Джеймс Болдуин.

Комната Джованни. Если Бийл-стрит могла бы заговорить



скачать книгу бесплатно

– Bonsoir, monsieur. Vous n’?tes pas malade?[62]62
  Добрый вечер, месье. Вы не больны? (фр.)


[Закрыть]

– Нет, не болен, – отвечаю я. – Проходите.

Женщина входит, закрывает за собой дверь и откидывает шаль. Я все еще держу стакан с виски в руке, она видит это, но молчит.

– Eh bien, – говорит женщина. – Tant mieux[63]63
  Хорошо… Тем лучше (фр.).


[Закрыть]
. Но мы не видели вас несколько дней. Вы не выходите из дома?

Она внимательно всматривается в мое лицо.

Я чувствую смущение и раздражение, однако проницательность и одновременно мягкость в ее глазах и голосе не позволяют поставить ее на место.

– Это из-за плохой погоды, – говорю я.

– Да, сейчас не август, – отзывается она, – но вас больным не назовешь. Вредно сидеть одному дома.

– Я уезжаю утром, – с отчаянием произношу я. – Можете проверить, все ли в порядке.

– Спасибо, – говорит женщина и вынимает из кармана опись вещей, на которой стоит моя подпись. – Это не займет много времени. Начнем с кухни.

Мы идем на кухню. По дороге я ставлю стакан с виски в спальне.

– Пейте, если хотите. Мне это не мешает, – говорит женщина, не оборачиваясь. Но я оставляю стакан на тумбочке.

Мы входим в кухню – подозрительно чистую и аккуратно прибранную.

– Где же вы едите? – напрямик спрашивает женщина. – В кафе вас уже несколько дней не видно. Вы ездили в город?

– Да, несколько раз, – запинаясь отвечаю я.

– Пешком? – спрашивает она. – Шофер автобуса тоже давно вас не видел. – Все это время женщина не смотрит на меня, а кружит по кухне, вычеркивая что-то из списка огрызком желтого карандаша.

Мне нечего ответить на ее последнее саркастическое замечание – я совсем забыл, что в маленькой деревушке жизнь каждого у всех на виду.

Она мельком заглядывает в ванную.

– Вечером здесь вымою, – обещаю я.

– Надеюсь, – говорит она. – Все здесь сверкало, когда вы въезжали. – Мы вернулись на кухню. Женщина не заметила отсутствие двух разбитых мною стаканов, а у меня не хватило мужества признаться. Просто оставлю на буфете деньги. Она включает свет в гостиной. Повсюду разбросаны мои грязные вещи.

– Я заберу их, – говорю я, пытаясь выдавить улыбку.

– Могли бы перейти дорогу, – с упреком произносит она. – Я с удовольствием накормила бы вас. Супом или еще чем-нибудь. Я все равно каждый день готовлю для мужа – где один, там и двое.

Я растроган, но не знаю, как выразить свои чувства.

Не говорить же ей, что наш совместный обед окончательно добил бы меня.

Женщина рассматривает расписную думку.

– Вы едете к своей невесте? – спрашивает она.

Понимаю, что нужно солгать, но почему-то не могу. Прячу от нее глаза. Сейчас стакан с виски был бы кстати.

– Нет, – бормочу я. – Она уехала в Америку.

– Tiens![64]64
  Ну и ну! (фр.)


[Закрыть]
– удивляется женщина. – А вы что, остаетесь во Франции? – Она смотрит мне в глаза.

– На какое-то время, – отвечаю я и чувствую, что покрываюсь потом. Мне вдруг приходит в голову, что на эту женщину, итальянскую крестьянку, наверное, похожа мать Джованни. Я стараюсь не думать, как страшно завыла бы она, и боюсь даже представить выражение, какое было бы в ее глазах, узнай она, что сына убьют на рассвете и что в этом косвенно виноват я.

Но эта женщина – не мать Джованни.

– Нехорошо молодому человеку, вроде вас, – говорит она, – сидеть одному в большом доме без женщины. Неправильно это. – Лицо ее омрачает печаль, она хочет еще что-то сказать, но сдерживается. Она, конечно, собиралась поговорить о Гелле, которая ни ей, ни остальным женщинам в деревне не нравилась. Но она только выключает свет в гостиной, и мы переходим в большую спальню, хозяйскую, где спали мы с Геллой. Не ту, где я оставил стакан. Здесь тоже все чисто и опрятно. Осмотрев комнату, женщина говорит с улыбкой:

– Видно, что последнее время здесь не ночевали.

Я чувствую со стыдом, что краснею. Женщина смеется.

– Вы еще будете счастливы, – уверенно произносит она. – Найдете другую, хорошую женщину, женитесь, заведете детишек. Да, вот что вам надо, – говорит она, словно я возражаю. Не успеваю я открыть рот, как она спрашивает: – А где ваша мать?

– Она умерла.

– А-а… – Женщина сочувственно кивает головой. – Грустно. А отец? Его тоже нет в живых?

– Нет, он жив. Он в Америке.

– Pauvre bambino![65]65
  Бедный мальчик! (фр.)


[Закрыть]
– Она смотрит на меня с жалостью, отчего я чувствую себя совершенно беспомощным. Если она сейчас не уйдет, я или зареву во весь голос, или стану ругаться. – Но вы ведь не хотите мотаться по белому свету, как бродяга? Это очень огорчило бы вашу маму. Наверное, обзаведетесь когда-нибудь семьей?

– Да, конечно. Когда-нибудь.

Женщина кладет свою сильную руку на мое плечо.

– Пусть не ваша мама – она умерла, и это очень печально! – но ваш отец, он будет счастлив нянчить ваших детишек. – Она замолкает, взгляд ее черных глаз становится мягче, она смотрит сквозь меня. – У нас было трое сыновей. Двоих убило на войне. Тогда же мы потеряли все свои деньги. Разве не горько всю жизнь трудиться в поте лица, чтобы обеспечить спокойную старость, и вдруг разом утратить все? Мужа это сильно подкосило, с тех пор он так и не стал прежним.

Теперь я вижу в ее взгляде не только рассудительность, в нем много боли и печали. Она пожимает плечами.

– Но что тут поделаешь? Лучше об этом не думать. – И вдруг улыбается. – Наш третий сын живет на севере страны. Два года назад он навестил нас и привез с собой сыночка. Тому всего четыре годика. Такой красавчик! Его зовут Марио, как и моего мужа. Они гостили у нас дней десять, и мы словно помолодели. – И снова улыбается. – Особенно мой муж. – Женщина замолкает, но улыбка остается на ее лице. Потом она неожиданно спрашивает: – Вы Богу молитесь?

Я чувствую, что долго этого не выдержу.

– Иногда.

– Но в Бога верите?

Я улыбаюсь. Улыбка получается не снисходительная, хотя мне хотелось именно этого.

– Да.

Не знаю, как все выглядело со стороны, но моя улыбка женщину не убедила.

– Нужно молиться, – рассудительно говорит она. – Поверьте мне. Пусть даже понемногу и время от времени. Зажгите свечку. Если б не молитвы и заступничество святых угодников, на свете нельзя было бы жить. Так и мама сказала бы вам. – Женщина даже слегка выпрямляется. – Не сердитесь на меня.

– Я совсем не сержусь. Вы очень добры. Спасибо за ваши теплые слова.

Она довольно улыбается.

– Мужчинам – не только таким молодым, как вы, но и пожилым, всегда нужна женщина, которая говорила бы им правду. Les hommes, ils sont impossibles[66]66
  Мужчины – странные существа (фр.).


[Закрыть]
. – Она улыбается – приходится улыбнуться и мне этой банальной шутке – и выключает свет. Мы идем по коридору к моей спальне и спасительному стакану. В комнате царит хаос, горит свет, повсюду разбросаны халат, книги, грязные носки, пара немытых стаканов, простыни сбиты комом.

– До отъезда все уберу, – обещаю я.

– Bien s?r. – Она вздыхает.

– Все же, месье, прислушайтесь к моему совету и женитесь. – После этих слов мы вдруг дружно хохочем, и я допиваю виски.

Инвентаризация почти закончена. Мы заходим в последнюю большую комнату, где у окна стоит бутылка. Женщина смотрит на бутылку и переводит глаза на меня.

– К утру вы крепко напьетесь, – говорит она.

– Нет, что вы! Бутылку я возьму с собой.

Конечно, она понимает, что это неправда, но только пожимает плечами. Накинув на голову шаль, она словно обретает официальный статус, однако держится робко. Я понимаю, что сейчас она уйдет, но не могу найти предлог ее задержать. Сейчас она перейдет дорогу, и после ее ухода я останусь один на один с черной и бесконечно долгой ночью. Нужно что-то сказать ей – ей ли? – но я, конечно, ничего не скажу. Мне хочется, чтобы меня простили. Я хочу, чтобы она простила меня. Но в чем заключается моя вина, как рассказать о ней? В каком-то смысле моя вина в том, что я мужчина, а она знает о них все. Ужасное ощущение, что она видит меня насквозь, – я стою перед ней, словно голый ребенок перед матерью.

Женщина протягивает руку, я неуклюже пожимаю ее.

– Bon voyage, monsieur[67]67
  Счастливого пути, месье (фр.).


[Закрыть]
. Надеюсь, вам у нас понравилось, и, возможно, вы как-нибудь снова приедете погостить. – Она улыбается, глаза ее полны доброты, но улыбка стала более формальной. Одним словом – просто достойное окончание деловых отношений.

– Спасибо, – говорю я. – Кто знает, может, через год и приеду. – Женщина отпускает мою руку, и мы идем к двери.

– Да, еще, – говорит она уже в дверях, – не будите меня, пожалуйста, утром. Просто положите ключи в почтовый ящик. Теперь у меня нет причин рано вставать.

– Конечно, – улыбаюсь я и открываю перед ней дверь. – Спокойной ночи, мадам.

– Bonsoir, monsieur. Adieu![68]68
  Спокойной ночи, месье. Прощайте! (фр.)


[Закрыть]
– И женщина ступает в темноту. Но свет из ее дома и моего – как мостик через дорогу. Где-то внизу мерцают огни городка, и до меня доносится шум моря.

Сделав несколько шагов, она оборачивается.

– Souvenez-vous[69]69
  И помните (фр.).


[Закрыть]
, – говорит она. – Нужно хоть изредка молиться.

И я закрываю дверь.

Ее визит напомнил мне, что до утра нужно многое сделать. Я решаю не пить, пока не отчищу ванную. Сначала оттираю ванну, потом наполняю ведро и мою пол. Ванная – маленькая квадратная комната с одним матовым окошком. Она вызывает в моей памяти нашу парижскую каморку. Джованни вынашивал планы по ее переделке, однажды даже принялся за дело, и какое-то время мы жили среди разваленных повсюду кирпичей и штукатурки. Потом как-то ночью мы вынесли все из дома и оставили на улице.

Наверное, они придут за ним рано утром, может, даже до рассвета, и тогда Джованни в последний раз увидит серое и тусклое парижское небо, под которым мы часто, отчаявшиеся и пьяные, брели, спотыкаясь, домой.

Часть вторая
Глава первая

Жизнь в этой комнате словно проходила под водой. Течение времени никак не ощущалось, часы и дни не имели для нас никакого значения. Поначалу наша совместная жизнь была радостной и удивительной, и каждый день приносил новые открытия. К радости, правда, примешивалась боль, а к удивлению – страх, но это началось не сразу, а только со временем, когда стал иссякать первоначальный упоительный восторг. И вот тогда боль и страх всплыли из глубины на поверхность, и мы скользили и спотыкались на них, теряя душевное равновесие, достоинство и гордость. Лицо Джованни, которое, казалось, навсегда врезалось мне в память за эти утра, дни и ночи, стало вдруг обычным, на нем проступили изъяны, оно словно размылось. Свет в глазах потускнел, высокий прекрасный лоб уже не казался таким притягательным. Уголки чувственных губ опустились, словно от лежащей на сердце тяжести. Лицо Джованни стало чужим, а может, я просто чувствовал себя виноватым, и мне хотелось, чтобы его лицо было лицом чужого человека. Я не был готов к изменениям, которые сам же и вызвал.

Наш день начинался на рассвете, когда я отправлялся в бар Гийома, чтобы пропустить стаканчик перед закрытием. Иногда Гийом закрывал бар для посетителей, и тогда мы с Джованни и еще несколько приятелей оставались, чтобы позавтракать и послушать музыку. Иногда к нам присоединялся Жак – со времени моего знакомства с Джованни он стал чаще бывать там. Если мы завтракали с Гийомом, то расходились обычно в семь утра. Иногда, когда с нами был Жак, он предлагал отвезти нас домой на машине, которую вдруг неожиданно купил, но мы почти всегда отказывались, предпочитая возвращаться пешком вдоль Сены.

Париж ждал весны. Вот и сегодня, слоняясь по дому, я снова вижу реку, мощенные булыжником quais[70]70
  Набережные (фр.).


[Закрыть]
, мосты. Под мостами проплывают шлюпки, на них можно видеть женщин, развешивающих выстиранное белье. Иногда увидишь байдарку, и на ней молодого человека, усердно работающего веслом, вид у него беспомощный и глуповатый. У берега покачиваются яхты, стоят плавучие дома и баржи. Мы постоянно проходим мимо пожарной части, и пожарные уже узнают нас. Позже, когда Джованни прятался зимой на барже, именно пожарный, увидев, как он крадется вечером в свое убежище с буханкой хлеба, донес на него в полицию.

Деревья день ото дня зеленели, река вскрылась, над ней плыл коричневатый зимний дымок, появились рыбаки. Джованни был прав, говоря, что рыба для них не главное, им просто приятен процесс ловли. Книжные развалы на набережных обрели праздничный вид, продавцы ждали хорошей погоды и покупателей, которые будут неспешно рыться в потрепанных книжках, а также туристов с их вечным желанием увезти в Соединенные Штаты или в Данию множество цветных гравюр – гораздо больше, чем им нужно. Появились девушки на велосипедах в сопровождении молодых людей точно в такой же, как у девушек, экипировке. Иногда мы видели, как с приближением темноты молодежь оставляла велосипеды на набережной до завтрашнего дня. Тогда Джованни как раз потерял работу, и мы подолгу бродили вечерами. Это были грустные вечера. Джованни чувствовал, что я скоро расстанусь с ним, но не заговаривал об этом, боясь подтверждения своих опасений. Я тоже не осмеливался открыть ему правду. Из Испании возвращалась Гелла, отец согласился прислать мне деньги, и я не собирался делиться ими с Джованни, хотя тот много сделал для меня. У меня появилась возможность вырваться из его комнаты.

С каждым утром небо и солнце поднимались все выше, а Сену все больше окутывала нежная дымка надежды. Букинисты понемногу снимали зимние одежды, отчего их фигуры удивительным образом преображались. Можно было только предполагать, каким будет конечный результат этих разоблачений. В распахнутых окнах, выходящих на набережные и прилегающие улицы, можно было видеть маляров, которых h?teliers[71]71
  Владельцы гостиниц (фр.).


[Закрыть]
пригласили красить стены. Женщины в сыроварнях, сняв синие куртки, закатывали рукава, открывая крепкие, мускулистые руки, а хлеб в булочных казался особенно теплым и мягким. Школьники младших классов сняли накидки, а их коленки уже не синели от холода. Горожане стали больше говорить, повсюду звучал их удивительно ритмичный и страстный язык, который иногда вызывает ассоциацию с застывающим при кипении яичным белком, а иногда со звучанием струнных инструментов, но всегда – с подспудной и впоследствии разрешающейся страстью.

У Гийома мы завтракали не часто – хозяин бара меня недолюбливал. Обычно, стараясь остаться незамеченным, я слонялся неподалеку, дожидаясь, пока Джованни не покончит с уборкой и не переоденется. Потом мы со всеми прощались и уходили. У постоянных клиентов выработалось к нам своеобразное отношение, включавшее неприятный покровительственный тон, зависть и скрытую неприязнь. Однако они не смели говорить с нами в привычной манере и злились, что вынуждены общаться с нами на наших условиях. Их бесило, что они не в силах сдвинуться с мертвой точки, а это в очередной раз напоминало о пустоте их жизни, проходящей в наркотической болтовне, мнимых победах и взаимном презрении.

Но где бы мы ни завтракали и какой дорогой ни возвращались, придя домой, мы чувствовали себя слишком усталыми, чтобы сразу лечь спать. Варили кофе, иногда пили его с коньяком, сидели на кровати, разговаривали и курили. Казалось, нам так много надо было рассказать друг другу – или это казалось только Джованни? А я даже в моменты откровенности, когда мне хотелось отдать всего себя Джованни, как это делал он, чего-то недоговаривал. Прожив с ним месяц, я впервые упомянул о Гелле, и то только потому, что узнал из писем о ее скором возвращении в Париж.

– А что она делает одна в Испании? – спросил Джованни.

– Гелла любит путешествовать, – ответил я.

– Так я и поверил! – сказал Джованни. – Путешествовать никто не любит, особенно женщины. Должна быть другая причина. – И он многозначительно сдвинул брови. – Может, у нее в Испании любовник, и она боится тебе сказать? Какой-нибудь тореро?

Вполне возможно, подумал я, а вслух сказал:

– А чего ей бояться?

Джованни рассмеялся.

– Не понимаю я вас, американцев, – сказал он.

– А чего тут понимать? Сам знаешь, мы не женаты.

– Но она твоя любовница, правда?

– Да.

– По сей день?

Я удивленно посмотрел на него.

– Конечно.

– Тогда я не понимаю, что ей делать в Испании, если ты в Париже. – И тут ему пришла в голову новая мысль. – А сколько ей лет?

– Она на два года моложе меня. – Я внимательно смотрел на него. – А какое это имеет значение?

– Она замужем? Я хочу сказать, у нее есть еще кто-нибудь?

Я рассмеялся. И он тоже рассмеялся.

– Конечно, нет.

– А я думал, – продолжил Джованни, – что она в возрасте и у нее есть где-то муж, от которого она время от времени сбегает, чтобы повидаться с тобой. Это было бы неплохо! Такие женщины могут быть очень интересны, и они обычно при деньгах. Она бы точно привезла тебе из Испании потрясающий подарок! А молоденькие девчонки, которые в одиночку мотаются по разным странам, – нет уж, увольте! Тебе стоит найти ей замену.

Этот разговор позабавил меня, и я снова рассмеялся.

– А у тебя есть любовница? – спросил я.

– Сейчас нет, – ответил Джованни. – Но, может быть, со временем снова появится. – Он нахмурился, но потом улыбнулся. – Похоже, я не очень увлекаюсь теперь женщинами – сам не знаю почему. Раньше было дело. Может, все опять начну. – Он пожал плечами. – Наверное, с женщинами больше хлопот, а сейчас мне это не к чему. Et puis[72]72
  А потом… (фр.)


[Закрыть]
– Джованни замолчал.

Я хотел было сказать, что, на мой взгляд, он выбрал странный способ избавиться от хлопот, но осторожно проговорил:

– Ты, похоже, не очень высокого мнения о женщинах.

– Ах, женщины! Слава богу, иметь свое мнение о них необязательно. Женщины – как вода. Такие же манящие, такие же опасные, такие же бездонные – и в то же время могут быть мелкими и грязными. – Джованни на мгновение замолк. – Может, я действительно не очень люблю женщин. Хотя это не помешало мне переспать со многими из них, а одну или двух я даже любил. Но обычно в таких связях участвовало только мое тело.

– От этого, наверное, чувствуешь себя очень одиноким, – сказал я неожиданно для самого себя.

Джованни тоже не ожидал таких слов. Он посмотрел на меня и, протянув руку, коснулся моей щеки.

– Да, – сказал он и прибавил: «Говоря так, я вовсе не хочу прослыть m?chant[73]73
  Женоненавистником (фр.).


[Закрыть]
. Я очень уважаю женщин за их внутренний мир, который так не похож на наш».

– Женщинам вряд ли понравится твоя мысль, – заметил я.

– Если ты имеешь в виду этих недотеп, которые носятся со своими завиральными идеями, считая себя во всем равными мужчинам – quelle rigolade![74]74
  Какая чушь! (фр.)


[Закрыть]
– их надо как следует выпороть, чтоб они наконец поняли, кто правит миром.

Я рассмеялся.

– Твоим женщинам нравилось, когда их пороли?

– Не знаю, – улыбнулся Джованни. – Только из-за этого они меня не бросали. – Теперь мы оба расхохотались. – Во всяком случае, эти женщины не были похожи на твою глупышку, которая мотается по Испании и шлет открытки в Париж. Чего она этим добивается? Нужен ты ей или нет?

– Она как раз поехала в Испанию, чтобы это выяснить, – сказал я.

Джованни широко раскрыл глаза. Было видно, что он возмущен.

– Поехала в Испанию? А почему не в Китай? Что она там делает – трахается с испанцами и сравнивает с тобой – кто лучше?

Теперь пришел мой черед возмутиться.

– Ты не понимаешь, – раздраженно произнес я. – Она умная и сложная девушка, ей надо было уехать, чтобы подумать.

– О чем тут думать? Похоже, твоя девушка глуповата. Она что, не может решить, с кем ей спать? Хочет на двух стульях сидеть?

– Будь она сейчас в Париже, – резко проговорил я, – меня бы в этой комнате не было.

– Жить ты, скорее всего, здесь не смог бы, – согласился Джованни, – но видеться нам никто не запретит, разве не так?

– Ты так считаешь? А вдруг она узнает?

– Узнает? Ну и что?

– Брось валять дурака, – сказал я. – Сам знаешь.

Джованни внимательно посмотрел на меня.

– Мне сдается, твоя малышка просто ненормальная. Она что, следит за тобой? Или наймет детективов, которые станут спать под нашей кроватью? И вообще, какое ей дело?

– С тобой нельзя говорить серьезно, – сказал я.

– Еще как можно, – возразил Джованни. – И сейчас я говорю серьезно. А вот тебя понять не могу. – Он тяжело вздохнул, налил себе еще кофе и поднял с пола бутылку коньяка. – Chez toi[75]75
  У тебя (фр.).


[Закрыть]
все всегда запутано и сложно, как в английских детективах. Твердишь: узнает, узнает – будто мы преступление какое совершаем. Нет никакого преступления.

И Джованни налил себе коньяку.

– Просто она очень расстроится, если узнает, вот и все. Сам знаешь, как грязно говорят о… таких отношениях. – Я замолчал. По выражению его лица было понятно, что мои слова не произвели на него впечатления. – Кроме того, в моей стране это считается преступлением. Не забывай, я вырос не здесь, а там, – прибавил я в свое оправдание.

– Если тебя пугают грязные слова, – сказал Джованни, – тогда непонятно, как тебе удалось дожить до твоих лет. Грязь ведь так и льется из людей. Они (большинство, по крайней мере) не пользуются грязными словами, только когда действительно рассказывают о чем-то грязном. – Он замолк, и мы переглянулись. Несмотря на всю его браваду, Джованни тоже выглядел испуганным. – Если твои соотечественники считают интимную жизнь преступлением, тем хуже для твоей страны. А что до девушки, ты разве пришит к ней? Когда она здесь, ты что, постоянно рядом? И не можешь пойти и выпить в одиночку? Или побродить по улицам, подумать? Говорят, американцы много размышляют. А когда ты думаешь или выпиваешь, можно тебе засмотреться на другую девушку, проходящую мимо? Или поднять глаза к небу и почувствовать, как бьется в твоих жилах кровь? Или все кончится, как только приедет Гелла? И тогда – ни выпить одному, ни посмотреть на других девушек, ни глаз поднять к небу? Так? Ответь мне.

– Я уже говорил тебе – мы не женаты. Видно, сегодня ты не способен меня понять.

– И все же ответь – когда Гелла здесь, ты встречаешься с другими людьми без нее?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7