 2002).


[Закрыть]
; что средства массовой информации во главе с телевидением превращают «публику» в апатичную массу, «черную дыру, в которой политические усилия политиков, активистов, медиа и школ исчезают практически бесследно»[34]34
  Edelman M. Constructing the Political Spectacle. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 1988. P. 8.


[Закрыть]
. В этой книге ставятся под вопрос подобные посылки, неявно опирающиеся на более старый и более общий предрассудок, согласно которому «современные» системы широкого вещания взращивают безвольных людей, живущих на ежедневных дозах вымысла. Сегодня (как, возможно, и ранее) было бы не совсем верно говорить, уподобляясь знаменитому американскому философу Джону Дьюи, что мы «живем, подвергаясь величайшему натиску массового внушения, когда-либо испытываемого человечеством». Искусство создания общественного мнения, манипулирования им и контроля над ним посредством медиа все еще ставит серьезные проблемы перед демократией. Однако предостережения, высказанные в первые годы широкого вещания, т. е. в 1920?е и 1930?е годы, должны быть полностью переосмыслены. Более невозможно однозначно соглашаться с Эдвардом Бернейсом, крестным отцом пропаганды, который говорил, что «пропаганда становится инструментом невидимого правительства», что «пропаганда для демократии является тем же, чем насилие – для диктатуры», а если «народ» хочет быть «свободным от железных цепей» и во имя демократии слепо отказывается от «любви, почитания и покорности» правителям, тогда этот народ должен согласиться с «серебряными цепями», произведенными организованными механизмами соблазна и пропаганды, т. е. с тем, что Адорно и Хоркхаймер позже назвали «культурной индустрией»[35]35
  Dewey J. The United States, Incorporated // Dewey J. The Later Works, 1925–1953. Vol. 5. Carbondale, IL: Southern Illinois University Press, 2008. P. 61; Bernays E.L. Propaganda. N.Y., 1928. P. 48 (рус. пер.: Бернейс Э. Пропаганда. М.: Hippo Publishing, 2010. С. 14); Laswell H.D. Propaganda Technique in the World War. L., 1927. P. 227; Ellul J. Propaganda: The Formation of Men’s Attitudes. N.Y.: Vintage Books, 1965. Эллюль в этой работе утверждает: «Правительственная пропаганда внушает, что общественное мнение требует того или иного решения; она провоцирует волю народа, который сам по себе ничего не сказал бы. Но как только эта воля выявлена, оформлена и кристаллизована в одной точке, она становится волей народа; и хотя правительство на самом деле действует по собственному почину, оно создает впечатление, будто подчиняется общественному мнению, первоначально сформировав само это общественное мнение. Все дело в том, чтобы заставить массы требовать от правительства то, что оно уже и так решило сделать» (p. 132); см. также: Adorno T., Horkheimer M. The Culture Industry: Enlightenment as Mass Deception // Adorno T., Horkheimer M. Dialectic of Enlightenment. N.Y.: Herder and Herder, 1972 (рус. пер.: Адорно Т., Хоркхаймер М. Культуриндустрия: Просвещение как обман масс // Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика Просвещения. М. – СПб.: Медиум, Ювента, 1997). Бертран Рассел резюмировал это старое представление о пропаганде следующим образом: «Сегодня распространять ложные сведения намного проще, чем раньше, а из-за демократии распространение ложных сведений сегодня власть имущим важнее, чем в прежние времена. Отсюда и рост числа выпускаемых газет» (Russell B. China’s Entanglements // Russell B. Uncertain Paths to Freedom: Russia and China, 1919–22. L.; N.Y.: Routledge, [1922] 2000. P. 360).


[Закрыть]
.

Вот в чем вся соль: точно так же, как в XVI в. производство печатных книг и усилия, необходимые для чтения кодексных изданий, потребовали фундаментального сдвига общей установки, сегодня в постепенно формирующемся мире коммуникационного изобилия нужно сделать совершенно новое умственное усилие, чтобы осмыслить то, как демократии в различных регионах мира оформляются и перекраиваются новыми инструментами и риторикой коммуникации – и почему само наше понимание демократии тоже должно измениться.

Но как нам действовать? Какими представляются ключевые тренды, которые нам нужно отметить, истолковать, учесть в наших размышлениях о демократии в эпоху коммуникационного изобилия? Наиболее важными являются несколько трендов. Они требуют самого тщательного анализа, поддерживаемого четким ощущением его историчности.

Демократизация информации

Начнем с наиболее очевидного политического следствия коммуникационного изобилия – демократизации информации. Благодаря недорогим и простым методам цифрового воспроизведения мы теперь живем во времена новых информационных банков и, как говорили раньше, распространения информации, внезапного и довольно заметного расширения доступа к опубликованным материалам, которые ранее были либо вообще не доступны публике, либо доступны только ограниченному кругу пользователей. Этот процесс демократизации включает отмену привилегий в области информации, ранее на ограниченной основе доступной только элитам. Он осуществляется одновременно на трех пересекающихся уровнях.

