Джилл Сантополо.

Свет, который мы потеряли



скачать книгу бесплатно

Jill Santopolo

THE LIGHT WE LOST


Copyright © 2017 by Jill Santopolo

All rights reserved

This edition published by arrangement with G. P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC


© В. Яковлева, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

Издательство Иностранка®

* * *

Городу Нью-Йорку посвящается



Пролог

Мы знаем друг друга полжизни.

Я видела на твоем лице улыбку, уверенность в себе, видела, как оно ослепительно сияет от счастья.

Я видела тебя сломленным, раненым, потерянным.

Но таким, как сейчас, вижу впервые.

Ты учил меня во всем видеть красоту. В кромешном мраке, на краю гибели ты всегда умел находить хотя бы крохотный лучик света.

Не знаю, какую красоту я найду здесь, какой свет. Но я постараюсь. Сделаю это ради тебя. Потому что знаю: ты бы тоже сделал это ради меня.

В нашей совместной жизни красоты было очень много.

Может быть, с этого и стоит начать.

Глава 1

Порой мне кажется, что предметы – это живые свидетели истории. Когда-то мне представлялось, что деревянный стол, вокруг которого мы сидели на шекспировском семинаре Крамера на последнем курсе, – ровесник самой Колумбии[1]1
  Имеется в виду Колумбийский университет. – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть]
, что он стоял в этой аудитории с 1754 года и за несколько веков до блеска истерся по краям локтями студентов – таких же, как мы. Хотя, конечно, вряд ли подобное возможно. Но что поделаешь, так мне казалось. Студенты сидели здесь и во время Войны за независимость, и во время Гражданской войны, и когда бушевали обе мировые войны, и война в Корее, и во Вьетнаме, и в Персидском заливе.

Странно, спроси ты, кто еще был в тот день с нами, не думаю, что я бы ответила. Когда-то я отчетливо видела все эти лица перед собой, как живые, но прошло тринадцать лет, и я помню только тебя и профессора Крамера. Не могу даже вспомнить, как звали Т. А., которая опоздала и вбежала в аудиторию уже после звонка. И гораздо позже, чем ты.

Крамер как раз закончил перекличку, а ты с шумом распахнул дверь. Ты улыбнулся мне, сорвал с головы кепку, разрисованную ромбиками, – на мгновение я увидела ямочки на твоих щеках – и сунул ее в задний карман. Глаза твои быстро отыскали свободное место, и ты опустился рядом со мной.

– Как ваше имя? – спросил Крамер, когда ты полез в рюкзак за тетрадкой и ручкой.

– Гейб, – ответил ты. – Габриель Сэмсон.

Крамер заглянул в лежащий перед ним список:

– Давайте сразу договоримся, мистер Сэмсон, до конца семестра – без опозданий.

Занятия начинаются ровно в девять. Но лучше приходить немного раньше.

Ты кивнул, а Крамер принялся рассуждать о характерных особенностях трагедии «Юлий Цезарь»:

– «В делах людей прилив есть и отлив / С приливом достигаем мы успеха. / Когда ж отлив наступит, лодка жизни / По отмелям несчастий волочится. Сейчас еще с приливом мы плывем. / Воспользоваться мы должны теченьем / Иль потеряем груз»[2]2
  Перевод М. Зенкевича.


[Закрыть]
. Думаю, все вы читали это. Кто ответит, что хотел сказать Брут о роке и свободной воле?

Я на всю жизнь запомнила этот отрывок, потому что не раз с того дня размышляла: случайно мы с тобой встретились на шекспировском семинаре Крамера или это нам уготовила судьба? Благодаря року или нашему свободному выбору мы с тобой были связаны все эти годы? А может, здесь сплелось и то и другое с подачи случайного стечения обстоятельств.

Когда Крамер замолчал, студенты зашелестели страницами лежащих перед ними книжек. А ты поправил пальцами шевелюру – правда, непокорные пряди тут же взлохматились снова.

– Ну, в общем-то… – бодро проговорил ты.

Все остальные последовали моему примеру и уставились на тебя.

Но до конца фразы ты так и не добрался.

В аудиторию ворвалась Т. А., имени которой я не помню.

– Простите за опоздание! – прокричала она. – В одну из башен-близнецов врезался самолет! По телику показывали, я как раз уходила из дому.

Никто не понял всей серьезности сказанного. Кажется, она сама тоже.

– Летчики перепились, что ли? – спросил Крамер.

– Не знаю, – ответила Т. А., усаживаясь за стол. – Я ждала, что там скажут, но, похоже, дикторы сами не понимают, в чем дело. Они говорили, что самолет этот… ну типа винтовой.

Случись это сейчас, новость давно бы взорвала мобильники. Они детонировали бы от потока сообщений из «Твиттера» и «Фейсбука», от новостей из «Нью-Йорк таймс». Но в то время информация разлеталась еще не столь быстро, и ничто не могло прервать нашей беседы о Шекспире. Крамер продолжил рассуждения о «Цезаре», и мы тут же забыли о новости. Конспектируя, я краем глаза следила за пальцами твоей правой руки: ты бессознательно потирал ими деревянную крышку стола. А я машинально рисовала твой большой палец с зазубренным ногтем и заусенцем. У меня где-то до сих пор валяется эта тетрадка, скорее всего в ящике с конспектами по философии и прочей гуманитарной чепухи. Наверняка она там.

Глава 2

Никогда не забуду, о чем мы говорили, когда вышли из здания философского факультета. Да, болтали о пустяках, но разговор прочно засел в памяти, как и весь этот день. Мы с тобой спускались по лестнице. Не вместе, но почти рядом. Воздух был чист, небо синее, однако все в мире переменилось. Просто мы еще не знали об этом.

А со всех сторон уже восклицали:

– Башни-близнецы рухнули!

– Занятия отменили!

– Я хочу сдать кровь. Знаешь, где сдают кровь?

Я обернулась к тебе:

– Что происходит?

– Я живу в Восточном кампусе, – сказал ты, махнув рукой в сторону общежития. – Пошли все узнаем. Тебя ведь зовут Люси, верно? А ты где живешь?

– В Хогане, – отозвалась я. – Люси, да.

– Рад познакомиться, Люси. А меня – Габриель.

Ты протянул руку. Посреди суматохи я пожала ее и снизу вверх заглянула тебе в лицо. На твоих щеках снова появились ямочки. Голубые глаза сияли. Тогда я в первый раз и подумала: «Как он прекрасен!»

Потом мы оказались в твоей комнате и вместе с твоими товарищами – Адамом, Скоттом и Джастином – стали смотреть телевизор. На экране люди бросались вниз из окон зданий, от почерневшей груды обломков к небу поднимался дым, и башни рушились одна за другой. Масштаб разрушений ошеломил нас. Мы, не отрываясь, смотрели на картинки, мелькающие на экране, и не могли понять: неужели все это происходит на самом деле? В голове не укладывалось, что подобное случилось в нашем городе, всего в каких-нибудь семи милях от нас, что гибнут люди… В моей голове – уж точно. Казалось, я смотрю фантастический фильм.

Мобильники не работали. Ты позвонил по общему телефону в Аризону маме и сказал, что с тобой все в порядке. Я тоже позвонила родителям в Коннектикут, и они потребовали, чтобы я немедленно ехала домой. Дочь их знакомых работала во Всемирном торговом центре, и от нее до сих пор не было известий. И у других знакомых близкий родственник собирался на деловой завтрак в ресторане «Окна мира»[3]3
  До 11 сентября 2001 г. располагался на 106-м и 107-м этажах в Северной башне Всемирного торгового центра.


[Закрыть]
.

– Чем дальше от Манхэттена, тем безопасней, – сказал отец. – А что, если там сибирская язва? Или еще какое биологическое оружие? Нервнопаралитический газ какой-нибудь.

Я ответила, что метро не работает. И, скорее всего, поезда тоже не ходят.

– Я за тобой приеду. Сейчас же сяду в машину и приеду.

– Да что со мной может случиться? У меня тут полно друзей. И у нас все тихо-спокойно. Я буду звонить.

Происходящее все еще казалось сном.

– А знаешь, – начал Скотт, когда я повесила трубку, – я бы на месте этих террористов сбросил на нас бомбу.

– Чокнулся? – спросил Адам.

Он ждал звонка от своего дяди, который работал в Полицейском управлении Нью-Йорка.

– Ну, если подходить к вопросу с научной точки зрения… – продолжил Скотт, но так и не закончил.

– Заткнись! – перебил его Джастин. – Я серьезно, Скотт. Нашел время философствовать.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала я, ведь я тебя еще почти не знала, а твоих друзей и подавно. – Девчонки из комнаты, наверное, уже волнуются, куда я пропала.

– А ты им позвони, – предложил ты, снова передавая мне телефон. – Скажи, что сейчас полезешь на крышу Венской общаги. Скажи, пусть приходят, если хотят.

– Куда-куда полезу?

– Со мной, не бойся.

Ты рассеянно провел пальцами по моей косичке. Движение получилось столь интимное… Так бывает, когда между двумя людьми исчезают все преграды и можно без спроса сунуть вилку в чужую тарелку. И я вдруг почувствовала, что мы с тобой крепко связаны, словно рука твоя на моей косе значит нечто большее, чем просто пять праздных, нервных пальцев.

Эту минуту я вспоминала и через много лет, когда решилась пожертвовать своими волосами и парикмахерша торжественно вручила мне уложенную в пластиковый пакет каштановую косу, которая казалась еще темнее, чем обычно. Ты был далеко, но у меня возникло чувство, будто я предала тебя, будто перерезала связующую нас с тобой нить. Но тогда, в тот день, прикоснувшись к моим волосам, ты и сам понял смысл своего жеста, и рука твоя опустилась на колено. Ты снова улыбнулся, но на этот раз глаза твои были серьезными.

– Хорошо, – пожала я плечами.

Мне казалось, что мир трещит по швам, что мы шагнули в расколотое зеркало, а за ним рухнули все стены, раскололись на куски, и ничего невозможно понять, ничто не имеет смысла, и мы совершенно беззащитны. И незачем говорить «нет».

Глава 3

Мы зашли в лифт и поехали на одиннадцатый этаж, а там, в конце коридора, ты распахнул окно.

– Один чувак на втором курсе показал мне это местечко, – сказал ты. – Потрясающий вид на Нью-Йорк, такого нигде не увидишь.

Через окно мы выбрались на крышу, и у меня перехватило дыхание. Над южной оконечностью Манхэттена поднимались густые клубы дыма. Все небо обволакивала серая пелена, город был засыпан пеплом.

– Господи, – проговорила я.

Глаза застилали слезы. Я представила себе, что еще совсем недавно там творилось. На месте высоких башен зияла пустота. Меня как током ударило.

– Там же были люди…

Ты взял меня за руку.

Мы стояли, во все глаза смотрели на последствия катастрофы, и по нашим щекам стекали слезы; как долго это продолжалось, не знаю. На крыше с нами, наверное, были и другие люди, но я не могу вспомнить, кто именно. Помню только тебя. И еще дым. Он словно прожигал меня насквозь.

– И что же теперь? – наконец прошептала я, понимая всю грандиозность катастрофы. – Что будет дальше?

Ты посмотрел на меня, и наши глаза, все еще мокрые от слез, не могли оторваться друг от друга, они словно притягивались некоей магнетической силой. В такие минуты напрочь забываешь обо всем, что тебя окружает. Твоя рука обняла мою талию, я приподнялась на цыпочки и потянулась к твоим раскрытым губам. Мы крепко прижались друг к другу, словно это могло защитить нас от всего, что ждет впереди. Словно другого способа избежать опасности, кроме как впиться губами в губы, не было. В миг, когда ты прижался ко мне всем телом, я сразу ощутила себя в безопасности, окруженной, укутанной объятием твоих сильных и теплых рук. Я чувствовала, как дрожат твои мышцы, пальцы мои утонули в твоей шевелюре. Ты намотал мою косу на руку, легонько потянул, и я слегка запрокинула голову. И тут я совсем позабыла об окружающем мире. В эту минуту для меня существовал только ты.

Многие годы меня не покидало чувство вины. За то, что мы с тобой в первый раз целовались, когда город пылал, за то, что в такую минуту позволила себе раствориться в тебе. Потом я узнала, что не мы одни были такие. Многие мне шептали на ушко, что в тот день занимались любовью. Зачинали ребенка. Совершали помолвку. Признавались в любви. Есть все-таки в смерти нечто пробуждающее в людях острое желание жить. В тот день мы хотели жить, и я никого не виню за это. Никого.

Мы отстранились друг от друга, чтобы перевести дух, и я опустила голову тебе на грудь. Слушала, как ровно бьется твое сердце, и это меня успокаивало.

А тебя успокаивало биение моего сердца? И до сих пор успокаивает?

Глава 4

Мы вернулись в твою комнату – ты обещал меня покормить. Сказал, что, перекусив, хочешь походить по крыше с фотоаппаратом и сделать несколько снимков.

– Пошлешь в «Спектейтор»? – спросила я.

– В газету, что ли? Не-а. Так, для себя.

На кухне меня немного отвлекли от тяжелых мыслей твои фотографии, целая куча – черно-белые снимки разных видов студгородка. Прекрасные снимки, немного странные, они словно светились изнутри. Некоторые были сняты в необычном ракурсе, так что знакомые предметы казались объектами авангардного искусства.

– А на этой что? – спросила я.

Я не сразу поняла, что на фото крупным планом изображено птичье гнездо, выстланное чем-то похожим на обрывки газеты, журнала и сочинения по французской литературе.

– О, ты не поверишь, – ответил он. – Джессика Чо… Ты знаешь ее? Она еще поет у нас в хоре. Подружка Дэвида Блюма. В общем, об этом гнезде мне рассказала она, говорит, у нее из окна видно, что там – чье-то домашнее задание. Я пошел проверить. Чтобы снять как надо, пришлось свеситься из окна. Блюм держал меня за ноги, боялся, что я вывалюсь. Как видишь, все получилось.

Выслушав эту историю, я посмотрела на тебя другими глазами. Ты еще, оказывается, и смелый и ради искусства готов на все. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты немножко рисовался. Хотел поразить мое воображение. Но тогда я этого не поняла. Просто подумала: «Вот это да! Какой потрясающий парень!» Но главное: сколько я тебя знаю, ты всегда и во всем умел находить красоту. Ты способен замечать такие вещи, каких другие в упор не видят. Потому я тобой и восхищалась.

– Ты этим хочешь заниматься в жизни? – спросила я, указывая на фотографии.

Ты покачал головой:

– Нет, это так, забава. У меня мама художница. Видела бы ты ее абстрактные работы… потрясающие, огромные… а на жизнь она зарабатывает холстиками – аризонские закаты для туристов. Создавать ради продажи – нет, такая жизнь не по мне.

Я уперлась локтями в стол и принялась разглядывать остальные фотографии. Ржавчина, покрывающая каменную скамью, потрескавшиеся мраморные прожилки, коррозия на металлической ограде. Я и представить себе не могла, что здесь может таиться красота.

– А твой папа тоже художник? – спросила я.

Лицо твое сразу изменилось, словно дверь захлопнулась, и глаза потемнели.

– Нет, – ответил ты. – Он не художник.

Я будто споткнулась о невидимую веревку. Я хорошо помню это, ведь тогда я открывала для себя неведомый мне ландшафт твоей жизни. Я уже надеялась, что скоро изучу его, как свои пять пальцев, и буду ориентироваться в нем с закрытыми глазами.

Ты замолчал. Я тоже молчала. Громко вещал телевизор, я слышала, как дикторы что-то говорят о Пентагоне и о самолете, разбившемся в Пенсильвании. Ужас ситуации снова обрушился на меня. Я отложила твои фотографии. Разговоры и мысли о красоте показались тогда дикостью. Но, вспоминая прошлое, я думаю, что именно они и были в тот день единственно уместными.

– Ты, кажется, собирался меня покормить? – спросила я, хотя совсем не хотела есть, да и картинки, мелькающие на экране, особого аппетита не вызывали, скорее наоборот.

Невидимая дверь в твоих глазах снова открылась.

– Точно, – кивнул ты.

Из съедобного у тебя нашлись лишь продукты для начос. Я принялась резать помидоры, ржавым консервным ножом открыла банку с бобами, а ты высыпал чипсы на подносик из жести, который почему-то никто не догадался выбросить, и потер сыр в тарелку с оббитыми краями.

– Ну а ты? – спросил ты с таким видом, будто наш разговор и не прерывался.

– Что – я?

Я в это время боролась с крышкой банки с бобами, пытаясь отодрать ее.

– Ты художница?

Справившись, я положила металлический диск на стол.

– Нет. Самое креативное, что я делаю, – пишу рассказы для девчонок из комнаты.

– И о чем, интересно? – спросил ты, наклонив голову набок.

Я уставилась в пол, не хотелось, чтобы ты увидел, как я покраснела.

– Стыдно рассказывать… про крохотного поросенка по имени Гамильтон, которого случайно приняли в колледж для кроликов.

Ты удивленно рассмеялся:

– Гамильтон, говоришь. Поросенок. Понимаю. Очень смешно.

– Спасибо, – поблагодарила я и снова заглянула тебе в глаза.

– Будешь продолжать, когда получишь диплом?

Ты пытался открыть банку с сальсой, подцепив крышку за край столешницы.

Я покачала головой:

– Вряд ли кто-то захочет читать истории про поросенка по имени Гамильтон. Думаю заняться рекламным делом, но пока говорить об этом рано. И глупо.

– Почему глупо? – спросил ты, и крышка с хлопком соскочила.

Я посмотрела на телевизор:

– А какой смысл? Реклама… Представь, что тебе осталось жить один день, всю жизнь ты занимался тем, что втюхивал… нарезанный сыр или там… чипсы… У тебя не возникло бы чувство, что жизнь прошла даром?

Ты закусил губу. По глазам было видно, что ты размышляешь над моими словами. Так я еще кое-что узнала о твоем внутреннем мире. А ты, возможно, о моем… совсем немножко.

– А как сделать, чтобы такого чувства не возникло?

– Как раз это я и пытаюсь понять, – задумчиво проговорила я. – Думаю, нужно оставить свою отметину в мире – в хорошем смысле, конечно. Оставить мир после себя немножечко лучше, чем он был до тебя.

Я все еще верю в это, Гейб. Всю жизнь я старалась двигаться в этом направлении. Думаю, и ты тоже.

И вдруг я увидела, как лицо твое… расцветает, что ли. «Что бы это значило?» – думала я. Я еще не достаточно тебя изучила. Теперь-то я знаю, о чем говорит этот взгляд. Он означает, что у тебя в голове меняется ракурс.

Ты окунул ломтик картофеля в соус и протянул его мне:

– Кусай.

Я откусила ровно половину, а вторую ты сунул себе в рот. Взгляд твой задумчиво скользил по моему лицу, затем медленно опустился вниз, исследуя изгибы моего тела. Я чувствовала, как ты исследуешь меня под разными углами, пытаясь найти и оценить мои достоинства. Потом провел кончиками пальцев по моей щеке, и мы снова поцеловались. На этот раз губы твои были соленые и перченые на вкус.

Когда мне было пять или шесть лет, я любила рисовать на стенке своей комнаты красным карандашом. Вряд ли я рассказывала тебе об этом. Так вот, рисуя сердечки и деревья, солнце, луну и облака, я понимала, что делаю что-то нехорошее. Чувство это возникало где-то в глубине души. Но я не могла заставить себя прекратить, уж очень хотелось разрисовывать стены. Комната была раскрашена в розовый и желтый, но мой любимый цвет – красный. И мне хотелось, чтобы и моя комната стала красной. Мне нужно было, чтобы комната стала красной! У меня возникло чувство, будто, раскрашивая стену, я делаю все абсолютно правильно, но в то же самое время поступаю очень дурно.

Такое же чувство не покидало меня и в день, когда я познакомилась с тобой. Мы целовались на фоне трагедии и погибших людей, и мне казалось, что мы абсолютно правы, но в то же самое время поступаем очень дурно. Но я больше сосредоточивалась на ощущении своей правоты, я всегда так делаю.


Я просунула руку в задний карман твоих джинсов, а ты – в задний карман моих. Мы прижались друг к другу еще крепче. В комнате трезвонил телефон, но ты не обращал внимания. Потом затрещал телефон в комнате Скотта.

Через несколько секунд на кухню явился Скотт. Прокашлялся. Мы отпрянули друг от друга и повернулись к нему.

– Послушай, Гейб, – сказал он, – тебя Стефани уже обыскалась. Я попросил ее не вешать трубку.

– Кто такая Стефани? – спросила я.

– Никто, – ответил ты.

– Его бывшая, – сообщил Скотт. – Она плачет, старик.

С расстроенным лицом ты смотрел то на меня, то на Скотта.

– Скажи, я перезвоню через пару минут.

Скотт кивнул и вышел, а ты схватил меня за руку, сплетя пальцы с моими. Наши взгляды встретились, как на крыше, когда я не смогла отвести глаз. Сердце колотилось словно бешеное.

– Люси, – произнес ты, и в звуке моего имени трепетало желание. – Я понимаю, ты сейчас здесь, и все это выглядит очень странно, но я должен убедиться, что с ней все в порядке. Весь прошлый учебный год мы с ней были вместе и разбежались только месяц назад. Этот день…

– Я понимаю, – перебила я.

Как бы дико это ни звучало, в ту минуту ты мне нравился еще сильнее: со Стефани больше не встречаешься, а – надо же! – заботишься о ней.

– Да мне все равно давно пора к себе, девчонки волнуются, – сказала я, хотя мне очень не хотелось уходить. – Спасибо тебе за… – Начать-то я фразу начала, да вот закончить не знала как, а потому она повисла в воздухе.

Ты сжал мои пальцы:

– А тебе спасибо за то, что превратила этот день в нечто большее. Люси. Ты знаешь, что «люс» по-испански – «свет»? – Ты ждал ответа, и я кивнула. – В общем, спасибо тебе за то, что наполнила светом этот мрачный день.

В слова ты вкладывал чувство, которое я выразить не смогла.

– Ты сделал то же самое для меня, – ответила я. – Спасибо тебе.

Мы снова поцеловались. Как все-таки нелегко было мне оторваться от тебя. Как нелегко было уходить.

– Я тебе позвоню, – сказал ты. – Найду твой номер в телефонной книге и позвоню. Прости, что не успел покормить.

– Береги себя, – сказала я. – В другой раз поедим начос.

– Мысль неплохая, – отозвался ты.

И я ушла, размышляя: бывает ли так, чтобы один из самых страшных дней в жизни содержал крупицу счастья?


Ты действительно позвонил через несколько часов, но разговор пошел совсем не так, как я ожидала. Ты сказал, что тебе очень жаль – очень, очень, – но вы со Стефани снова будете вместе. Пропал без вести ее старший брат, он работал во Всемирном торговом центре, и теперь ей без тебя никак. Ты надеялся, что я все пойму, и снова поблагодарил за то, что осветила столь страшный день. Сказал, что время, проведенное со мной, очень много значит для тебя. И еще раз извинился.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное