Джефф Вандермеер.

Ассимиляция



скачать книгу бесплатно

© Рейн Н.В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Посвящается Энн



000Х: Директриса, двенадцатая экспедиция

Недоступные, недосягаемые: рокот прибоя, приливы и отливы, острый запах моря, крестообразные силуэты чаек, их внезапные резкие крики. Обычный день в Зоне Икс, нет, совершенно необычный – день твоей смерти, – и ты сидишь, привалившись спиной к куче песка, наполовину в тени крошащейся стены. Теплое солнце греет лицо, и ошеломляющий вид над маяком, смутные очертания которого теряются в собственной тени. Интенсивность цвета неба просто поразительная – кажется, что за пределами этой пронзительной голубизны просто не может ничего существовать. Мелкие песчинки липнут к ране на лбу, а во рту какой-то предмет с резким неприятным привкусом, и еще из него что-то капает.

Ты вся ослабла, тело онемело, ты чувствуешь себя разбитой и при этом испытываешь некое странное облегчение, смешанное с горечью: пройти столь долгий путь, чтобы остаться здесь, не зная, как все обернется дальше, и все же понимая – здесь ты наконец упокоишься. Теперь ты отдохнешь. Наконец-то. Все осталось позади – все твои планы в Южном пределе, изнурительный, выматывающий душу страх провала или даже того хуже, цена, которую… впрочем, не важно, теперь все это вытекает на песок, просачивается в него мелкими красными жемчужными капельками.

Пейзаж надвигается на тебя, наваливается откуда-то сзади и пялится прямо в лицо, весь какой-то рваный, потом начинает кружить, потом уменьшается до размера булавочной головки, а затем вдруг попадает в фокус. И со слухом тоже творится что-то неладное – не такой, как прежде, ослаб вместе с тобой. Но, однако, при этом же происходит нечто невероятное: словно по мановению волшебной палочки откуда-то из глубины подвижного пейзажа доносится голос, и он обращен прямо к тебе. И шепот кажется таким знакомым: «Твой дом цел, в порядке?» Но ты думаешь: тот, кто это спрашивает, чужак, незнакомец, и игнорируешь этот голос, словно нежданный стук в дверь.

Пульсирующая боль в плече после столкновения в башне куда как хуже. Эта рана выдает тебя, делает такой заметной в ослепительно голубом пространстве – несмотря на то что ты этого вовсе не хочешь. Есть какая-то связь, какая-то причинность между раной и пламенем, язычки которого танцуют над камышами и отмечают твое присутствие. Твой дом редко бывал в таком беспорядке, и тем не менее ты понимаешь: что бы ни произошло в ближайшие несколько минут, что-то еще да останется. Исчезнуть, раствориться в небе, земле, воде – это еще не гарантия смерти здесь.

С тенью, отбрасываемой маяком, сливается еще чья-то тень.

Вскоре слышится хруст подошв по песку, и, совершенно дезориентированная, ты кричишь: «Аннигиляция! Аннигиляция!» – и судорожно бьешься и дергаешься до тех пор, пока эта невнятная тень не опускается перед тобой на колени и не превращается в человека, невосприимчивого к любого рода предложениям.

– Это я, биолог.

Всего лишь биолог.

Всего лишь твое неуправляемое оружие, штурмующее стены Зоны Икс.

Она помогает тебе сесть поудобнее, подносит воду к губам, смывает кровь с лица, а ты заходишься в кашле.

– Где топограф? – спрашиваешь ты.

– Осталась в лагере, – отвечает она.

– Не захотела идти с тобой? – Я боюсь биолога, боюсь все разрастающегося огня, как, впрочем, и она. – Блуждающий огонек, медленно летящий над болотами и дюнами, вперед и вперед, уже не человек, а что-то другое, свободное и парящее… – Это гипнотическое внушение должно было успокоить ее, но произвело не больше эффекта, чем обычная колыбельная.

Беседа развивается бурно, ты начинаешь сбиваться и теряешь нить. Говоришь о том, что не имеешь в виду, пытаешься остаться в образе – в том, в котором биолог знает тебя, в той конструкции, которую ты для нее создала. Возможно, теперь не самое подходящее время волноваться по поводу ролей, но роль есть, и ты должна ее доиграть.

Она винит тебя, но винить ее ты никак не можешь, не получается.

– Если это и катастрофа, то без тебя не обошлось. Ты испугалась и опустила руки.

Неправда – ты никогда не сдаешься, – но почему-то киваешь в ответ, думаешь о множестве совершенных ошибок.

– И это тоже. Да. Да. Надо было сразу заметить, что ты меняешься. – И это правда. – Следовало вернуть тебя к границе. – А вот это неправда. – Не стоило спускаться в туннель с антропологом… – Тоже неправда, не совсем так. У тебя тогда просто не было выбора, ну, после того как она ускользнула из базового лагеря, вознамерившись доказать свою правоту.

Ты продолжаешь кашлять кровью, но вряд ли теперь это имеет значение.

– Что собой представляет граница? – Детский вопрос. Вопрос, на который невозможно ответить. Тут кругом одна только граница. И в то же время никакой границы нет. Здесь можно идти милю за милей и не заблудиться. Нет, заблудиться просто невозможно, как бы ты ни старалась.

– Что собой представляет граница?

Расскажу, если дойду.

– Как на самом деле происходит переход?

Не так, как ты думаешь.

– Чего ты не рассказала нам о Зоне Икс?

Тебе бы все равно не помогло. Ни капельки.

Солнце превратилось в бледный расплывчатый нимб без центра, голос биолога время от времени пробивается к тебе, песок, зажатый в ладони правой руки, кажется одновременно холодным и горячим. Боль возвращается приступами, атакует через каждые две микросекунды, такая всеобъемлющая, что ты даже перестаешь ее ощущать.

И вот постепенно ты осознаешь, что утратила дар речи. Но ты все еще здесь, безмолвная и отрешенная, точно ребенок, который лежит на полотенце, на этом самом пляже, прикрыв глаза шляпой. Равномерный и неустанный шум прибоя и морской бриз навевают дремоту, солнечные лучи обволакивают теплом, оно растекается по всему телу, расходится по рукам и ногам. Ветер так слабо треплет волосы, что кажется, будто это и не волосы вовсе, это колышутся водоросли в воде, прямо под скалой в форме человеческой головы.

– Прости, но мне придется это сделать, – говорит тебе биолог, будто знает, что ты все-таки еще ее слышишь. – У меня нет другого выхода.

Ты чувствуешь, как тебе оттягивают и прокалывают кожу – неприятное, но мгновенное ощущение – это биолог берет пробу из инфицированной раны на плече. А затем, словно с непреодолимого расстояния, до тебя дотягиваются ее руки, начинают обшаривать карманы куртки. Она находит твой дневник. Она находит твой надежно спрятанный пистолет. Она находит твое жалкое письмо. Что она сделает со всеми этими предметами? Возможно, ничего. А может, выбросит письмо в море, пистолет отправится за ним. Возможно, она проведет остаток жизни за изучением твоего дневника.

Она продолжает говорить:

– Я не знаю, что тебе сказать. Я рассержена. Мне страшно. Ты привела нас сюда, и у тебя была возможность рассказать мне все, что ты знала, но ты этого не сделала. Не захотела. И я, конечно, могу сказать «покойся с миром», но не думаю, что ты заслужила этот покой.

А потом она ушла. И ты даже начала скучать по ней – не хватало под боком тепла человеческого тела, даже тех горьких и злых слов, которые она произнесла на прощание. Впрочем, скучала ты недолго, потому что нехотя продолжала таять и растворяться в пейзаже, точно призрак; и еще откуда-то издалека слабо доносилась нежная музыка, и некто нашептывавший тебе на ухо начал снова шептать, и затем ты растворилась в ветре. Точно некий двойник находился рядом, прирос к тебе, и его запросто можно было бы принять за атомы воздуха, не будь он столь сосредоточен, целеустремлен. Даже весел?..

Вознесясь над неподвижными озерами, пролетев над болотом с его мерцающими огоньками, которые отражались в морской воде, над берегом, освещенным лучами заходящего солнца… Ты вдруг разворачиваешься и направляешься в глубь материка, к кипарисам и черной воде. Затем снова резко взмываешь в небо, нацелившись на солнце, завертевшись, закружившись, перейдя в свободное падение, извернувшись, чтобы бросить взгляд на вздыбившуюся навстречу землю, простирающуюся между вспышками света и медленно катящимися волнами камышовых зарослей. Ты почти надеешься увидеть там Лаури, раненого, но выжившего в той давней первой экспедиции, несчастного Лаури, ползущего к спасительной границе. Но вместо этого видишь биолога, трусящую по темнеющей тропинке… а позади у нее за спиной притаился и ждет, скуля от боли, преобразившийся психолог из какой-то экспедиции, кажется, до двенадцатой. И в том твоя вина, как и любого другого, и поправить уже ничего нельзя. И нет тебе прощения.

А потом снова резкий разворот, быстро приближающийся маяк. По обе стороны от него дрожит воздух, а потом обретает разные очертания, то взвивается вопросительным знаком, то стелется ровно и низко, поднимается высоко лишь затем, чтоб опуститься к самой земле. И вот он окончательно изгибается вопросительным знаком – словно для того, чтоб ты стала свидетелем собственного жертвоприношения; и эти очертания зависают там, источая свечение. Что за грустный знак препинания – зеленое пламя, сигнал бедствия, знак упущенной возможности. Ты все еще паришь в воздухе? Умираешь или уже умерла? Сложно сказать.

Но шепот никуда не делся. Не отстал от тебя.

Так что ты еще не внизу.

Ты здесь, наверху.

И допрос продолжается.

И будет продолжаться до тех пор, пока ты не дашь ответы на все вопросы.

Часть I. Путеводный огонь

0001: Смотритель маяка

Проверил механизмы линз, прочистил и протер сами линзы. Починил шланг для поливки в саду. Подправил ворота. Сложил все инструменты, лопаты и прочее в сарай. Визит БП&П. Заказать краску для дневной разметки – черная краска со стороны моря облупилась. Также заказать гвозди и еще раз проверить сирену с восточной стороны. Замечены: пеликаны, шотландские куропатки, какая-то разновидность камышевки, множество черных дроздов, песчанки, королевская крачка, скопа, американские дятлы, бакланы, ласточки, карликовая гремучая змея (у изгороди – не забыть!), пара кроликов, олень с белым хвостом, и на рассвете, прямо на дороге, – множество броненосцев.


Тем зимним утром холодный ветер так и норовил пробраться под воротник куртки Саула Эванса, пока он шагал по тропинке к маяку. Накануне ночью разразился шторм, и ниже и слева от него серел океан, катил валы под тускло-голубым небом, а заросли тростника раскачивались и шелестели. На берег выбросило обломки дерева, бутылки, потускневшие белые буи и тушу мертвой рыбы-молот, опутанные водорослями, но никаких серьезных разрушений ни здесь, ни в деревне шторм не причинил.

У ног его стелились ветки ежевики, по обе стороны от тропы тянулись густые сероватые заросли чертополоха, который зацветет пурпурными цветами весной и летом. А справа под жалобные крики поганок и малых гоголей чернели пруды. Черные дрозды, примостившиеся на тонких низких ветках деревьев, в страхе взлетели при его приближении, а потом всей дружной крикливой компанией снова заняли насиженные места. В воздухе свежо и остро пахло солью, примешивался и легкий запах гари – им тянуло то ли от ближайшего дома, то ли от плохо затушенного костра.

До встречи с Чарли Саул жил на маяке вот уже лет пять, и продолжал жить там же, но вчера вечером остался ночевать в деревне, примерно в миле отсюда, в коттедже Чарли. Это было нечто новенькое и никак не обговаривалось, но когда Саул собрался одеваться и уходить, Чарли подтолкнул его к постели. Такое проявление радушия вызвало робкую полуулыбку на губах у Саула.

Чарли даже не шелохнулся, когда Саул поднялся с постели, оделся, сделал яичницу на завтрак. Оставил щедрую порцию для Чарли на сковородке под крышкой вместе с долькой апельсина и куском хлеба в тостере, рядом приложил коротенькую записку. Уже у двери он обернулся и посмотрел на человека, который лежал на спине, полуприкрытый сползшим одеялом. Чарли было под сорок, но он был строен, с мускулистым торсом и широкими плечами, крепкими ногами мужчины, который провел добрую половину сознательной жизни в лодках, забрасывая и вытягивая сети. И живот у него был плоский – сразу ясно, что этот человек не проводит все вечера за выпивкой.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Отойдя от дома на несколько шагов, Саул начал насвистывать, как дурачок, благодаря бога, который в конечном счете сделал его счастливым, пусть даже таким непредсказуемым образом. Некоторые вещи доходят до тебя с запозданием, но, как известно, лучше поздно, чем никогда.

Вскоре перед ним уже высился маяк. Он служил дневным ориентиром для лодок и кораблей, чтобы те могли выбирать правильное направление на мелководье, но и ночью добрую половину недели светил – в полном соответствии с расписанием движения торговых судов, проплывавших поодаль, в открытом море. Саул знал в нем каждую ступеньку, каждый закуток внутри, за этими стенами из камня и кирпича, каждую трещинку и пятнышко. Грандиозные четырехсторонние прожекторы в башне наверху, или, собственно, сам маяк, тоже были по-своему уникальны, и он знал сотни способов верно направить их лучи. Состояли они из тысяч зеркальных поверхностей, собранных в форме овала, и напоминали дверь из голубоватого стекла или неестественно удлиненный зрачок всевидящего ока. Стояли они на маяке со дня основания, и было им уже больше ста лет.

Будучи священником, он считал, что познал мир и покой, нашел свое призвание, но после этой добровольной ссылки изменил свое мнение и понял, что поистине обрел то, что искал всю жизнь. Понадобилось больше года, чтобы понять почему. Священники как бы выставляются перед миром, навязывают ему себя, и этот мир тоже сильно на них влияет. Но стать смотрителем маяка – это верный способ заглянуть в себя, приструнить гордыню. Оказавшись здесь, он занимался лишь чисто практической деятельностью, которой научился у своего предшественника. Теперь он знал, как содержать линзы в порядке, как работает вентилятор и панель доступа к прожекторам, как поддерживать порядок и чистоту этого сооружения, как починить все, что вдруг вышло из строя, – словом, мог переделать за день тысячу дел. И ему нравилась вся эта подчас рутинная работа, он радовался тому, что она не дает времени размышлять о прошлом, и был готов проработать хоть весь день напролет – особенно теперь, в свете приятных воспоминаний об объятиях Чарли.

Но воспоминания эти тут же померкли, стоило Саулу увидеть, что ждало его на стоянке, посыпанной гравием, за ярко-белой изгородью, окружавшей маяк и площадку вокруг него. Там стоял знакомый сильно помятый фургон, а рядом с ним, как обычно, два новобранца из «Бригады Познания & Прозрения». Снова явились мучить его, портить хорошее настроение, даже успели уже выложить рядом с машиной свое оборудование – видно, не терпится начать. Еще издали он нехотя приветствовал их взмахом руки. Избавиться от них будет непросто.


Теперь они постоянно путались под ногами, делали замеры, фотографировали, записывали выводы и наблюдения на большие неуклюжие диктофоны, снимали свои любительские фильмы. Старались найти… что? Он знал историю местного побережья, знал, как расстояние и тишина могут преувеличить, исказить представление о самых обыденных вещах. Как при виде этих просторов, и тумана, и пустой береговой линии размышления приобретают самый зловещий оборот и начинают создавать историю буквально из ничего.

Саул не спешил, поскольку находил этих людей утомительными и до тошноты предсказуемыми. Путешествовали они парами – один отвечал за познание, другой за прозрение, – и порой он с удивлением прислушивался к их разговорам. Его поражало, насколько противоречивы могут быть их высказывания, подобные мыслям и аргументам, вертевшимся у него в голове, когда срок его служения в церкви подходил к концу. Последнее время к нему зачастила одна и та же пара: мужчина и женщина лет двадцати с небольшим, хотя порой они больше походили на подростков. Вели себя, как мальчик и девочка, убежавшие из дома, прихватив с собой набор «Юный химик» и доску уиджа[1]1
  Доска уиджа (или «говорящая доска») – популярный в Америке инструмент для спиритических сеансов, доска с нанесенными на нее буквами, цифрами и словами «да» и «нет», к которой прилагается специальная планшетка-указатель.


[Закрыть]
.

Генри и Сьюзен. Поначалу Саул решил, что за суеверия отвечает женщина, но она оказалась ученой – интересно, в какой области? А сверхъестественными явлениями занимался мужчина. Генри говорил с еле заметным акцентом, и Саулу никак не удавалось определить, что это за акцент такой, добавляющий властности и самоуверенности каждой фразе. Он был полноват, чисто выбрит в отличие от бородатого Саула, под бледно-голубыми глазами залегли тени, черные волосы подстрижены горшком, бледный и неестественно высокий лоб закрывает челка. Похоже, этого Генри ничуть не волновали вещи земные, к примеру, погода, поскольку он всегда носил одну и ту же одежду с небольшими вариациями – рубашку-батник из тонкого синего шелка и слаксы. А начищенные до блеска черные туфли на молнии годились разве что для прогулки по городским улицам, а не для экспедиций.

Сьюзен больше походила на тех, кого в народе называют хиппи, но во времена детства Саула вряд ли ее кто-то назвал бы коммунисткой или представительницей богемы. Волосы белокурые, носила она белую блузку с вышивкой в крестьянском стиле и коричневую твидовую юбку ниже колен, наряд довершали рыжевато-коричневые сапожки до середины икры. Лишь немногие подобные ей становились его прихожанами. Но порой все же забредали – потерянные, старающиеся жить собственным умом, ищущие какой-то новый импульс для дальнейшего существования. Если б не хрупкая фигурка, она бы походила на сестру-двойняшку Генри, не иначе.

Эти двое никогда не называли своих фамилий, хотя как-то один из них произнес нечто похожее на «Серумлист» – какое-то совершенно бессмысленное слово. Впрочем, Саул и не стремился узнать их поближе, и если уж быть честным до конца, за глаза называл их «Бригадой легковесов», как в боксе или спортивной борьбе.

Когда Саул наконец вышел, приветствовал их кивком и еле слышно выдавил «здорово», парочка повела себя как обычно, точно он был продавцом в деревенском продуктовом магазине, будто маяк – публичное заведение, двери которого открыты для всех желающих. Если бы у двойняшек не было разрешения от службы национальных парков, он бы захлопнул двери прямо у них перед носом.

– А ты, похоже, не в настроении, Саул, хотя день выдался просто чудесный, – заметил Генри.

– Да, Саул, день просто прекрасный, – поддакнула Сьюзен.

Он снова кивнул и выдавил кислую улыбку, и парочка так и покатилась со смеху. Саул решил не обращать внимания.

Он отпирал ворота, а они продолжали трещать как сороки. Эти двое вечно болтали, хотя Саул предпочел бы, чтоб они занялись своим делом. На сей раз разговор шел о чем-то, что они называли «некромантическим дублированием», и, насколько он понял, хотели построить комнату из зеркал, где царила бы темнота. Странный термин, и Саул старался не прислушиваться к их объяснениям, полагая, что это не имеет ни малейшего отношения к маяку и его жизни.

Здешние люди вовсе не являлись невеждами, но были суеверны, и с учетом того, что море часто забирало человеческие жизни, винить их в этом было сложно. Ну что плохого в том, что человек носит на шее амулет, оберегающий от несчастий, или прочтет короткую молитву, прося Господа сохранить жизни своих любимых? А эти приезжие, вмешивающиеся в чужие дела, пытались якобы постичь суть вещей, старались, по словам Сьюзен, «анализировать и исследовать», и вызывали неприязнь у местных своим равнодушным отношением к человеческим трагедиям, свершившимся и будущим. Но постепенно Саул как-то привык к «Бригаде легковесов», как к этим крысам неба, хищным и крикливым чайкам. Выдавались дни, когда он вдруг ловил себя на том, что почти научился переносить их компанию. «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»[2]2
  Матф. 7:3.


[Закрыть]

– Генри считает, что маяк самое подходящее место для такой комнаты, – произнесла Сьюзен с таким видом, словно сделала страшно важное открытие. Ее энтузиазм показался вполне серьезным и искренним и одновременно – слишком фривольным и до смешного непродуманным и любительским. Возможно, она верила в эту идею столь же пылко, как новообращенные верят в Христа, – ощущение новизны и особой близости обычно уничтожает все сомнения. Но возможно, эти двое все же больше походили не на новообращенных, а на странствующих проповедников, которые расставляют свои палатки на окраинах небольших городков, вооруженные пылом веры, и больше ничем. Может быть, это были просто шарлатаны. При первой встрече с этими людьми Саулу показалось, что, по словам Генри, они изучают преломление света в тюремных камерах.

– Знакомы с этими теориями? – спросила Сьюзен, когда они начали подниматься вверх по холму.

Шла она налегке, с камерой на ремне через плечо и чемоданчиком в руке. Генри старался не показывать, что запыхался, а потому молчал. Он нес тяжелое оборудование, часть которого разместилась в коробке: микрофоны, наушники, приборы для считывания ультрафиолетовых лучей, коробочки с 8-миллиметровой пленкой, какие-то машины с циферблатами и переключателями и прочие счетчики и приборы.

– Нет, – ответил Саул, скорее из чувства противоречия, поскольку Сьюзен зачастую обращалась с ним как с человеком бескультурным, ошибочно считая его грубоватые манеры признаком невежества, а рабочую одежду – нарядом простолюдина. Кроме того, чем меньше он будет говорить, тем раскованнее они будут себя чувствовать. То же самое, что говорить с потенциальными спонсорами в бытность священником. А на самом деле он просто не понимал, о чем это она толкует, как не понимал, что имеет в виду Генри, говоря, что они изучают какой-то не то «тейв», не то «террор» региона, даже несмотря на то что этот тип специально для него произнес это слово по буквам: «т-е-р-р-у-а-р».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное