Олег Дивов.

2084.ru (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Помните, еще весной этот ваш приятель, Бергман, сказал: вы проиграли? Он ошибался: вы выиграли. Россия одержала победу над самым трудным противником – над собой. Вам надо только понять это, Андрей. Вы же сейчас по глупости своей и злобе неразумной Родину предаете!

Тут Гуляева затрясло, и он зарыдал. Нервы не выдержали дикости происходящего. Обвинение в предательстве было форменным безумием, и он хотел усмехнуться, а вместо этого заплакал. Слезы градом сыпались в пыль и разбегались во все стороны шершавыми катышками. Он и не знал, что у него столько слез, и они такие твердые.

– Подумайте об этом, – сказал комендант.

Лучше все-таки ракетный залп, подумал Гуляев, ракетный залп.

* * *

Он знал, что комендант в целом блефует, но в частном – не врет. Массовый «выпуск» из зоны А будет скорее всего последним. Оккупантам удалось в прошлом месяце согнуть разом больше сотни лучших из лучших, нашли какой-то способ. Их поэтому и выпустят так – группой, – потому что они примерно в одно время восстановятся. С группой связаны особые надежды. Там несколько великих, кроме шуток, психологов, церковные иерархи в ассортименте и один настоящий уникум: честный политик. То ли группа околпачит всю страну, то ли весь мир… Не важно. Главное, все еще есть, кого околпачивать, кому пудрить мозги. Кто-то держится и не верит оккупантам. И эти кто-то – не жалкая горстка отщепенцев. И близится решающий момент игры. Либо они нас, либо мы их.

Он все это прочел в мыслях коменданта – или его друга, поди разбери.

Теперь оставалось не сорваться и выжить. И что-нибудь придумать.

Санчасть уже переехала в зону Б, но врачи были «новые»: в зоне Ц калечили основательно, земная медицина могла и не помочь, а вдруг человек с минуты на минуту решит сдаться? Значит, надо подлатать, чтобы хоть не помер. Руку Гуляеву наспех подлечили. Выглядела она как из-под бульдозера, Гуляев старался на нее не смотреть.

В санчасть ему принесли письмо от жены. Она приняла друга, и мальчики тоже приняли друзей, все были счастливы и очень ждали своего любимого «нового» мужа и папочку домой из командировки. Командировки…

Он даже заплакать не смог, кончились слезы. И внутри не стало холодней, чем уже было. Догадывался, чем все кончится – таким письмом.

Вот так и ломают самых стойких. Вот так и согнули, наверное, элитную группу, которая сейчас готовится к «выпуску», сживается с друзьями в зоне А, продумывает стратегию завершающего идеологического удара по России.

Интересно: моих-то как заставили? Обманули? Сказали, что я уже «новый»? А может, их просто уболтал, соблазнил «выпускник» нашего лагеря, сладкоголосый пропагандон? Других-то убалтывают, чем мои лучше?

Тут Гуляев в первый и последний раз порадовался, что у него в лагере есть дела поважнее, чем самоубийство.

Приходил Бергман, глядел с укоризной.

«Ну, скажи, зачем ты их так вызверил?.. Ты просто не оставил им шансов.

Мог бы пристроиться, как я…»

Бергман работал в зоне А, в комендатуре, кем-то вроде секретаря. Единственный, кто не принял друга, но шлялся по зоне А в любое время. Приносил оттуда новости. Он был уверен, что ловко устроился. Гуляев был уверен, что Бергман сам не понимает, как его используют. Или старается не понимать.

«Я не хочу как ты».

«И напрасно. Уверяю, таких будет много. С этими оккупантами можно сотрудничать. Противно, но можно. Не фашисты ведь».

«Погоди-погоди, будут тебе и фашисты. Будет тебе… Холокост в полный рост».

Бергман обижался, но назавтра приходил снова и рассказывал, как «жируют» в зоне А, приносил краденый шоколад и фрукты. Обертки и огрызки аккуратно сгребал в карман.

Именно тогда, в санчасти, Гуляев впервые поймал сигнал извне.

* * *

…Он дошагал до середины забора, до плаката с певичкой, узнавшей про настоящий секс, когда распахнулась калитка, и из зоны Ц вывели под руки генерала Ивченко, человека сложной профессии и редкой отмороженности. Ивченко в лагере долго и целенаправленно добивался, чтобы его убили, да не на тех напал. Зачем-то он был оккупантам нужен. Мало ли, зачем может понадобиться инопланетянам русский шпион такого ранга.

Умирать в зоне Ц от боли Ивченко не хотел, нашли дурака, он напрашивался на пулю. Но сколько генерал ни лазал через заборы, сколько ни давал охранникам в табло, каждый раз его только били смертным боем. Венцом его усилий стала попытка отнять у вертухая автомат. Идея была дурацкая, зато Ивченко необратимо изменил судьбу Гуляева, сам того не желая.

Охрана в зоне Б была учтивая, спокойная, расслабленная. Охотно вступала в разговоры с контингентом, несла пафосную чушь про Россию, наконец-то благодаря друзьям вставшую с колен. Всем своим видом демонстрировала, как здорово быть «новым». Кто не встречал тех же самых парней в зоне Ц, не поверил бы, какие они хладнокровные палачи.

Молодые ребята, гладкие приятные лица, хотя и несколько глуповатые. Серый камуфляж. Им-то униформа ни к чему, «новые» своих нюхом чуют и различают. Это для тебя, чтобы ты знал, с кем имеешь дело. И эти тяжелые железки, автоматы, они носят ради тебя. Прикладом автомата так удобно бить. Оккупанты бить не любят, но иногда приходится. Мучить людей они совсем не любят, но раз надо, значит, надо.

Гордись. Вон сколько неудобств ты им доставляешь.

«Отнять ствол у такого лоботряса – плевое дело, – заявил Ивченко шепотом на вечерней поверке. – Вот закончится поверка, я вам покажу…»

«Не дурите, генерал, – попросил Бергман. – Вас побьют, а нас накажут».

«Ерунда, – весело сказал Ивченко. – Вы, главное, падайте сразу».

Когда строй разошелся, Ивченко как бы невзначай приблизился к вертухаю Головне, добродушному идиоту, и красивым движением сдернул у него с плеча автомат.

То ли потому что Головня был даже на фоне прочих оккупантов идиот, то ли по причине редкой невезучести генерала Ивченко, в стволе оказался патрон. Вертухай рефлекторно схватился за рукоять, треснула короткая очередь, три пули просвистели у Гуляева перед носом и продырявили череп охранника Терентьева.

Больше выстрелов не последовало: остальные патроны из этого магазина Головня вчера продул Терентьеву в «дурака». Играли на патроны, чтобы было на что играть. Все равно контингент к середине лета сильно ослаб от недокорма и не представлял угрозы таким лихим парням, тем более «новым».

Заключенные бросились врассыпную, охрана побежала бить Ивченко, а Гуляев стоял как вкопанный, странным жестом держа руку на отлете. В двух шагах от него конвульсивно дрыгало ногами то, что осталось от Терентьева.

А потом Гуляев начал вертеться на месте и стряхивать с себя нечто невидимое – как в белой горячке стряхивают чертиков. А потом сам осел наземь и заскрипел зубами…

В первый миг Гуляев услышал панический вопль, отчаянный крик о помощи – рядом гибло живое существо, – и бросился его спасать. О помощи умолял паразит охранника. Он не был готов к смерти носителя и теперь сам оказался на грани гибели. Кто бы мог подумать, что эта тварь, сосавшая энергию из молодого сильного парня, так хрупка и уязвима… Что ей без носителя и минуты не протянуть… Но вскрикнула она совсем по-людски, и Гуляев, не соображая, что творит, протянул ей руку. Естественным человеческим движением.

Бестелесная незримая тварь прыгнула и повисла на Гуляеве, возбужденно бормоча, какой он хороший, добрый, как она ему благодарна… Через секунду она сильно удивилась и спросила: кто еще здесь? Вероятно, Андрей, с его уникальной способностью видеть чужаков, в чем-то и правда был на них похож, не соврал комендант. Только отторгал он паразитов не бессознательно, а вполне рассудочно.

И правильно делал.

В ту пару секунд, что друг висел на нем, Гуляев узнал больше, чем смог бы понять за остаток жизни, да вдобавок едва не рехнулся. Он включился в глобальную сеть, состоящую из отдельных паразитов, а поскольку работать в ней не умел, то информация хлынула потоком и очень вовремя забила ему входной канал. А то остался бы стоять с раскрытым ртом и вытаращенными глазами – и принял бы друга тем временем. Но Гуляев очнулся. И попросил друга выйти вон. Тот отчаянно сопротивлялся, но в конечном итоге вышел. Попытался на прощанье сделать человеку больно.

Выродок. Несчастный выродок.

Они не были продвинутой расой мудрых инопланетян: это люди, пытаясь скудным своим умишком рационализировать происходящее, выставляли их такими. Они, собственно, и расой не были. Их создала какая-то невероятно древняя цивилизация для сугубо прикладных нужд, а потом то ли вымерла от скуки, то ли покончила с собой, черт знает, что с ней приключилось, но эти… устройства… да, устройства, оказались настолько совершенны, что остались жить. Одинокие, брошенные, несчастные, они скитались по вселенной в поисках новых хозяев, предлагая свои услуги, но все потенциальные хозяева раз за разом как назло оказывались слишком примитивны, чтобы правильно пользоваться друзьями. Слабы энергетически, слабы умственно. Друзья ничего не могли им дать, они их по неосторожности губили – и продолжали свой безнадежный поиск.

В какой-то момент друзья начали просто выживать. И учиться выживать наиболее эффективно. Совершенствоваться строго в этом направлении. Со временем от исходной функции друзей – защищать и служить – почти ничего не осталось, кроме неспособности внедряться в живой организм насильно. Но с этой слабостью отлично справлялись носители, заставляя себе подобных принять друга.

От первых хозяев друзьям остался грандиозный багаж знаний – и в том числе умение порабощать слабые раздробленные расы. Вот они и порабощали. Выедали подчистую и летели порабощать дальше.

А теперь представьте, что на вас напала цивилизация ополоумевших мобильных телефонов.

Это совсем не смешно.

Она вас раздавит.

Вы можете, конечно, от всей души пожалеть маленькие бедненькие телефончики, но когда их миллиарды и они владеют технологиями, до которых вам как до Луны, хватит вас ненадолго.

Гуляев сидел посреди плаца, сжимая голову руками, и думал, до какой же степени жалко всех – людей, друзей, погибшие миры… Как все это нелепо. Как все это абсурдно. Но вот оно свалилось на тебя с неба, и крутись теперь, изворачивайся, человечек.

Назавтра его забрали в зону Ц – склонять к сотрудничеству, как это называл комендант. Случись Гуляеву угодить в пыточную на сутки раньше, все могло бы обернуться иначе: слаб человек. Но теперь, зная имя врага, Гуляев стал будто каменный. Потому что когда против тебя бездушная машина, это не оккупация, это уничтожение. И значит, выбора нет: либо все победим, либо все сдохнем.

Он решил гордо сдохнуть: тут, в лагере, никто из людей не мог победить. Ну и пусть у этих тварей будет одним носителем меньше.

Через сутки в зоне Ц, уже с переломанной рукой, Гуляев передумал умирать. Не от боли передумал, не от страха, хотя натерпелся и того, и другого. Контакт с другом не прошел бесследно: он научился читать мысли этих тварей. Слабенько, поверхностно, но он их слышал. Против своей воли Гуляев оказался нашим шпионом в стане врага. И без малейших шансов передать информацию своим.

Сдаться он теперь не имел права, сдохнуть тоже не имел права, надо было ходить по лезвию бритвы, но как, подскажите, люди добрые, он всего-навсего художник, пусть и неплохой.

Дорого бы он дал, чтобы поменяться местами с отчаянным генералом Иванченко: тот мигом бы придумал двадцать два роскошных плана…

А потом, уже в санчасти, изувеченный физически и почти что сломленный духовно письмом из дома Гуляев уловил сигнал извне и понял: все было не зря.

* * *

– С возвращением, товарищ генерал, – сказал Гуляев.

Ивченко был худ и измучен, но глядел бодро, и Гуляев вдруг сообразил, откуда ему знаком этот необычный для лагерника взгляд.

Так смотрел профессор Леонов, когда собрался в зону А.

– Что-то устал я, Андрюха, – сказал Ивченко. – И, главное, крики эти с утра до ночи… Чуть не оглох. Думал-думал и надумал. Пора мне, старику, в санаторий.

Охранники по бокам генерала деликатно поддерживали его под локти и мягко улыбались. Это важный воспитательный момент, когда один будущий носитель убеждает другого. В идеале всегда так должно быть: рационально и эффективно. Охрана готова была стоять и ждать сколько понадобится.

Интересно, что за авантюру он теперь затевает, подумал Гуляев. Или на самом деле сдается? А мне не все равно? У меня сегодня одна задача: до ночи дожить.

– Ну и правильно, – сказал он. Поклонился генералу и зашагал дальше вдоль забора. Гуляев очень боялся переиграть и тем вызвать подозрение. Ему сегодня до самой ночи только и делать, что бояться.

– А ты когда? – спросил генерал у удаляющейся спины.

Гуляев, не оборачиваясь, пожал плечами.

Не скажешь же «никогда». Могут неправильно понять.

Или, наоборот, слишком правильно понять.

На обед идти не хотелось, но Гуляев себя заставил. Чтобы, опять-таки, никого не удивить. Он вяло хлебал баланду, когда рядом уселся Генка Бергман.

– Ты-то тут чего забыл? – искренне поразился Гуляев.

– Жри давай, не отвлекайся, – сказал Бергман. – И слушай. С завтрашнего дня начинается большой выпуск.

– Знаю.

– Ничего ты не знаешь. Всех, кто остался… – Бергман склонился над миской и энергично заработал ложкой, – … поделят на перспективных и бесперспективных… тьфу, черт, как вы это жрете…

– А чего бы и не пожрать нам, бесперспективным, – лениво сказал Гуляев.

– Ты-то как раз перспективный! Не сиди так, хлебай баланду, не привлекай внимания. Ты перспективный, поэтому тебя завтра утром заберут в зону Ц. На доламывание. Церемониться и разводить психологию больше не будут. Кого доломают за неделю, тех в зону А. Кого не доломают и с ними всех бесперспективных – в расход.

– Чего это они засуетились так? – лениво удивился Гуляев.

Бергман перестал хлебать и посмотрел на Гуляева очень внимательно.

– Андрюха, ты на самом деле решил тут сдохнуть? Нет, я понимаю, семья у тебя… Сдалась. Но это, считай, военная потеря. Разбомбили. Они погубили твоих близких, зачем ты позволяешь им губить еще и себя?

– Я не вижу выхода, – сказал Гуляев и уткнулся в миску.

– Я вижу. Уходить надо. Сегодня вечером через час после поверки. Я знаю как. Уйдем вместе.

Гуляев продолжал смотреть в миску. Ему очень не нравился этот разговор. Он сегодня никому не доверял и в особенности Бергману. Генку могли подослать с проверкой. Или сам решил выслужиться, провокатор. Ему нелегко приходится, вот кто по лезвию ходит, так это Генка. Чтобы удержаться, надо иногда и друзей сдавать. Хотя какие мы друзья, так, приятели.

– Они неспроста засуетились, – нажимал вполголоса Бергман. – Что-то у них туго идет. Значит, есть шанс. Значит, наши сопротивляются. Уйдем подальше, заляжем, осмотримся, я все продумал… Отыщем наших и воевать будем. Воевать, понимаешь, а не тут загибаться!

– А как же твой гениальный план? Кто хотел при оккупантах независимым журналистом заделаться? Единственным в своем роде?

– Я думал тогда, что все кончено! – горячо зашептал Бергман. – Помнишь, сколько я твердил, что мы проиграли? Не проиграли, вот сердце подсказывает. Прямых доказательств нет, но через меня в канцелярии много всяких косвенных данных проходит… Есть сопротивление. И очень серьезное. Уйдем, Андрюха! Уйдем к нашим!

Гуляев левой рукой достал из-за пазухи правую и тяжело уронил ее на стол.

– Пойми меня правильно, Гена… Такой рукой даже ширинку не застегнешь. Какое уж «воевать». И не рисовать мне больше. Я пробовал левой, спасибо тебе за тот карандаш… Они меня не доломают, Гена. Они меня уже сломали, просто не заметили, что сломали вовсе, уже не починишь.

– Тогда уйди, чтобы жить! Жить, черт возьми! – шепотом вскричал Бергман. – Руку тебе испортили, но ведь яйца дверью не отдавили!

– Геночка, – сказал Гуляев ласково. – Тебе не мешало бы заглянуть в зону Ц на экскурсию. Там никогда и никому не давили яйца дверью. Ты так и не понял, что наши оккупанты – интеллектуалы. Они умеют обращаться с другими интеллектуалами. До яиц просто ни разу не доходило.

– По-моему, ты издеваешься, – пробормотал Бергман неуверенно. – По-моему, оккупанты на редкость тупые. Они роботы какие-то…

– Для меня это уже не имеет значения. А ты верно решил, ты уходи. Не дадут они тебе жить по-своему, поперек течения. Начнут ломать и сломают. Как меня вот.

– Я всегда думал, что смогу когда-нибудь написать книгу, – сказал Бергман, умоляюще заглядывая Гуляеву в глаза, будто прощение выпрашивал. – Настоящую большую книгу. И теперь понял, что смогу. Обо всем этом. Кто-то должен людям рассказать…

– Правильно. Иди и пиши. Я тебе и название придумал уже.

Бергман беспомощно захлопал глазами.

– «Жизнь замечательных людей», – сказал Гуляев. – Дарю. А теперь прощай, Генка.

– Они убьют тебя.

Гуляев посмотрел на свою правую руку. Она так и валялась на столе, будто чужая.

– Без паразита это не починить, – сказал он. – А что у меня внутри, никакой даже настоящий друг не починит. Счастливо, Гена. Постарайся исчезнуть так, чтобы нас не подняли среди ночи. Ребята сильно устают на заготовке дров.

– Завтра можешь ребят осчастливить: дрова им не понадобятся. – Бергман встал из-за стола и неловко потрепал Гуляева по плечу. – Пусть заготавливают гробы, хе-хе… Ты сумасшедший, Андрюха, ты знаешь это?

– Ага, – Гуляев кивнул. – Название не забудь.

Бергман неодобрительно покачал головой и ушел. Слишком легко, подумал Гуляев. Ближе к вечеру вернется и опять начнет уламывать. Совесть ему не позволит так просто от меня отстать. Если это все, конечно, не провокация… Куда бы спрятаться, чтобы не проходить эту пытку по второму кругу?

Он вышел из столовой и шаркающей походкой направился к забору. Критически оглядел его, нашел на редкость уродливым и тяжело вздохнул.

* * *

Ну хватит печалиться, приказал себе Гуляев, завтра уже забора не будет, и не останется никого, кто знает, какую гадость я тут построил.

Ночью уже забора не станет. Ночью, когда все спят, легче различить сигнал, проще будет наводить.

Не ракетный залп, одна-единственная ракета. Пять килотонн, должно хватить на всех. Ничего не останется, только пепел.

Они не знали, где нас прячут, пока я случайно не подал голос во сне. И еще несколько дней они вызывали меня, пока я их не услышал. И еще сколько времени потеряли, пока я учился говорить. Но мы успели: я рассказал им все, а они наложили мои координаты на карту. Их связист видит мой сигнал.

Таких связистов всего человек пять-шесть. И у всех одна история: случайно подхватил паразита, через несколько секунд стряхнул. Думают, как поставить это дело на поток, но уж больно рискованно… Читать мысли «новых» они не умеют, я такой единственный. Это, наверное, из-за моего таланта видеть паразитов, будь он неладен.

Ночью они накроют лагерь ядерным ударом, а с рассвета начнут атаку широким фронтом. Пойдет та самая гражданская война, которой я ждал и боялся. Люди будут убивать «новых людей». Знаю, что наши победят, но я не хочу и не могу видеть этой бойни.

На войне есть шанс уцелеть, никогда не угадаешь, кто выживет, кто нет. И солдаты, и их семьи держатся надеждой на лучшее. У меня надежды нет: я знаю совершенно точно, что в этой мясорубке сгинут моя жена и двое сыновей. Старшему восемнадцать, может, еще успеет повоевать с русскими, прежде чем те его убьют…

Я с самого начала соврал нашим, будто у меня перебиты ноги и я не могу двигаться. Так им легче принять мою жертву. Всегда надо помогать людям принять такое. Можешь – обмани, чтобы не мучились. Иначе они до последней секунды надеялись бы, что я попытаюсь удрать из лагеря после заключительной корректировки. А делать этого нельзя. Я слишком хорошо знаю «новых», чтобы дать им шанс насторожиться. Я бы и Бергмана из лагеря не выпустил, если бы не подслушал на выходе из столовой, что «новые» думают о нем. Они специально его не ломали, нарочно терпели и сегодня дадут спокойно убежать. Им нужен независимый свидетель, который людям расскажет, как «новые» поступают с теми, кто их не слушается, кто не хочет по доброй воле принять друга. Генка хочет рассказать правду, а твари считают, что он будет этой правдой запугивать. И ведь неглупо придумано, неглупо. Еще один невольный «выпускник» лагеря получился бы. Странствующий пропагандист…

Гуляев криво ухмыльнулся. Еще полдня, и все кончится. Он выиграет свою личную идеологическую битву. Выиграет чисто по-нашему, по-простому: если не можешь переубедить соперника, если не хватает аргументов – дай по морде! Кто сказал, что нельзя убивать за слова? А когда сами слова – убивают?

Пора выкатить на дискуссионное поле ядерный аргумент.

За забором опять кричали, но это Гуляеву было все равно. Он знал, что эти вопли учтены «новыми» как пропагандистский эффект, а пропаганду и тех, кто ею занимается, он за время, проведенное в лагере, научился презирать до глубины души.

А вот забор Гуляев сам строил и ненавидел в нем каждый гвоздь.

Он уложил искалеченную руку за борт профессорского пиджака и пошел вдоль забора привычным маршрутом: двести шагов туда, двести обратно.

Надо было еще придумать, куда вечером спрятаться, а то уж больно жалко Генку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

сообщить о нарушении