С одной стороны, пользователи получают удаленный доступ к материалам, которые ранее были доступны только в определенном географическом радиусе или только пользователям, го

товым преодолевать большие расстояния и оплачивать расходы, связанные с временным проживанием, чтобы познакомиться с материалами, к которым иначе не подобраться. Демократизация в этом смысле, символами которой выступают сетевые издания газет «New York Times», «The Hindu», «El Pa?s» и «Der Spiegel», обозначает существенное снижение тирании расстояния, радикальное расширение пространственных горизонтов, невиданное увеличение охвата потребителей опубликованных материалов. На практике она подкрепляется демократизацией информации во втором смысле – значительным расширением числа потенциальных потребителей материалов: любой человек с компьютером и доступом к Интернету или любой, кто использует такие инструменты, как Kindle, Nook, iPad или устройства, которые придут им на смену, может сегодня получить доступ к различным материалам одним щелчком мыши. Сетевая поисковая машина Grooveshark или шведский торрент-трекер thepiratebay.org – это примеры демократизации в этом смысле, означающем увеличение доступности материалов, которые можно теперь получать почти задаром, на общих условиях, а не на основе привилегированных прав. Наконец, есть третий и, возможно, наиболее важный в плане последствий смысл демократизации информации, связанный с процессом сбора рассеянных и разрозненных материалов, которые ранее не были доступны, их форматирования в виде новых массивов данных, которые публично предоставляются пользователям через совершенно новые каналы. К наиболее известным примерам относятся энциклопедия Wikipedia, содержащая несколько миллионов статей; Музей истории компьютера (Computer History Museum), расположенный в калифорнийском городе Маунтин-Вью; You-Tube, пользователи которого в 2010 г. каждую минуту загружали на сайт не менее 35 часов видео; наиболее популярный сайт на фарси balatarin.com (коллективная платформа, которая позволяет зарегистрированным пользователям публиковать статьи и ранжировать их по популярности); наконец, theeuropeanlibrary. org, консорциум библиотек почти 50 стран – членов Совета Европы, к которым можно получить доступ через единую поисковую систему и которые содержат материалы примерно на 30 языках.

Имеют ли эти примеры демократизации информации более широкое историческое значение? Имеют, но не потому, что они говорят о замещении старомодного модернистского «нарратива» «базами данных» новой компьютерной эпохи, как утверждали некоторые исследователи[36]36
  «База данных и нарратив – это естественные враги. Поскольку они конкурируют за одну и ту же территорию, каждый претендует на исключительное право» (Manovich L. The Language of New Media. Cambridge, MA: The MIT Press, 2001. P. 225).


[Закрыть]
. Конечно, новые базы данных обычно не выстроены в виде доходчивого нарратива. Они не рассказывают нам историй, у которых есть начало и конец. В действительности они являются разрозненными собраниями «информации», мультимедийных материалов, упорядоченных так, что внутри собрания каждый элемент обычно имеет то же значение, что и все остальные. Однако из этого не следует, что «база данных и нарратив – это естественные враги». Как раз наоборот: именно потому, что новые источники информации не представлены в виде моральных проповедей, их проще использовать в качестве «сырья» для нарративов, выбранных публикой, которая имеет к ним доступ. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что современное применение цифровых сетей для распространения всевозможных информационных материалов среди постоянно расширяющейся аудитории способствует оживлению политики. Демократизация информации выступает в качестве силы, нацеливающейся на голодные умы, ранее стесненные неэффективной коммуникацией. Некоторые наблюдатели даже предрекают пришествие эпохи, когда граждане будут «стоять на плечах сразу у множества великанов»[37]37
  Calvin W. The Shoulders of Giants // How Is the Internet Changing the Way You Think? / J. Brockman (ed.). N.Y.: Harper Perennial, 2011. P. 66–69.


[Закрыть]
. Такие тезисы склоняют к сравнениям с Реформацией в Европе, одной из причин которой была убежденность христиан-диссидентов в том, что можно расширить доступность печатных копий Библии, что нет никаких духовных или земных оснований, по которым ее чтение должно быть ограниченно узким кругом лиц, владеющих латынью, и что умеющие читать или имеющие уши, чтобы слышать, вправе вступать в группы для чтения, дабы вкусить радости осмысления и обсуждения печатных проповедей, духовных биографий и этических наставлений для всех этапов и форм жизни[38]38
  См.: Cambers A. Godly Reading: Print, Manuscript and Puritanism in England, 1580–1720. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 2011.


[Закрыть]
. Подобные сравнения, вероятно, чрезмерны, но вряд ли можно сомневаться в том, что, если оценивать коммуникационное изобилие по таким критериям, как равенство и простота доступа к ранее закрытым материалам, оно, очевидно, открывает двери и сносит заграждения, разделяющие производителей и потребителей информации, в том числе и высокоспециализированной, так что новые жизненно важные банки информации становятся доступными намного большему числу пользователей, которые часто могут обращаться к ним удаленно, примерно в одно и то же время и по нулевой или очень низкой стоимости.

В настоящее время этот тренд особенно силен в воссоздаваемых в цифровом виде собраниях редких и труднодоступных материалов. Некоторые проекты рассчитаны на достаточно узкие группы пользователей. Например, каждый год электронная библиотека, известная как Romantic Circles, распространяет примерно 3,5 млн страниц материалов среди пользователей, проживающих более чем в 160 странах. Историки искусства могут легко получить доступ к Digital Michelangelo Project, который нацелен на предоставление исследователям высококачественных лазерных копий трехмерных работ художника. Исследователям и просто интересующимся со всего мира доступны такие коллекции, как East London Theatre Archive (содержащий несколько тысяч театральных программ), Catalogue of Digitised Medieval Manuscripts и Prehistoric Stones of Greece Project. Далее, существуют банки данных, у которых есть возможность выйти на более широкую аудиторию, поскольку они связаны с коллективными воспоминаниями. К примерам можно отнести инициативу под названием «Американская память» (American Memory), которую спонсирует Библиотека Конгресса и чья цель – сохранить в цифровом виде звукозаписи, карты, печатные документы и изображения, составляющие ту или иную часть истории США. Библиотека Гарвардского университета планирует оцифровать свою обширную коллекцию документов на украинском языке – самое большое в мире собрание подобных материалов, значительная часть которых была уничтожена или потеряна на Украине в XX в., известном своими зверствами. В числе других примеров – «Коллекция Холокоста» (Holocaust Collection), содержащая аудиоклипы, карты, тексты, фотографии и изображения артефактов; сюда же можно отнести базы данных, созданные такими гражданскими сетями, как Ассоциация за восстановление исторической памяти (Association for the Recovery of Historical Memory) в Испании. Все это показывает значение демократизации информации в борьбе с двойной политической опасностью амнезии и вымысла. Сохраняя информацию о прошлых травмах, доступные для широкой публики информационные банки поддерживают политику памяти, по сути, предоставляя право голоса той группе, которой обычно пренебрегают, а именно умершим.

Не меньше впечатляют «изначально цифровые» коллекции, которые собираются, чтобы не допустить возможной окончательной потери некоторых материалов, циркулирующих по самому Интернету. Его рождение и рост сопровождались беспорядочным размножением веб-сайтов, многие из которых были эфемерными, структурировались различными не совместимыми друг с другом метаданными и часто сопротивлялись поисковым машинам, а потому могли легко исчезнуть в разряженной атмосфере того, что некоторые еще называют киберпространством. В США, где правительственные агентства использовали электронную почту с середины 1980?х годов, имеющиеся данные указывают на то, что в следующие два десятилетия большая часть корреспонденции Белого дома была потеряна (в среднем 6 млн сообщений электронной почты порождалось ежегодно только в два срока президентства Клинтона). Исчезновение электронных данных на более низких уровнях правительства, в неправительственных организаций (НПО), например в университетах, и, говоря в целом, у частных пользователей различных частей Интернета, было еще более объемным. Прозвучал тревожный звонок, указывающий на опасность стирания воспоминаний у гражданского общества и правительства; и несмотря на нехватку денег, а также технические и юридические сложности появляется все больше планов по сохранению и спасению цифровых материалов – вместе с такими инициативами, как проект «Женские голоса: снимок» (Capturing Women’s Voices), поддерживаемый Библиотекой Артура и Элизабет Шлезингеров и представляющий собой собрание записей из самых разных блогов, которые ведут женщины[39]39
  История этого проекта представлена в работе: Darnton R. The Future of Libraries // Darnton R. The Case For Books: Past, Present, and Future. N.Y.: PublicAffairs, 2009. P. 50–3.


[Закрыть]
.

Google

Современная демократизация цифровой информации порождает ожесточенные диспуты. Предметом яростных споров становятся сложные, в том числе в политическом отношении, вопросы, связанные с авторским правом, а также с тем, законно ли и в какой именно мере коммерциализировать информацию. Рассмотрим Google Book Search – бизнес-инициативу, которая оказалась в подвешенном состоянии. Будучи самой смелой на сегодняшней день попыткой создать гигантскую сетевую биб лиотеку – намного более смелой, чем все придуманное со времен Александрийской библиотеки, – эта инициатива включала цифровое сканирование многих миллионов книг, которые должны были стать доступными для широкой публики в сети (бесплатно или же по годовой подписке на базу данных). Спорные детали будущей коммерческой мегабиблиотеки были предъявлены и подвергнуты корректировке в ходе нескольких раундов (2005–2011) судебного разбирательства, начатого группой авторов, издателей и правительств, которые настаивали на том, что законы об авторском праве будут нарушены планами Google по оцифровке книг из исследовательских биб лиотек и по отображению отрывков из этих книг в Интернете. Критики выступили против планов на рекламную прибыль и не слишком замаскированных коммерческих мотивов Google; компания, которую обвинили в монопольных практиках, нацеленных на сужение сетевого книжного рынка, была представлена врагом давно устоявшегося некоммерческого принципа библиотек, при верженных делу сохранения и распространения знаний ради пользы и радости читателей.

За этим обвинением скрывалось горькое, но вполне понятное осознание упущенной возможности, которая впервые возникла в начале 1990?х годов, а именно существовавшего в те времена потенциала для развития действительной открытой публичной библиотеки, т. е. супербиблиотеки, построенной по образцу Британской библиотеки, Библиотеки Конгресса или Национальной библиотеки Франции и финансируемой, к примеру, консорциумом правительственных агентств и сетью благотворительных организаций, приверженных принципу, выгравированному на входе в Бостонскую публичную библиотеку: «Free to All» («Свободно для всех»). Были и другие возражения против схемы Google. Некоторые критики подчеркивали то, что авторы утратят контроль над авторским правом и потеряют лицензионные выплаты, на которые у них есть полное право. Другие критиковали неспособность предложенной Google общей схемы учесть мнение библиотек, а также широкого круга читателей. Другие указывали на то, что Google за счет своей секретной системы алгоритмического ранжирования может легко нарушить право на неприкосновенность частной жизни индивидуальных читателей; также критики, помнившие о том, что примерно 80 % немых фильмов и большинство радиопрограмм исчезли навсегда, были обеспокоены тем, что все «исходно цифровые» тексты зависят от технических и программных систем, которые уязвимы перед неизбежным для них устареванием.

Эти и иные претензии оставили свой отпечаток на предложенном (в октябре 2008 г.) итоговом юридическом соглашении, в котором была воспроизведена формулировка миссии Google: «Организовывать мировую информацию и делать ее доступной и полезной всем»[40]40
  134-страничный текст предложенного соглашения и 15 юридических дополнений доступны по адресу: <http://thepublicindex.org/docs/amended_settlement/opinion.pdf>.


[Закрыть]
. Пространное соглашение по коллективному иску должно было закрепить право Google на создание и продажу доступа к цифровой базе данных, включающей многие миллионы книг, в настоящее время хранящихся в американских библиотеках, – в основном книг, более не продающихся и не защищенных авторским правом. Объем предложенного соглашения был достаточно широким. Договор по коллективному иску покрывал значительную категорию авторов и издателей в США (а также в Канаде, Великобритании и Австралии). Также он содержал оговорку о предоставлении режима наибольшего благоприятствования, которая в будущем должна была бы помешать любому конкуренту Google предлагать авторам и издателям лучшие условия. Следовательно, договор должен был быть исключительным; хотя защищенные авторским правом и имеющиеся в продаже книги были исключены, если только их авторы не решат предоставить их для сканирования, договор призван был ограничить всех американских издателей, авторов и читателей сложной четырехуровневой системой подписки. Книги, уже перешедшие в общественное достояние, например, «Богатство народов» Адама Смита, «Здравый смысл» Томаса Пейна и «Эссе по химии и физике» Антуана Лорана Лавуазье (все эти книги опубликованы в 1776 г.), были бы бесплатно доступны в сети для читателей, которые могли бы также скачивать и распечатывать для личного пользования копии таких книг, тогда как такие организации, как университеты и частные исследовательские институты, должны были бы платить «институциональную лицензию». Публичные библиотеки, которые уплатили «лицензию публичного доступа», получили бы доступ к гигантскому банку данных, который был бы безо всякой дополнительной платы доступен для читателей библиотеки с одного компьютерного терминала. Физическим лицам, выбравшим «клиентскую лицензию», предоставлялась бы возможность читать и распечатывать книги из базы данных, а также дополнительная возможность глубинного изучения и анализа книг – за счет либо простого текстового поиска, либо более сложных методов интеллектуального анализа текстов. Читателям с ограниченными возможностями должна была предоставляться особая схема доступа. Соглашение привело бы к созданию организации под названием «Регистр книжных прав» (Book Rights Registry). Его предположительная задача заключалась в представлении общих задач и интересов владельцев авторского права и в распределении полученных доходов (37 % – Google, 63 % – владельцам авторских прав). Индивидуальные читатели и организации-участники, например библиотеки, не получили бы отдельного права представлять свои интересы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26