Олег Дивов.

Второе пришествие землян (сборник)



скачать книгу бесплатно

Это было восхитительно. Это было чудовищно. Это было прекрасно. Чудовищно прекрасно.

Я все-таки попал в иной, живой неземной мир. А ведь уже и надеяться бросил.

А потом на меня напали. Прекрасный новый мир оказался опасен.

Через раскрывшийся технический люк в коридор вдруг посыпались сотни насекомых, треск надкрыльев, целеустремленный поток, стремящийся прямо ко мне, требовал немедленно убраться с их пути, вот только я и был их целью – точнее, бестолково заметавшаяся «Медуза». Один раз мне удалось увернуться и погнать покетсат к выходу со станции. Решительно прыгающий от стенки к стенке поток трескучих насекомых преследовал меня.

И это были тараканы, тысячи тараканов, паривших от стенки к стенке на широко раскрытых надкрыльях.

Это было похоже на медленную гонку во сне. «Медуза», огибая шары с водой, рвалась к баку с выходом наружу, вряд ли тараканам понравится безвоздушное пространство, но пока они рвались следом, сигая от стены к стене, образовывая явно заметный поток, и как раз непонимание того, что им было от меня нужно, заставляло меня не останавливаться.

Я почти ушел от них, просто немного потерял свою невеликую скорость на входе в бак.

Настигший поток забарабанил по корпусу «Медузы» сотнями тел, сбил ее с курса, закрутил вокруг оси, игнорируя усилия маневренных движков по стабилизации, потом ударил «Медузу» об стену раз, другой, погас прожектор, подскочил уровень помех, а потом связь вовсе прервалась.

Я стащил с головы пилотские очки и ошалело произнес:

– Твою же мать…


Связь так и не удалось восстановить, хотя ретранслятор на геостационарной орбите получал от «Медузы» телеметрию двигателя и вспомогательных систем.

Понятно стало, что с этим делом мне одному удаленно не управиться. Был бы здесь человек, работавший на Стапеле, чувствовавший себя там, как у себя дома, настоящий космонавт из тех, что в живых-то уже не осталось.

Я глубоко задумался.

Остаться-то не осталось… Если не считать живым одного замороженного…

И я связался с Климентией. Очень я этого не хотел. Она тоже.

– Что тебе нужно? – приветствовала она меня.

Я передал ей запись с борта «Медузы».

– Где это? – спросила она, просмотрев запись.

– Это на Стапеле, – просто ответил я. – Да-да. Я все-таки добрался туда.

– Приезжай, – бросила она.

У нее дома мы посмотрели запись еще раз.

– Как ты думаешь, что им было нужно? – спросил я. – Чего они меня преследовали?

– Какой-то дефицит, – задумчиво произнесла Климентия. – Что-то необходимое, чего критически не хватает на станции.

– Например, что?

– Сложно сказать. Тепло, газ реактивной массы. Углепластик обшивки. Не знаю пока.

Она напряженно думала.

– Это прорыв, – произнесла она, наконец.

– Прорыв куда? – напряженно поинтересовался я.

– Ты все отлично понял, – ответила она непримиримо. – Это необходимо опубликовать. Нужно собрать экспедицию к Стапелю.

– Да щаз, – зло ответил я. – Он мой, и только мой.

– Он принадлежит международному консорциуму, – устало ответила Климентия.

– Его давно реорганизовали, да так, что правообладателей не осталось.

Прошу тебя, не делай глупостей. Я уже там: давай работать с тем, что есть.

– Хм, – Климентия, прищурившись, посмотрела на меня. – А на самом деле тебе что от меня нужно?

– То, что мне теперь нужно, есть не у тебя.

В конце концов она согласилась дать мне десять минут на разговор с Ильей.

Годы его не пощадили. Не сказать больше.

– Ни хрена себе, – только и смог выдать я.

– Хорошо выгляжу? – слабо усмехнулся Илья.

– Нет. Продолжаешь играть?

– Да.

– Зачем?

– Не понял, о чем ты, – поморщился Илья в своем противоперегрузочном гамаке.

– Это я не понял. К чему это затянувшееся самоубийство? К чему это бессмысленное самосожжение в выдумках?

– А что? Мне было куда еще податься?

– Конечно, – ответил я. – Всегда найдется, куда податься. Я же нашел.

– Я не ты, – устало ответил Илья. – Это ты доволен тем, что имеешь, чего добился, а что я? У меня ничего как не было, так и нет. Уйти в этот твой космос? Да ты смеешься? Я не могу этого – ты этого не можешь, мой дед не смог, да и нет для меня никакого отличия твоей выдумки от любой другой: точно такие же картинки неведомых недостижимых миров. Что они есть, что их нет. Да хоть и никогда их не было! В вас же половина мира не верит, а другая сомневается, что вы вообще куда-то летаете. Предлагаешь сменить одну иллюзию на другую? Или по головам пойти, как ты? Ну уж нет. Я лучше так…

– А! Ну конечно – это я здесь плохой. И я виноват в том, что ты живешь как растение?

– Уж лучше бы был растением – хоть бы жизнь чью-то украсил, – прохрипел он. – Тебе-то что нужно от меня?

Подумав, я сказал прямо:

– Мне нужен мозг твоего деда.

– Да ты упоролся, – угрюмо ответил Илья.


В конце концов решили спросить у него самого.

От деда Ильи осталось немного. А что осталось, трудно было назвать человеком.

Родня подсуетилась, и он попал в программу реморфинга. Кору его головного мозга одним слоем клеток перенесли на односторонний клубок нейропроводящей ленты, длиной семьсот километров, сконфигурированный в довольно плотное ядро. После пробуждения общаться с ним станет можно только через виртуальный интерфейс. Климентия утверждала, что это такой замечательный интерфейс, что с ним можно детей завести. Ей, видимо, виднее. Я-то не пробовал – не знаю.

Вру – пробовал с одной моей девицей. Странно это было.

Климентия считает, то, с чем они там общаются, живое. Я бы так не сказал. Но они верят. Кто я такой, чтобы их переубеждать?

Его образ моргал, плыл, самофокусируясь и снова расплываясь. Сумеречное состояние после пробуждения не давало сформировать цельное представление о себе.

– Кто здесь? – спросил он.

– Это я, дедушка, – ответил Илья.

– Да. Узнаю тебя. Ты совсем не изменился. Не вырос.

Тут я был с ним согласен, хотя речь шла только о сгенерированном аватаре Ильи. Вечно десятилетний мальчишка.

– Что случилось со мной? – спросил дед.

– Ты умер, – зло и безжалостно ответил Илья.

Человек без внешнего представления о себе некоторое время молчал. Потом внезапно сказал:

– Не вовремя…

– Это точно! – Илья едва не всхлипнул. Я молчал. Климентия, как всегда, если разговор шел больше чем один на один, отсутствовала.

Образ пробужденного от небытия человека, наконец, сформировался, сконденсировался в того нестарого еще человека в рыбацком маскировочном комбинезоне и белой шляпе. В того, каким я его когда-то знал.

И я сказал ему:

– Вы хотите вернуться в космос?

– Конечно, – ответил он, не колеблясь.


И конечно, мы не смогли сохранить все в тайне. Буквально на следующий день все всплыло, и, в конце концов, я разобрался, кто это нас слил. Это был Артур Лимонов – мой детектив-подрядчик, он пас меня по трафику с ретрансляторов, а может, и на меня самого что-то повесил, приглядывал за мной после дела с Хоакином Медузой, чуял жареное. Его друзья из правительства, почуяв клевый, еще никем не прибранный актив, взяли его в долю и начали рейдерский отжим необходимой инфраструктуры. Была объявлена несомненная опасность замусоривания орбит отработанными покетсатами, недостаточное госрегулирование, экологическая опасность, признаки несомненного насилия в космосе, даже пиратства – последствий деятельности сложившихся околоорбитальных преступных группировок, которым давно настала пора укоротить руки. Последовали массовая конфискация оборудования для управления спутниками, и, естественно, тут же произошла массовая потеря связи с ними, когда народ начал массово бросать управление и уходить в самоизоляцию, что привело к тому самому искомому замусориванию орбит. Следом провели национализацию распределенной сети управления полетами. Организованное под Артура Национальное агентство сверхмалого космоплавания начало спешно набирать бывших владельцев на госслужбу, рулить собственными спутниками за зарплату. Самых отпетых транскосмонавтов арестовали.

Я едва избежал ареста.

Я сидел, собирал новый манипулятор для орбитальных работ, когда группа захвата взорвала дверь на мой этаж и ворвалась внутрь. Я не стал разбираться, кто это там пожаловал, сорвался с места, сдернул со стены закрепленный там квадрокоптер с полуметрового размаха лопастями, пробежал мимо паливших в меня сетями спецназовцев и выпрыгнул прямо в небо через отсутствующее окно своего небоскреба.

В падении еле завел двигатели, и их тяги едва хватило, чтобы, грохнувшись на соседней крыше, я не выбил себе ступни из суставов.

Теперь я скрывался. Было нелегко. Ровно в тот же день, после того как в правительстве осознали, что не удалось меня взять за жабры, мою игру национализировали. От так вот. Выкупили по себестоимости.

Правда, из тех, кого набрали на работу в новоявленное агентство удаленной космонавтики, немногие продержались хотя бы полгода. На самом деле там не было для них места. Место предназначалось для других людей.

Национальное агентство уже снаряжало собственную экспедицию к Стапелю. Планы монетизации проекта были самые разнообразные, от разборки станции на редкоземы до торговли биоматериалами оптом.

Несмотря на Отрыв, на который я опережал всех, мой запас времени стремительно иссякал.

Я не переставал смотреть вверх. Небо влекло меня своими миражами, иллюзией самовластия, приманкой всевозможности. Но требовались ресурсы, люди, средства…

Я позвонил тем колумбийцам.


Итак. Семьсот два грамма живой массы. При реморфинге мозга деда Ильи использовали только ткани коры головного мозга, деятельность остальных отделов, влияние желез внутренней секреции и прочее имитировала система жизнеобеспечения, а она вся, вместе с плутониевой батарейкой, семь тысяч пятьдесят шесть граммов. И не убавить. Не на текущем технологическом уровне. Перегрузки. Ну, положим, против перегрузок есть у меня одна идея. А кидать-то на орбиту чем? Не пушкой же? Это не стограммовый покетсат рогаткой на орбиту закинуть. Ракет такого класса давно не производят. Интересно, что сказал бы по этому поводу Хоакин Медуза, но я его спрашивать не собирался – себе дороже.

Я связался с Александром, моим производителем оборудования.

– Слышал, у вас проблемы, – приветствовал он меня.

– А у кого их нет?

– Это так, – не стал он спорить. – Чем могу помочь?

– У вас есть оборудование, способное вывести на орбиту вторую ступень с вот такими показателями?

– На Земле такое есть. На свалках и в музеях.

– А что из этого способно взлететь?

– Тут есть над чем подумать.

Пока обсуждали контуры, Александр упомянул между делом, что распределенный ЦУП неофициально все еще работает. Управляет чем-то. Не я один, похоже, отказался снять с себя последнюю рубашку ради будущего детишек неоэлиты. Сможем на них рассчитывать.

– Что ж, Александр, если другого варианта нет, остановимся на этом, последнем, – заключил я.

– Это самый рискованный из всех.

– Самый доступный и быстрый из всех. Это сейчас важнее.

– Ракетоплан придется инициировать вручную, чуть ли не зажигалкой.

– Значит, я справлюсь.

– Вы туда сами, что ли, собрались?

– Ну, а кого я туда еще пошлю?

– Придется работать в безвоздушном пространстве, и если что-то пойдет не так, это почти верная смерть.

– Значит, найдите мне в вашем музее скафандр поновее.


Девяносто километров – это почти космос. Небо черное за спиной, с жестоким глазом белого Солнца, а другую половину неба занимает голубой диск Земли.

– Ну, как там? – тихо спросил Илья.

– Так, как оно и есть на самом деле… – прошептал я, глядя на Землю сквозь ее отражение на прозрачном металле гермошлема. – Стоило того.

Огромный двухсотметровый зеркальный пузырь суборбитального аэростата плыл на границе космоса, там, где уже почти нет атмосферы. Земля отражалась в выпуклом боку. Аэростат должен был нести на борту телекоммуникационное оборудование, которое мы грубо, дисковой пилой, ломом и кувалдой демонтировали на старте. Подвесили меня и двадцатиметровую стартовую ферму со стокилограммовым ракетопланом под аэростатом на тросы и отпустили с богом, как птицу в небо.

Никто не ждал, что я вернусь назад.

Подъем длился почти сутки. Все это время аэростат числился неисправным, не вызывал подозрений. Связь держали через ретранслятор оборудования на борту капсулы, в которой покоился в стартовом анабиозе в противоперегрузочном геле мозг последнего живого космонавта.

Прежде чем впасть в предстартовый анабиоз, дед Ильи сказал мне:

– Обязательно сначала скажи «поехали», понял? И все получится.

– Понял, – ответил я.

Я установил стартовую ферму под аэростатом на необходимый уклон к горизонту. Двигатели сервоскелета скафандра тихо вибрировали – сам я в одиночку такую махину б не повернул, да даже без их усиления жесткие, раздутые внутренним давлением пальцы скафандра сжать не смог бы – слабоват я для таких дел. Это был скафандр деда Ильи. Мы его украли из дома родителей Ильи, когда готовились к старту. Самый лучший из существующих. А ракетоплан, что должен был вывести вторую ступень на нужную траекторию, – забытый студенческий проект Александра, вынесенный нами на руках под покровом ночи из хранилища дипломных проектов Бауманки.

Телеметрия от распределенного ЦУПа шла безупречно.

– К старту готов, – буркнул я.

– Начинаю обратный отсчет, – ответил Илья.

– Удачи, Саша, – произнесла где-то там Климентия.

– Постараюсь, – ответил я. – К зажиганию готов.

– Ноль, – отсчитал искусственный голос бортовой навигационной системы.

– Поехали, – прошептал я и дал зажигание.

Искра от замкнутых проводов подожгла топливо в камере двигателя ракетоплана, три сопла под некрашеным пером хвоста покраснели, затем побелели, ферму подо мной затрясло, как тележку на мостовой, едва не сбрасывая с себя. Но ракетоплан уже оторвался от фермы и мгновенно и бесшумно исчез во тьме.

– Пять секунд – полет нормальный, – сообщил Илья.

Ну, я за вас дико рад, потому что сам я лечу вообще черт знает куда!

Ферму со мной верхом крутануло отдачей от старта вокруг аэростата по огромной крутой кривой, небо и Земля кувыркались вокруг меня, кишки прижало к зубам, и я безжалостно обблевал все внутри шлема.

Аэростат разорвало завернувшимися стропами, ферма, кувыркаясь, полетела прочь от медленно и тихо разлетавшегося на мелкие сверкающие куски серебряного шара, стремительно уходящего ввысь, в черное небо.

– Саша, ты там как? – обеспокоенный голос Климентии.

– Бгл! – ответил я, и только успешная работа отсосов, стремительно откачивавших жидкость из гермошлема, спасла меня от потрясающей перспективы захлебнуться в собственной желчи.

– Ты падаешь слишком быстро!

Еще бы! Подо мной трехсоткилограммовая ферма, и скафандр весит как два меня, и летим, как выпушенные из огромной пращи!

Я смог протянуть руки, точнее – инициировать двигатели сервоскелета, и отцепился от фермы. Только страховочный трос снять не успел – меня тут же сорвало и раскрутило. Ферму и меня разнесло в равновесную взаимно вращающуюся тросовую систему, летящую к Земле.

– Ты падаешь слишком быстро!

Трос вырвало из скафандра вместе с карабином и куском оболочки, и воздух изнутри мгновенно вылетел вместе с фонтаном герметизирующей жидкости. Поток кислорода из аварийного бака разогнал алый туман, застивший глаза, когда пробоина на груди заросла длинным уродливым полимерным полипом.

– Высота шестьдесят километров, быстро снижаешься. Замедляйся! Замедляйся!

Кажется, я должен что-то сделать, чтобы не падать так быстро. Кажется, я хотел раскинуть руки… выбросить первый вытяжной парашют на шестидесяти…

Последнее, что я слышал, были слова Ильи:

– Сто пятьдесят секунд – полет нормальный.


Выпустили меня через четыре года. Хорошее поведение, ходатайства общественных организаций, то да се. Сажали-то на пятнадцать… Не чаял выйти так скоро, признаюсь.

– Ну что ж, – сказал по-русски автопереводчик Хоакина Медузы. – Это было познавательно. Удачи во всех начинаниях, приятель.

Он похлопал меня по плечу на прощание и, зубасто улыбнувшись, степенно проследовал обратно в бокс особого режима, где и следовало обитать общественно признанному авторитету. Его-то закрыли пожизненно. Прошли мы по одному делу «Незаконные приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка» и тому подобное… Наше сотрудничество в итоге создало мне больше проблем, чем решило, как на воле, так и на зоне, ну да что уж тут рыдать, годы необратимо просраны, и нужно стартовать оттуда, где ты есть теперь.

Нюансы с незаконным стартом, угоном оборудования, занятием орбиты и присвоением бесхозного имущества на орбите захоронения после двухлетней деятельности международного трибунала по борьбе с новоявленным космическим наркобизнесом никто даже не вспомнил. И неудивительно, ведь Артур был главным свидетелем по делу, а там и его могли подтянуть на те же нары, за соучастие.

Я все-таки смог выпустить тормозной парашют. А дальше было дело техники, хотя в итоге меня снимали с вышки линии электропередач, как высоким напряжением-то не убило, не пойму…

Так и звали меня на зоне: Парашютист.

Некоторое время спорили, можно ли меня считать космонавтом, в том смысле, являюсь ли я первым осужденным космонавтом за решеткой, но решили, что раз полного витка выше ста километров я не сделал, то нет, недостоин. Ну и ладно.

Один хрен – я последний, кто видел Землю из космоса собственными глазами.

Я вытащил из непривычного кармана непривычно гражданской одежды свой сувенирный шарик с замкнутым биоценозом внутри, посмотрел через него на свет солнца. Едва различимая креветка продолжала свою одинокую размеренную жизнь. Она – тварь условно бессмертная, если ее кормить, никогда теоретически не умрет. Слава богу, я не из таких.

Где-то через год заключения заходил проведать меня Илья, передал мне этот шарик от Климентии, а она забрала его из отделения вещдоков следственного комитета. Ей отдали, она теперь звезда первой величины, она сумела воспроизвести биоценоз Стапеля на Земле.

– Спасибо тебе, – сказал я тогда Илье.

– Тебе спасибо, – отозвался он. Выглядел он сильно лучше, ходил, по крайней мере, сам.

– Дед не дает мне теперь расслабиться, – слабо улыбнувшись, объяснил он.

Это да. Дед его, с тех пор как мы вывели его на орбиту, откуда он успешно со второй ступенью добрался до Стапеля, где провел успешную стыковку, проник внутрь, нашел, починил и взял под контроль богатейший арсенал «Черной Медузы», обуздал бунт заселивших брошенный Стапель тараканов и теперь все эти годы напрягал буквально всех. Он был, несомненно, в своей стихии, и последствия длительного пребывания в невесомости, убившие его уже на Земле, ему больше не страшны. Там он был на вершине пищевой пирамиды, и ресурсов биоценоза хватало для производства достаточного количества калорий, чтобы поддерживать жизнь клеток его мозга. Вот так неожиданно возродились обитаемые внеземные станции и пилотируемая космонавтика. Кто хочет осваивать космос, тот живет там.

Тем временем на Земле новоявленное агентство сверхмалой космонавтки под чутким руководством Артура довело себя до кризиса управления, диверсификации и полной реорганизации. Агентство распродали с молотка: мой старый приятель, поставщик оборудования Александр, не упустил свой шанс и здорово на этом поднялся. Теперь за ним был ключевая доля спутникового рынка, и он распоряжался на ней железной рукой разумного монополиста. А Артура списали в нетрудоспособные. Адиос, скотина. Приятного тебе заката на одном гарантированном пайке.

Но мне, конечно, не вернули ничего. Будущее у уголовника со статьями вроде моей вообще безнадежно беспросветное, но у меня, тем не менее, оказалась пара предложений в органайзере.

Александр забрал меня от пенитенциарного центра и отвез на пристань, где я перешел на борт стартовой яхты, уходившей к экватору.

– Я там тебе кое-какие координаты отправил, поинтересуйся в свободное от основной работы время, – сказал он мне на прощание.

– Обязательно, – пообещал я, пожимая ему руку. Это было в моих интересах. Орбитальное старательство, видимо, меня заждалось.

Около суток, что мы шли в стартовый район, меня готовили к старту. Заменяли противоперегрузочным гелем жидкости тела, тем самым, опробованным на деде Ильи. Теперь это, благодаря стараниям Климентии, апробированная технология. Но процедура неприятная.

На палубу краном подняли из трюма мой снаряд-скафандр, заряжали его сжиженным воздухом и кристаллизованной водой.

В океан спустили сложенный каркас пушечного ствола, уже под водой он развернулся в двухкилометровую трубу, которая тут же начала намораживать на себя лед, что поддерживал заодно плавучесть пушечного жерла. Когда жерло одноразовой ледяной пушки сформировалось, начали электролизом разделять воду на два огромных пузыря кислорода и водорода.

Тем временем меня упаковали в снаряд, пожелали удачи и задраили люк-гермошлем. Подняли краном и опустили в жерло подводной пушки.

Ох, Хоакин, думал я, опускаясь все глубже и глубже между двух газовых пузырей, разъединенных лишь управляемой жидкостью, сидеть тебе за такие идеи действительно до смерти.

Яхта тем временем отчалила, оставив пушечный айсберг плавать на волнах.

А потом пошел обратный отсчет. Сознание застыло вместе с противоперегрузочным гелем в клетках моего тела, два огромных газовых пузыря подо мной с ревом урагана смешались, и проскочившая по всей длине ствола искра взорвала гремучую смесь.

Выстрел!

Айсберг взорвался, за миллисекунду до саморазрушения выбросив из жерла скафандр-снаряд, разогнанный до семи километров в секунду.

В облаке раскаленного газа на конце столба кипящего воздуха я пробил атмосферную толщу и через сто двадцать секунд вылетел в черное небо со звездами. Тут и противоперегрузочный гель меня отпустил, став снова водоподобной жидкостью.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8