Джеймс Реннер.

Затворник с Примроуз-лейн



скачать книгу бесплатно

– И находит его братьев или сестер.

Пол прицелился пальцем в Дэвида:

– Бинго! Угадал! Двумя годами раньше в той же больнице под фамилией Кинг появился на свет другой ребенок, у тех же родителей. Сестра Джозефа, Кэрол. Сыщик ликует. Он звонит этой Кэрол, чтобы сообщить ей о том, что она сорвала джекпот. Только Кэрол говорит ему, что ее брат Джо умер аж в тридцать втором году, погиб в автомобильной аварии в Беллефонте, в Пенсильвании, в возрасте шести лет. Вместе с папой и мамой. Кэрол в то время была дома, с няней.

– Он украл документы погибшего мальчика и укрылся в Акроне, в Огайо, – сказал Дэвид. Он уставился в пространство, как торчок после прихода. – Спорю, он из Беллефонта. Возможно, читал об аварии в газете, а через несколько лет, когда ему по какой-то причине понадобилось сменить имя, вспомнил про нее. Что они сейчас собираются делать с деньгами?

– Все за них бьются. Конечно, Кэрол хочет их получить. Считает, раз этот таинственный человек присвоил личность ее брата, у нее есть на это право. На нее работает довольно известный поверенный. Бичемы вроде бы приятные люди, но и они в это ввязались и наняли своего адвоката. В довершение всего засуетились глава округа и мэр. Закон гласит: если у покойного нет установленных близких родственников, деньги отходят государству. Так что город и округ тоже не прочь оттяпать себе кусок.

– А полиция?

– Полиция молчит как рыба. Но есть и еще одна загогулина.

– Ну, как же без этого…

– Среди скудных пожитков старика нашли связку замусоленных записных книжек.

Дэвид подался вперед:

– А что в записных книжках?

– Жизнеописание девчонки, с которой он, очевидно, не был знаком; отчет обо всех ее софтбольных матчах, всех школьных наградах, обо всех ее парнях, о каждой штрафной квитанции, выписанной дорожной полицией. Все подробности ее жизни записаны в этих блокнотах каракулями – предположительно почерком Старика с улицы Примроуз.

– Он что же, преследовал ее?

– Самым настойчивым образом.

– И эта девчонка тоже охотится за деньгами, так? – спросил Дэвид.

– Да нет, ей, похоже, деньги до лампочки. А зря! Эти блокноты местами – прямо-таки любовные письма. Старик по-своему очень заботился о девчонке, прости, об этой женщине. Он нигде не именует ее наследницей, но подразумевает… Короче, тебе нужно самому прочесть газетные вырезки.

Дэвид сидел на диване, уставившись в одну точку, и почесывал щетину на своем мальчишеском лице. Он перевел взгляд на фотографию двухлетнего Таннера, стоявшую на каминной полке. Волосы у малыша взлохмачены ветром с океана, что плещется у него за спиной.

– Хороший сюжет, – наконец сказал он.

– Вот именно.

– Хотя, похоже, об этом уже много писали.

Пол махнул рукой:

– Репортеры не писатели. Загадок еще много. Кто его убил, кем он был на самом деле, почему преследовал эту девчонку…

– За предложение спасибо, – сказал Дэвид. – Если бы я мог снова начать писать, ухватился бы за этот случай.

Но я не могу.

– Это еще почему?

Дэвид встал.

– Пойдем в кабинет, налью тебе выпить.

* * *

Дэвид жил в просторном загородном доме с высокими потолками, построенном акронским гомеопатом в 1954 году. Архитектор определенно стремился потрафить своеобразному художественному вкусу доктора-холостяка – получился модернизм, но с отчетливой примесью сельской эстетики. Сегодня декоративные камни по обе стороны камина служили пересеченной местностью, по которой отряд пластмассовых солдат шел в наступление на кухню. Стены идущего от гостиной длинного коридора были оклеены обоями «под рогожку», приятными на ощупь, но изрядно полысевшими внизу, где о них терлась кошка предыдущих жильцов. Дэвид и Пол тихо прошли мимо комнаты Таннера. Мальчик лежал на животе, подогнув колени и выставив вверх попку, – он всегда спал только в этой позе – и сладко сопел. В конце коридора дубовые двери выходили в так называемое восточное крыло, где располагались две комнаты, разделенные широким порогом. Здесь Дэвид оборудовал себе рабочий кабинет. Полки ломились от книг, уставленных аж в три ряда и поддерживаемых фигурками персонажей «Звездных войн»; в частности, Хан Соло предохранял от падения зачитанный том «Дублинцев». В барном шкафчике стояли «Дьюарс», джин и подарок Пола – почти пустая бутылка «Джеймесона». В центре кабинета возвышался игровой автомат «Трон», увы, неисправный – лазерные машины не поддавались управлению, а на уровне с танками зловредный механизм убивал тебя, куда бы ты ни поворачивал. Дальний угол восточного крыла занимал письменный стол Дэвида – это чудище он купил на распродаже через неделю после того, как «Нью-Йорк таймс» включила его «Протеже серийного убийцы» в список пятнадцати лучших книг года. Предположительно стол когда-то принадлежал капитану знаменитого сухогруза «Эдмунд Фицджеральд». Дэвид даже подумывал, что стол проклят. «Эдмунд Фицджеральд» лежит на дне озера. Жена умерла. И с того момента, как пятеро грузчиков приволокли эту махину в дом, он не написал ни единой страницы. Над столом нависала голова бурого медведя – диковина досталась ему вместе с домом.

Дэвид открыл бар, нашарил на верхней полке стакан и поставил его перед издателем. В стакан отправились остатки «Джеймесона».

– А себе? – спросил Пол.

– Если буду пить, угроблю организм, – сказал Дэвид. – Я принимаю уже сто двадцать миллиграммов ривертина в день. Врачи говорят, с алкоголем это сочетать нельзя, вообще ни в каких дозах – печень моментально отправится к чертям. Офигенный побочный эффект, да?

Пол прищурился, глядя на стакан с виски.

– Я понял одну вещь. Меня побуждала писать моя тревога. Моя паранойя, если хочешь. А сейчас я не тревожусь уже ни о чем. – Дэвид покачал головой. – Я пытался писать. Выходит барахло. Я не смогу придумать приличную метафору, даже если мне пистолет к голове приставят. Это как… Не знаю… Как под местным наркозом. Больше нет приступов паники, нет ночных кошмаров. Но и сюжетов тоже нет. Просто не получается. Даже если бы я захотел слезть с ривертина, делать это нужно постепенно. Мой доктор предупредила – чтобы отвыкнуть от этого препарата, нужно несколько месяцев. Так что, если я говорю: «Не могу», это значит: не могу физически.

Пол опрокинул в себя виски.

– Херово, – сказал он.

– Угу!

Они помолчали. Через некоторое время послышался легкий скрип кровати под маленьким тельцем. Таннер тихо бормотал и хлюпал носом. Просыпался.

– Слушай, – сказал наконец Пол. – Всякое бывает…

– Вот этого не надо. Лучше не продолжай.

– Всему есть причины, – продолжил тем не менее Пол. – Точно говорю. Не знаю, что за история с тобой приключилась, из-за которой ты вынужден сидеть на таблетках. Но причина в ней. Скорее всего.

– Ты говоришь это человеку, жена которого врезалась на машине в стену магазина «Доллар дженерал» на скорости семьдесят миль в час?

– А почему тебя не было с ней? Потому, что ты уже тогда сидел на таблетках. Я прав?

Дэвид его не слушал.

– Вселенная абсурдна, Пол. Мы пытаемся ее осмыслить, потому что наш мозг запрограммирован повсюду искать закономерности. Мы отыскиваем порядок в хаосе и тайные знаки в обыкновенных совпадениях. Мы решаем, что россыпи звезд на небе похожи на животных, и объявляем их созвездиями. Мы вечно хотим найти смысл в том, что не имеет смысла. Если зациклиться на числе восемьдесят восемь, то начнешь видеть его повсюду. Столько клавиш у рояля, столько округов в штате Огайо… Но это ровным счетом ничего не значит.

Пол смахнул слезу, выступившую то ли от смеха, то ли от обиды за Дэвида, который больше ни во что не верил и ничего не писал.

– Кстати, о созвездиях, – сказал Пол. – Я всегда думал, что Бог специально расположил нашу планету именно так, чтобы мы могли любоваться чудесами, которыми Он наполнил вселенную.

Дэвид хотел что-то на это ответить, но его прервал заглянувший в кабинет сын.

– Пап, я пить хочу. Можно мне «Фреску»?

Мальчик едва доставал головой до дверной ручки, темные волосы во сне спутались, большие карие глаза прятались за неровной челкой. Худенький, с тонкими руками и длинными, как у пианиста, пальцами, четырехлетний Таннер с каждым днем все больше становился похож на свою покойную мать.

– Ты подумай, – сказал Пол. – Время у нас есть.

Глава 2
Тайна Спарко

Когда Дэвид познакомился с будущей женой – то есть познакомился по-настоящему, потому что за предыдущие пять недель, сидя в одной аудитории, они не сказали друг другу ни слова, и она на него ни разу даже не взглянула, – он ей совершенно не понравился.

Это произошло в Кентском университете, в подвальном помещении музыкального факультета, в классе, где пахло мелом и мокрыми тряпками. Курс назывался то ли «Музыковедение», то ли «Музыка в мировой художественной культуре», то ли еще както – они оба уже забыли. Зато хорошо помнили, что Элизабет тогда его прямо-таки возненавидела. Со страшной силой.

– Ну? – спросил профессор.

Они слушали диск с записью «Гимна простому человеку» Копленда, дребезжащей из динамиков учебного проигрывателя. Все сосредоточенно молчали, стараясь не встретиться с профессором взглядом – а то еще заставит отвечать.

– Ваши ощущения? – спросил профессор. – Какие чувства пробуждает в вас эта музыка?

На последнем ряду поднял руку загорелый юноша в футболке без рукавов. Профессор кивнул.

– Мне говядины захотелось.

Дружный одобрительный смех.

– Все верно, эта музыка звучала в рекламе говядины, – сказал профессор. – Кто еще хочет высказаться?

Оттуда, где сидел Дэвид (а сидел он у самой двери), ему было видно, как нахмурилась Элизабет, по-детски и вместе с тем женственно выпятив нижнюю губу. Ждет, чтобы ее вызвали. С первого дня занятий Дэвид наблюдал за ней из своего безопасного угла, надеясь поймать ее взгляд – и улыбнуться ей. Но она никогда не поворачивалась в его сторону. Дэвид до мельчайших подробностей изучил ее профиль – чуть вздернутый нос, круглые уши с маленькими мочками и водопад ярко-рыжих, как тлеющие угольки, волос. Она была, как пели когда-то Eagles, «смертельно прелестна». Со временем он изучил очаровательные странности ее характера. Элизабет жаждала – неосознанно, как он предполагал, – всеобщего восхищения и одобрения. Она сдавала контрольные на десять минут раньше остальных. Когда подошла ее очередь делать доклад об одном из великих композиторов, она выбрала Джона Кейджа. На презентации буквально набросилась на какого-то болвана за то, что он клевал носом во время ее выступления, и даже щелкнула его по уху, причем сильно. Однако удивительным образом ей все сходило с рук. Однажды Дэвид, прикинувшись, что роется в рюкзаке, задержался в коридоре, чтобы якобы случайно встретиться с ней. Она появилась не одна – парень, которому она съездила по уху, приглашал ее в кино. «Забудь!» – бросила она в ответ. Дэвид не мог сдержать глупой улыбки до ушей, когда она просвистела по коридору, даже не оглянувшись на несчастного придурка, который стоял как пыльным мешком ударенный. Ночами Дэвид, не в силах заснуть, часто раздумывал: что в ней такого, что его так тянет к ней? Кроме Элизабет он знал лишь одну женщину, которая могла быть такой жестокой и милой одновременно, – свою мать. Почему же Элизабет никого к себе не подпускает? Эта загадка не давала ему покоя. В глубине души он подозревал, что поиски ответа увлекают его сильнее, чем сама Элизабет, – и ему хватало ума понять, что есть в этом что-то не совсем здоровое.

– Мисс О’Доннелл?

– Это ложь, – сказала она.

– Не понял, – опешил профессор.

Элизабет махнула рукой в сторону проигрывателя с таким видом, словно там кошка нагадила.

– Это пропаганда, – заявила она. – Как религия. Предполагается, что эта вещь должна вызывать в простом рабочем человеке страстное желание служить своей стране, например, пойти во флот или в морскую пехоту, или просто вкалывать сверхурочно в «Тако Белл». Это музыка об иллюзорной американской мечте.

Дэвид смотрел, как гневно вздымается ее грудь, как пылает лицо… и внезапно сделал два неприятных открытия. Во-первых, эта девушка – ненормальная. Во-вторых – он, похоже, тоже ненормальный, потому что по какой-то неведомой причине его к ней влечет, и он ничего не может с этим поделать.

– Американская мечта – миф, – продолжала Элизабет. – Горстка тех, кто наверху, внушают всем нам, которые на дне, что мы можем подняться, если будем усердно трудиться. Но это не так. Это наша версия Вагнера. Эта музыка – опасная подтасовка.

– Американская мечта – не миф.

Только когда все, включая Элизабет, повернулись к нему, Дэвид понял, что говорит вслух. Он побагровел. «Вот блин, – отрешенно подумал он. – С пятого класса такого не случалось».

Элизабет скорчила гримасу.

– Вырастешь – поумнеешь, – сказала она, – особенно после того, как папуля перестанет платить за твое обучение.

– Очко! – воскликнул толстяк слева от нее.

– Мои родители за меня ни гроша не платят, – сказал Дэвид. – Но я на тебя обижаться не буду, потому что мне кажется, ты это просто так брякнула, без задней мысли, а на самом деле ты не такая уж стерва.

– Как ты меня назвал?

– О’кей, о’кей. – Профессор замахал руками, приглашая стороны к примирению. – Давайте, знаете ли, найдем…

– Американская мечта – не миф, – повторил Дэвид. – Для меня не миф. И, думаю, для многих в этой комнате. Если упорно трудиться, обязательно оставишь свой след в мире.

– И как ты это сделаешь? – спросила Элизабет.

– Не знаю. Есть миллион способов добиться того, чего хочешь.

– А что, если тебя собьет машина, или… Или ты поскользнешься в ванной, упадешь и сломаешь шею, или заболеешь раком? Есть миллион случайностей, которые могут тебе помешать.

– Посмотри на Стивена Хокинга. Чувак прикован к инвалидному креслу. Может двигать только одним пальцем. И он изменил все наше знание о вселенной. Ему ничто не помешало.

– Ты учишься в государственном колледже. А где учился он? Ты только подтверждаешь мое мнение. Людям нашего уровня слишком трудно достичь того, что сделал Хокинг. Разве не понятно? Мы не будем звездами, не будем президентами, мы не изменим ход истории. Мы рабочие лошадки. Морлоки. И дети наших детей будут рабочими лошадьми. И мы ничего не можем сделать, чтобы изменить наше будущее. Но такая музыка заставляет нас думать, что можем.

Дэвид покачал головой. Он уже не краснел и почему-то успокоился.

– Что у тебя стряслось? – спросил он.

– Что?

– Парень бросил? Родители развелись? Я хочу сказать, кто сделал с тобой такое? Из-за чего ты так заводишься?

– Так, хватит, – прервал их профессор.

– Жизнь это сделала, – сказала она.

– Что ж, если всего лишь жизнь, не вижу причин ныть и жаловаться, – сказал Дэвид.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Дэвид хотел было ответить, но Элизабет схватила в охапку свои учебники и вышла из аудитории. Все проводили ее взглядом и как по команде повернулись к Дэвиду. Он пожал плечами и сел.

Посидев с минуту, он сорвался с места и побежал за ней. Но она исчезла. Поискал на лестнице, заглянул в женский туалет… Полная шиза. Найдет он ее – и что он ей скажет?

– Сюда иди, дебил, – позвала Элизабет. Она сидела за столом в темном пустом классе прямо за его спиной.

Он вошел и закрыл за собой дверь.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он. – Или, может, хотел. Да, пожалуй, хотел.

Она вздохнула.

– Да какая разница. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Ну и ладно, проехали.

– Я тебя знаю, – сказал он, не осмеливаясь подойти ближе. – Я знаю, что ты всегда чихаешь ровно три раза, прикрывшись левым локтем. Я знаю, ты правша, но пишешь, как левша, – значит, левшами были твои заботливые мама или папа, которые научили тебя писать еще до того, как ты пошла в первый класс. Я знаю, что когда ты нервничаешь, например, учишь новый материал, то тихо-тихо насвистываешь какую-нибудь песню Blink-182. Я знаю, что ты грызешь ногти, но не на занятиях. Я знаю, что ты раньше курила, потому что иногда машинально вытаскиваешь сумочку и открываешь отделение, где держала сигареты, но, спохватившись, закрываешь и оглядываешься, не заметил ли кто. Я знаю, что ожерелье, которое ты носишь, имеет для тебя какое-то особое значение: иногда глаза у тебя как бы застывают и ты теребишь его, чтобы прийти в себя…

Дэвид остановился. Кружилась голова, но он хотел говорить еще. Другой возможности, скорее всего, уже не будет. Он знал, что выглядит форменным психом. И того, что он наговорил Элизабет, суду вполне может хватить для запретительного ордера.

– Американская мечта – не миф, – продолжил Дэвид. – Меня оскорбляет, когда ты так говоришь. Я пахал как одержимый, чтобы попасть сюда. Когда-нибудь я сделаю что-то важное. У меня, черт возьми, будет большой дом, и люди будут говорить обо мне. Когда-нибудь я добьюсь своего. Но я не знаю, как тебе это доказать, если только ты не будешь со мной.

Элизабет не ответила. Ничего нельзя было прочитать в ее холодных карих глазах.

– Ты, наверное, самая прекрасная женщина из тех, кого я встречал, – сказал он. – Я люблю тебя, хотя мы никогда раньше даже не разговаривали. Я люблю тебя такую, какая ты есть. Твою грубость. Твой ум. Твою хрупкость. Ты просто… просто… потрясающая.

Элизабет смотрела на него целых десять секунд, прежде чем сказать:

– Можешь идти.

Позже, ночью, в комнату общежития, где жил Дэвид, постучали. Он знал, кто это. И когда открыл дверь, не ошибся. Рыжие волосы ощетинились от вечерней мокряди. Кремовая кофта из ангоры обтягивала ее грудь. Она поставила сумку на пол в коридоре.

– Ненавижу тебя, – сказала Элизабет.

– Нет, не ненавидишь.

Она вошла в комнату. Он даже не успел закрыть дверь, как почувствовал ее руки на своем теле. Они занялись любовью. А потом Элизабет сбросила кофту, и они принялись жестко трахаться. А чуть позже снова занялись любовью, при голубом свете телеэкрана.

Они лежали в темноте, Элизабет положила голову на грудь Дэвида. Он думал, что она спит, да и сам уже проваливался в сон, когда услышал ее шепот:

– У меня была сестра-близнец. Как две капли воды…

– Тсс, – сказал он и погладил ее волосы. – Я люблю тебя.

– Не надо тебе меня любить, – ответила она.

* * *

Было еще темно, когда он проснулся. Рядом никого.

Ни записки, ни надписи помадой на зеркале, никаких признаков того, что Элизабет была здесь, кроме слабого запаха мыла и дыни, ее запаха.

Дэвид нашел ее имя в списке студентов, позвонил в общежитие в Прентис-холл, но ответа не дождался. На занятия она не явилась. Он попросил знакомую девчонку с факультета американской литературы провести его в общежитие и нашел ее комнату. Даже если Элизабет была дома, к двери не подошла. Он оставил новые сообщения на автоответчике.

Через три дня после той ночи, примерно в девять вечера, в его комнате зазвонил телефон. Она плакала.

– В чем дело? – спросил он спокойно.

– Дэвид, прости меня, – проговорила она сквозь слезы. – Я так подло с тобой поступила.

– Ничего.

– Не знаю, к кому еще обратиться. Мне нужна твоя помощь.

– Что случилось?

– Я… я заказала пиццу в «ЕвроДжайро». Они всегда мне ее присылали с Кэтрин. Она должна была сегодня работать. Но вместо нее приехал какой-то парень. Я ему не открыла. Он подождал-подождал и ушел. У меня не осталось никакой еды. Ты можешь за мной приехать? Сходим куда-нибудь.

Дэвид не задавал вопросов. Да и не хотел. В конце концов, это тоже часть ее тайны.

Он зашел за ней через пять минут. По нечесаным рыжим волосам и по тому, какой беспорядок творился в комнате, он понял, что все эти дни она просидела взаперти. Он повел ее в «ЕвроДжайро», заплатил за пиццу, которую они съели пополам, запив пивом. Потом они пошли в «Палчос», крохотную пончиковую на Мэйн-стрит, рядом с университетом. Дэвид рассказывал Элизабет о своей семье и о том, как он пытается написать что-то стоящее. Но всякий раз, когда он спрашивал о ее детстве, Элизабет быстро переводила разговор на другую тему. Он не настаивал.

– Я никогда не открываю дверь мужчинам, – наконец сказала она.

А на ночь осталась у него в общежитии. И на следующее утро не ушла.

* * *

– Нет, нет, нет, – сказала она, перебирая его диски с музыкой. – Дэвид, это просто кошмар.

– Что кошмар?

– Cranberries, Эния, They Might Be Giants. Здесь нет ничего позднее девяностого года. Твои диски – это какой-то девчачий ужас.

Он пожал плечами. Они сидели на кровати, Элизабет привалилась спиной к его груди, а он обнимал ее ногами за талию. Дэвиду нравилось чувствовать вес ее тела. Закончив свою инспекцию, Элизабет отшвырнула альбом с дисками и нагнулась обуть кеды.

– Сейчас приду, – сказала она.

Элизабет вернулась через двадцать минут, придерживая подбородком высокую стопку дисков. Сгрузила их рядом с проигрывателем и выбрала один. Дэвиду никогда в жизни не пришло бы в голову включать музыку на такую громкость. Мягкий гитарный рифф, постукивание каких-то ударных (как будто кто-то бьет деревянной ложкой по колену – подумал Дэвид), чистый мужской голос – и тут песня превратилась во что-то большее, голову заполнили причудливые краски и силуэты.

– Что это?

– Led Zeppelin, – сказала она. – «Ramble On». Дэвид сидел, опершись о стену, уставившись куда-то в пространство, а она ставила все новые и новые диски, покачиваясь в такт музыке и пристально глядя на него. «Free Bird». «Roundabout». «Sympathy for the Devil». «Time». «Wreck of the Edmund Fitzgerald». «Brass in Pocket». «Bad Company». «Limelight». «Crazy on You». «Voodoo Child». «Take the Long Way Home».

– Спасибо, – сказал Дэвид. – Как я все это пропустил?

* * *

Жизнь Элизабет состояла из череды повторяющихся и строго контролируемых ритуалов, и любое отклонение от установленного графика заставляло ее прятаться в свою скорлупу, до минимума ограничивая связь с внешним миром.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное