Джеймс Болдуин.

Комната Джованни. Если Бийл-стрит могла бы заговорить



скачать книгу бесплатно

Не сомневаюсь, что Жак сразу заметил нового бармена – нас словно магнитом потянуло к стойке, там будто разгорался жаркий очаг. Смуглый, горделивый юноша стоял, облокотившись о кассу, рассеянно потирая подбородок и окидывая посетителей взглядом победителя. Казалось, он находится на высокой скале, а мы внизу, в море.

Жака он покорил мгновенно. Я почувствовал, что приятель готовится к атаке, и решил быть снисходительным.

– Вижу, тебе не терпится познакомиться с барменом, – сказал я. – Только скажи – и я тут же исчезну.

В моей снисходительности была изрядная доля самоуверенности, на которой я сыграл, когда позвонил Жаку, чтобы занять у него денег. Жак мог только надеяться заполучить юношу раньше других, при условии, что тот продается. Но раз он так высокомерно держался на явном аукционе, то мог рассчитывать на покупателей богаче и привлекательнее Жака. И я понимал – Жак это знает. Я понимал и еще кое-что: к его широко демонстрируемой привязанности ко мне примешивалось желание от меня избавиться, чтобы потом презирать, как презирал он ту армию мальчишек, что побывали без любви в его постели. Я противостоял этой игре, прикидываясь, будто мы с ним друзья, и ему оставалось только, преодолевая чувство унижения, подыгрывать. Я притворялся, будто не вижу затаенной похоти в его горящих злых глазках, однако умело ею пользовался, и хотя грубая мужская прямота вроде бы говорила о невозможной близости, она же обрекала его на вечную надежду. Кроме того, я знал, что в таких барах являюсь Жаку защитой. Пока я рядом, все считают, и он сам готов этому верить, что пришел сюда с другом. Вроде бы не отчаяние привело его сюда, не зависимость от случая – возможно, жестокого, – и от партнеров, которые из-за материальной или духовной нищеты готовы связаться с ним.

– Нет, останься, пожалуйста, – попросил Жак. – Я буду говорить с тобой и иногда на него посматривать. Так и удовольствие получу, и деньги сэкономлю.

– Интересно, где Гийом его откопал? – сказал я.

Ведь юноша был именно таким, о каком Гийом мог только мечтать, и как-то не верилось, что ему удалось его подцепить.

– Что будете пить? – спросил бармен. По его тону было понятно, что он – хоть и не говорил на английском – догадывался, что говорили о нем и, видимо, уже закончили.

– Une fine ? l’aeu[7]7
  Фин-а-ле – коньяк или бренди с водой (фр.).


[Закрыть]
, – сказал я. – Un cognac sec[8]8
  Сухой коньяк (фр.).


[Закрыть]
, – одновременно со мной произнес Жак.

Из-за торопливости, с какой был сделан заказ, я покраснел от стыда. На лице Джованни промелькнула легкая улыбка – он все понял.

Жак, по-своему истолковав его улыбку, воспользовался случаем.

– Ты здесь новичок? – спросил он по-английски.

Джованни почти наверняка понял вопрос, но счел нужным изобразить недоумение, переводя непонимающий взгляд с меня на Жака. Тот повторил вопрос по-французски.

Джованни пожал плечами.

– Да уж с месяц будет, – ответил он.

Зная, что последует дальше, я опустил глаза и глотнул из стакана.

– Тебе здесь наверняка все кажется странным? – предположил Жак, с ослиным упорством поддерживая легкомысленный тон.

– Странным? Почему? – удивился Джованни.

Жак захихикал, и мне вдруг стало стыдно, что я пришел с ним.

– Ну все эти мужчины, – продолжал Жак со знакомым мне придыханием, вкрадчивым, по-женски высоким голосом – жарким и обволакивающим, словно мертвый июньский зной, повисший над болотом. – Их так много, а женщин почти нет. Разве это не странно?

– А, вот вы о чем, – сказал Джованни, поворачиваясь к другому клиенту. – Женщины, наверно, ждут своих мужчин дома.

– Не сомневаюсь, что и тебя ждут дома, – упорно развивал свою тему Жак, но Джованни уже отошел.

– Что ж, дело продвигается, – сказал Жак, обращаясь то ли ко мне, то ли к месту, где только что стоял Джованни. – Теперь рад, что остался? Только не думай – ты по-прежнему на первом месте.

– Думаю, ты неправильно себя повел, – отозвался я. – Он от тебя без ума, но не хочет показаться слишком доступным. Предложи ему чего-нибудь выпить. Узнай, где он любит покупать одежду. Скажи, что у тебя есть очаровательный «Альфа Ромео», который ты мечтаешь подарить подходящему бармену.

– Очень смешно, – обиделся Жак.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское, это уж точно, – сказал я.

– К тому же я уверен, что он спит с девчонками. Все они такие, сам знаешь.

– Да, я слышал о ребятах, которым это нравится. Вот негодники!

Мы немного помолчали.

– А почему бы тебе не пригласить его выпить с нами? – предложил Жак.

Я со значением посмотрел на него.

– Почему не мне? Тебе, наверно, трудно поверить, но я как раз из тех негодников, которые без ума от девчонок. Будь у него такая же красивая сестра, я пригласил бы ее посидеть с нами. На мужчин я деньги не трачу.

У Жака явно рвалось с языка, что сам я не возражаю, когда на меня тратят деньги. В нем шла внутренняя борьба, сопровождавшаяся жалкой улыбкой, но я знал, что он не решится сказать такое. И правда, Жак быстро взял себя в руки и бодро произнес:

– У меня и в мыслях не было заставить тебя поступиться даже на миг твоим мужским достоинством, которым ты так гордишься. Я предложил это сделать тебе, потому что мне он точно откажет.

– Но только подумай, – сказал я с улыбкой, – какая возникнет путаница! Он решит, что это я жажду его тела. Что тогда делать?

– Если возникнет путаница, – с достоинством произнес Жак, – я с радостью проясню ситуацию.

Какое-то время мы оценивающе смотрели друг на друга. Потом я расхохотался.

– Подожди, пока парень вернется. Надеюсь, он попросит заказать большую бутылку самого дорогого шампанского.

Я отвернулся от Жака и облокотился на стойку. Настроение вдруг резко улучшилось. Жак стоял молча рядом, такой старый и слабый, что я почувствовал прилив острой жалости к нему. Джованни был в зале, обслуживая гостей за столиками, а потом, мрачно улыбаясь, вернулся с полным подносом.

– Может, сначала стоит допить? – предложил я Жаку.

Мы опустошили наши стаканы. Я поставил свой на стойку.

– Бармен! – позвал я.

– Повторить?

– Да. – Он отвернулся было, но я его остановил.

– Бармен, если не возражаете, мы хотели бы вас угостить, – быстро проговорил я.

– Eh, bien, – послышался голос сзади, – c’est fort ?a! Ты не только наконец – слава богу! – совратил великого американского футболиста, но подкатываешься и к моему бармену. Vraiment, Jacques![9]9
  Вот как! Здорово! Правда, Жак! (фр.)


[Закрыть]
И это в твоем возрасте!

За нами стоял Гийом, широко улыбаясь, как кинозвезда, и обмахивался большим белым платком, с которым, похоже, никогда не расставался. Жак, в восторге от того, что о нем говорят как об опасном соблазнителе, обернулся, и они с Гийомом упали друг другу в объятия, как две старые актрисы, играющие сестер.

– Eh bien, ma ch?rie, comment vas-tu?[10]10
  Как поживаешь, дорогой? (фр.)


[Закрыть]
Вечность тебя не видел.

– Ужасно был занят, – ответил Жак.

– В этом у меня нет сомнений. И тебе не стыдно, vieille folle?[11]11
  Старый потаскун (педераст) (фр.).


[Закрыть]

– Et toi?[12]12
  А ты? (фр.)


[Закрыть]
Уж точно не терял времени зря.

И Жак бросил восхищенный взгляд на Джованни, словно тот был породистым призовым скакуном или старинной фарфоровой вазой. Гийом проследил за его взглядом и понизил голос:

– Ah, ?a, mon cher, c’est strictement du business, comprends-tu?[13]13
  Нет, дорогой, тут деловые отношения, понял? (фр.)


[Закрыть]

Они отошли в сторону, и я вдруг остро ощутил обрушившееся на меня молчание. Я поднял глаза на Джованни и увидел, что тот наблюдает за мной.

– Кажется, вы предложили мне выпить, – сказал он.

– Так и есть. Предложение в силе.

– На работе я не пью, но от кока-колы не откажусь. – Он взял мой стакан. – А вам – то же самое?

– Да, – ответил я. Разговаривать с Джованни было радостно, и это открытие сделало меня робким. Жака рядом не было, и я испугался. Потом осознал, что платить придется мне – по крайней мере, на этот раз: не дергать же Жака за рукав и выпрашивать деньги, словно он мой опекун. Я кашлянул и положил на стойку банкноту в десять тысяч франков.

– А вы богач, – сказал Джованни, ставя передо мной выпивку.

– Вовсе нет. Просто нет мелких.

Джованни усмехнулся. Было непонятно, почему он усмехается – не верит мне или, напротив, верит. Взяв молча счет, он пробил чек и, аккуратно отсчитав сдачу, положил деньги на стойку. Потом налил себе колы и встал на прежнее место у кассы. У меня перехватило дыхание.

– ? la votre, – сказал Джованни.

– ? la votre[14]14
  За ваше здоровье! – За ваше! (фр.)


[Закрыть]
. – Мы выпили.

– Вы американец? – спросил он.

– Да. Из Нью-Йорка.

– А… Мне рассказывали, что Нью-Йорк очень красивый город. Он лучше Парижа?

– Нет, что вы! – сказал я. – Красивее Парижа нет города на свете.

– Похоже, вас сердит само предположение, что такое возможно, – улыбнулся Джованни. – Простите, я вовсе не хотел вас обидеть. – И прибавил уже серьезно, как бы успокаивая меня: – Наверное, вы очень любите Париж?

– Я и Нью-Йорк люблю. – Мои слова прозвучали так, будто я оправдываюсь, и мне стало неловко. – Нью-Йорк тоже очень красив – но по-своему.

Джованни нахмурился.

– Это как?

– Трудно объяснить тому, кто там не был, – сказал я. – Дома там высоченные, все ультрасовременное, море огней. Потрясающее зрелище. – Я помолчал. – Описать невозможно. Двадцатый век, запечатленный в архитектуре.

– Так, по-вашему, Париж не из нашего столетия? – спросил Джованни с улыбкой.

От его улыбки я почувствовал себя глупым.

– Париж старый, ему много сотен лет. В Париже чувствуешь себя вне времени. В Нью-Йорке не так… – Джованни продолжал улыбаться, и я замолчал.

– А как там себя чувствуешь?

– Будто на тебя обрушилось будущее, – ответил я. – Там бьет бешеная энергия, все находится в постоянном движении. Нельзя не задуматься – по крайней мере, мне, – что случится через много лет?

– Через много лет? Когда мы умрем, а Нью-Йорк состарится?

– Да, – сказал я. – Когда люди устанут, а мир для американцев перестанет быть новым.

– Не понимаю, почему американцам мир кажется таким новым? – задумчиво произнес Джованни. – В конце концов, все вы эмигранты и Европу покинули не так уж давно.

– Между нами океан, – сказал я. – Жизнь по обе стороны шла разная. То, что происходило с нами, никогда не случалось здесь. Мы не могли не стать другими людьми. Понимаете меня?

– Если б просто другими людьми! – засмеялся он. – Нет, вы существа другой породы. Случаем, не инопланетяне? Это бы все объяснило.

– Допускаю, – произнес я слишком пылко (не люблю, когда надо мной смеются), – что иногда такое впечатление может сложиться. Но мы не инопланетяне. Мы живем на земле, как и вы, мой друг.

Джованни снова усмехнулся.

– Не стану оспаривать этот печальный факт, – сказал он.

Последовала пауза. Джованни отошел, чтобы обслужить клиентов в другом конце бара. Гийом и Жак все еще разговаривали. Гийом, видимо, сел на своего конька – рассказывал один из бесконечных анекдотов, которые у него всегда сводились к риску в бизнесе или любви. Жак натянуто улыбался. Я знал, что ему до смерти хочется подойти к нам.

Джованни вернулся и стал вытирать стойку мокрой тряпкой.

– Вы, американцы, – удивительный народ. У вас странное чувство времени, а может, вообще этого чувства нет. Тут я не судья. Chez vous[15]15
  У вас (фр.).


[Закрыть]
время что-то вроде непрерывного торжественного парада, когда в город вступает армия со знаменами. А потом и это, возможно, вам не понадобится, n’est-ce pas?[16]16
  Не так ли? (фр.)


[Закрыть]
– и он насмешливо улыбнулся, но я промолчал. – Выглядит все так, словно, будь у вас достаточно времени, вы при вашей сумасшедшей энергии и прочих достоинствах разрешили бы все задачи, все расставили по местам. А когда я говорю «все», – прибавил он мрачно, – я имею в виду действительно серьезные и страшные вещи – такие как боль, смерть, любовь, но в них вы, американцы, не верите.

– Почему вы так думаете? А во что верите вы?

– Я не верю в этот бред про время. Время для нас – то же самое, что вода для рыбы. Все мы живем в этой воде, никто из нее не выберется, а если кто попробует, то погибнет, как рыба. А знаете, что творится в воде, то бишь во времени? Крупная рыба заглатывает мелкую рыбешку. Вот так. Ест себе мелочь всякую и в ус не дует, а океану на это наплевать.

– Пожалуйста, не думайте так, – сказал я. – Время – вода горячая, мы не рыбы, и у нас есть право выбора: можно не давать есть себя и других не есть, то есть не есть… – тут я заторопился и покраснел при виде его удовлетворенно-иронической улыбки, – не есть мелкую рыбешку.

– Право выбора! – воскликнул Джованни, отворачиваясь от меня и словно ища поддержки у невидимого союзника, который мог слышать наш разговор. – Право выбора! Как же! – Он снова повернулся ко мне. – Да, вы действительно американец. J’adore votre enthousiasme![17]17
  Обожаю ваш энтузиазм! (фр.)


[Закрыть]

– А я восхищен вашим, – вежливо произнес я, – хотя он и мрачнее моего.

– Впрочем, не знаю, что можно делать с мелкой рыбешкой, если ее не есть, – спокойно сказал Джованни. – На что еще она годится?

– В моей стране, – начал я, чувствуя легкое волнение, – мелкая рыбешка сбивается в стайки и покусывает огромного кита.

– Но от этого они не становятся китом, – возразил Джованни. – В результате такого «покусывания» даже на дне океана не останется величия.

– Так вот что вам в нас не нравится? Отсутствие величия?

Он улыбнулся, как улыбаются, когда видят несостоятельность оппонента и хотят прекратить спор.

– Peut-?tre[18]18
  Может быть (фр.).


[Закрыть]
.

– Нет, вы просто невероятный народ, – сказал я. – Разве не вы уничтожаете величие? Прямо здесь в своем городе, замостив его брусчаткой? А разговоры о мелкой рыбешке…

Джованни улыбался. Я замолчал.

– Продолжайте, – попросил он, продолжая улыбаться. – Я вас слушаю.

Я осушил стакан.

– Вы, европейцы, вываливаете на нас кучу дерьма, – угрюмо произнес я, – а когда от нас начинает вонять, называете нас дикарями.

Моя реакция его восхитила.

– Чудесно! – сказал Джованни. – Вы всегда так говорите?

– Нет, – ответил я, опустив глаза. – Практически никогда.

– Тогда я польщен, – сказал он немного кокетливо и одновременно серьезно, но в этой неожиданной, сбивающей с толку серьезности угадывалась легкая насмешка.

– А вы давно здесь живете? – спросил я, выдержав паузу. – Париж вам нравится?

Джованни слегка замешкался, а потом улыбнулся робкой, почти мальчишеской улыбкой.

– Зимой здесь холодно, – ответил он. – Я с трудом переношу зиму. А что до парижан – они не очень дружелюбны, правда? – И продолжал, не дожидаясь моего ответа: – Они не похожи на людей, которых я знал раньше. Итальянцы общительные, мы танцуем, поем, любим друг друга, а здесь люди… – Он обвел бар взглядом, остановил его на мне и допил кока-колу… – здесь люди холодные. Я их не понимаю.

– А вот французы считают, что итальянцы слишком легкомысленные, слишком непостоянные, не имеют чувства меры…

– Меры! – воскликнул Джованни. – Ох уж эти французы с их чувством меры! Мерят все граммами, сантиметрами, копят год за годом все подряд, сваливают в одну кучу, держат накопления в чулках или под кроватью – и какой из всего этого толк? Страна у них на глазах разваливается. Чувство меры! Да они все измерят досконально, прежде чем чем-то займутся – не хочу уточнять, чем именно. Можно теперь я угощу вас, – неожиданно предложил он, – пока не вернулся тот пожилой мужчина? Кто он вам? Дядя?

Я не понял, употребил ли он слово «дядя» с подтекстом или действительно думал, что Жак мой родственник. Меня охватило неудержимое желание рассказать ему все как есть, но я не знал, с чего начать, и рассмеялся.

– Нет, он мне не дядя, – ответил я. – Просто знакомый.

Джованни не сводил с меня глаз – никто прежде не смотрел на меня так просто и открыто.

– Надеюсь, он не очень вам дорог, – произнес Джованни с улыбкой. – Потому что, кажется, он несколько глуповат. Нет, человек он, наверно, неплохой, но умом не блещет.

– Может, и так, – согласился я и тут же почувствовал себя предателем. – Он и правда хороший, – поторопился прибавить я. – Отличный мужик. – Что ж ты опять врешь, промелькнуло у меня в голове. Никакой он не отличный. – Но не могу сказать, что он особенно мне дорог. – Я снова почувствовал странное жжение в груди и услышал свой необычно зазвучавший голос.

Джованни бережно наполнил мой стакан.

– Vive l’Am?rique![19]19
  Да здравствует Америка! (фр.)


[Закрыть]
– сказал он.

– Спасибо, – поблагодарил я и поднял стакан. – Vive le vieux continent![20]20
  Да здравствует Старый Свет! (фр.)


[Закрыть]

Мы немного помолчали.

– Вы часто здесь бываете? – неожиданно спросил Джованни.

– Нет, не очень.

– Но теперь будете приходить чаще? – лукаво допытывался он со светлой, слегка насмешливой улыбкой на лице.

– Почему? – заикаясь, произнес я.

– Разве не ясно? У вас здесь появился друг, – воскликнул Джованни.

Я понимал, что выгляжу идиотом, и вопрос мой прозвучал тоже по-идиотски: «Так скоро?»

– Нет, почему же, – серьезно ответил он и посмотрел на часы. – Если хотите, можно еще часок подождать. Станем друзьями тогда. Или когда закроется бар. Можно и тогда стать. Или подождем до завтра, только тогда вам придется сюда прийти, а у вас могут быть дела. – Джованни отложил часы в сторону и облокотился на стойку. – Объясните мне, что все-таки значит время? – продолжил он. – Почему сделать что-то позже лучше, чем раньше? Только и говорят: нужно подождать, нужно подождать. Чего они все ждут?

– Ну как сказать… – Я понимал, что вступаю с Джованни на опасную территорию. – Думаю, люди хотят убедиться в своих чувствах.

– Хотят убедиться? – Джованни повернулся, как и в прошлый раз, за поддержкой к невидимому союзнику и снова рассмеялся. Меня стал раздражать этот призрак за его спиной, а смех Джованни донельзя странно прозвучал в этом душном зале. – А вы философ! И что, когда вы чего-нибудь ждете, время вам помогает?

На этот вопрос я не знал, что ответить. Из темной глубины переполненного зала кто-то выкрикнул «бармен», и Джованни пошел на голос, усмехаясь: «Дождитесь меня. Тогда скажете, стали вы увереннее или нет».

Взяв круглый металлический поднос, он исчез среди столиков. Я следил за ним взглядом, но следил не один я. Мне стало страшно. Я видел, что за нами наблюдают – за обоими. Посетители поняли, что оказались свидетелями завязки отношений, и теперь не успокоятся, пока не узнают, как пойдут дела дальше. Мы поменялись ролями: они были зеваками, а я чувствовал себя, как в клетке зоопарка.

Я довольно долго простоял у стойки один. Жак наконец отделался от Гийома, но его тут же перехватили (вот бедняга!) два стройных юнца. Появившийся на минуту Джованни подмигнул мне.

– Теперь уверены?

– Да, ваша победа. А вы философ.

– Нет, вам надо еще время. Вы не так хорошо меня знаете, чтобы такое говорить.

Поставив стаканы на поднос, он снова исчез.

Кто-то, кого я никогда раньше не видел, вышел ко мне из темноты. Первое впечатление потрясало – этот кто-то выглядел, как мумия или зомби, восставший из мертвых. И походка у него была, как у лунатика или как у человека, которого сняли замедленным кадром. Держа в руках стакан, он шел на цыпочках, небрежно и вульгарно покачивая бедрами. Движения его казались бесшумными: эту иллюзию создавал шум в баре, похожий на рокот ночного моря, когда слышишь его издалека. На тусклом фоне человек искрился и переливался – тонкие черные волосы были густо смазаны бриолином и, начесанные на лоб, ниспадали на лицо прядями; веки сплошь замазаны тушью, рот алел помадой. Покрытое белилами лицо было мертвецки бледным, от него пахло пудрой и духами с ароматом гардении. Кокетливо расстегнутая до пупа рубашка открывала лишенную волос грудь и серебряный крест; а сама рубашка была украшена тонкими разноцветными кружками – красными, зелеными, оранжевыми, желтыми и синими, на свету они ярко загорались: казалось, мумия в любой момент может вспыхнуть и сгинуть в пламени. Талию обозначал красный кушак, только джинсы «в облипку» были неожиданно обычного, темного цвета.

Я не мог отвести от него глаз, хотя не был уверен, что он направляется ко мне. Подбоченясь, он остановился передо мной, смерил меня взглядом и усмехнулся. От него несло чесноком, зубы были гнилые, а руки, к моему удивлению, выглядели большими и сильными.

– Eh bien, – сказал он, – il te pla?t?[21]21
  Ну что, нравится он тебе? (фр.)


[Закрыть]

– Comment?[22]22
  Что? (фр.)


[Закрыть]
– переспросил я.

У меня не было уверенности, что я расслышал его правильно, но ярко раскрашенные глаза, будто разглядевшие нечто забавное внутри моего черепа, не оставляли никаких сомнений.

– Тебе бармен – нравится?

Я не нашелся, что ответить. Драться с ним невозможно, даже рассердиться толком нельзя. Все было нереальным, включая его самого. Впрочем, что бы я ни сказал, издевательская насмешка в его глазах никуда бы не делась. Я произнес как можно суше:

– Тебе-то какое дело?

– Никакого, дорогуша. Je m’en fou[23]23
  Начхал я на это (фр.).


[Закрыть]
.

– Ну и катись тогда!

Он не двигался с места, а только стоял и ухмылялся.

– Il est dangereux, tu sais[24]24
  Учти, он опасен (фр.).


[Закрыть]
. А для такого мальчика, как ты, опасен вдвойне.

Я посмотрел на него, и чуть было не спросил, что он имеет в виду.

– Да пошел ты к черту! – сказал я и отвернулся.

– А вот и не угадал, – сказал он, и я снова взглянул на него. Он смеялся во весь рот, обнажив редкие гнилые зубы. – Это не я пойду к черту, – и он сжал в своем кулачище крест. – А вот тебе, дружок, боюсь, не избежать адского пламени. – Он снова расхохотался. – Страшного пламени, – и он коснулся головы. – Здесь. – И, передернувшись, словно от боли: – Везде. – И показал на сердце. – Здесь тоже. – В его взгляде были злоба, насмешка и еще что-то, чего я не мог понять, он смотрел на меня, будто я находился очень далеко. – Бедный мой дружок, такой молодой, такой сильный и красивый, не угостишь ли выпивкой?

– Va te faire foutre![25]25
  Да пошел ты! (фр.)


[Закрыть]

Он скорчил мину обиженного ребенка, или огорченного старика, или стареющей актрисы, которая славилась в молодости прелестной, по-детски нежной красотой. Темные глаза его злобно сузились, а углы глаз поползли вниз, как у трагической маски.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7