Диана Ибрагимова.

Тайнопись видений



скачать книгу бесплатно

– Ваш чай, Каёси-танада[7]7
  Танада – суффикс, который добавляется к имени человека, достигшего наивысшего мастерства в какой-либо деятельности. Используется в официальном стиле речи. Символизирует уважение, восхищение, подобострастие. Не используется при дружеском общении, как, например, между Кайоши и Цу-Дхо.


[Закрыть]
! – выкрикнул Осита, пролезая под не до конца поднятой дверью.

Он был мал ростом и ленился вставать на табурет, дабы закрепить входную раму, особенно когда держал что-нибудь в руках. Кайоши сто раз говорил мальчишке соблюдать тишину, но тот не отличался умом и послушанием. В обычное время он прислуживал провидцу Доо – одному из самых неудачливых работников храма.

– Чай, чай, я принес чаек!

Голос Оситы распорол тонкую пленку видения, и Кайоши вздрогнул, как от удара палкой, так и не успев соединить два узелка.

– О Боги-Близнецы, я придушу этого мальчишку! – воскликнул он, хватаясь за подвязку на широком рукаве. – Вот этим шелковым шнурком придушу!

– Помилуйте, Каёси-танада!

Осита с подносом в руках, скрючившийся в три погибели и подпиравший спиной дверь, пытался осторожно пролезть в комнату, но от гневного голоса провидца дернулся, пробкой выскочил из проема и растянулся на полу. Позади упала, придавив мальчика, дверь, впереди грохнулся поднос. Чайник завалился набок, выплескивая кипяток на дорогой судмирский ковер. Круглый зефир, печенье, рисовые пирожные и конфеты в сахарной пудре покатились под ноги Кайоши, окончательно лишая его главной радости дня.

– Да что это за наказание! – возопил провидец, забыв обо всяком терпении. – Как ты посмел испортить мои сладости?!

– Помилуйте, Каёси-танада! – ревел Осита с такой силой, что казалось, расписные перегородки надуются и лопнут вместе с нервами провидца. – Я сейчас все-все подберу, тут еще можно их кушать! Вот, смотрите, все съедобно!

Мальчик запихнул в рот зефирину и воззрился на Кайоши с таким видом, будто провидца это должно было непременно успокоить. У сына Драконов задергался глаз.

– Просто убери все и проваливай, болван! Я не ем то, что плохо сервировано, неровно лежит или не выглядит симметричным и одинаковым! Запомни это, Осита! Хотя бы одной из своих двух извилин, раз уж первая помешалась на чесночных конфетах!

Наконец прогнав никчемного слугу, Кайоши занялся расшифровками. Вскоре принесли полдник, но, когда провидец добрался до него, оказалось, что причудливо уложенный рис подсох, а заветренные ломтики лосося по вкусу напоминают каучуковую жвачку. Юноша морщился, пока жевал их, и скучал по дням, когда работал только над судьбой Ли-Холя и не был обременен таким ворохом проблем.

После еды провидец достал гобан из семисотлетней кайи и две старинные чаши из тутового дерева.

В одной лежали золотые, а в другой – аметистовые камни. Они мерцали и переливались от марева подвешенных к потолку фонарей-фиалок. Более дорогой набор «дыхания камней» или «го», как говорили на востоке, мог позволить себе только император. Это был подарок Кайоши за раскрытие важной политической интриги. Теперь пришло время разгадывать с его помощью кое-что посложнее.

Провидец достал из мешочка, спрятанного под одеждой, шелковую ленту, развернул ее и начал формировать рисунок.

– Восемь веток видений и я. – Он говорил очень медленно, чтобы в случае ошибки подсознание успело ее определить. – И столько же звездных точек. Я поставлю фишки в центр каждого из девяти квадратов и заполню их все.

Кайоши взял фиолетовый аметист и подвинул его в середину гобана.

– Это я. В точке внутреннего квадрата – первого дворца. Я тот, кто соединен с каждым. Линии дыхания тянутся от меня к ним с помощью видений. Все остальные на четвертом уровне между «жизнью» и «небом». Теперь я должен выбрать для них камни.

Юноша замолчал, прислушиваясь к интуиции, и, не получив опровержения, поставил золотую фишку в звездную точку справа от центра.

– С этой девочки все началось. Из-за нее появилась Акула и произошел сдвиг во времени. Потом была мельница и семья. – Кайоши взял еще один камень и поставил в правый верхний квадрат доски. – Я обозначу их золотом, но буду иметь в виду, что тогда с ними был прималь. А самого прималя я отмечу, как себя.

Провидец положил аметист в центральную часть первого ряда. Он оказался на одной линии с его фишкой.

– Молодого шамана тоже нужно поместить на одно дыхание со мной.

Фиолетовый камень занял место в середине нижнего ряда, и три аметиста образовали вертикаль, разделив доску на две части.

– Прималья из Руссивы пойдет вот сюда, слева от меня, посередине. Она пересекается со мной напрямую. Сестра пустынного человека… пусть будет здесь, слева от него. Теперь она, прималь и его семья на одном пути дыхания. Девочка, вызвавшая Акулу, связана с… – Кайоши вздохнул: он почти ничего не знал про эту ветку, но человек из нее не прималь, поэтому ему достался золотой камень.

Провидец установил его в правый квадрат третьего ряда, на одно дыхание с девочкой. Пустым осталась только левая нижняя звезда. Туда Кайоши тоже положил золотую фишку, обозначив ею наемника, чей учитель раздобыл яд, которым убили Такалама.

Все девять точек были заняты, и провидец начал соединять их цепочками камней. Первым делом он связал всех прималей. Потом заполнил пути дыхания между человеком в пустыне, его семьей и сестрой. Семью он пересек с Акульей девочкой, от нее провел линию вниз, к незнакомцу. От незнакомца, через шамана, протянул связь к наемнику, ибо в видениях прошлого эти двое находились рядом. Кайоши поставил последнюю фишку и затрясся от волнения. Как и предупреждал сегодняшний сон – он получил подсказку.

Этот иероглиф появился около тысячи лет назад и считался ровесником пришествия Богов-Близнецов. Говорили, что раньше слово состояло из двух других символов и не относилось к простым, базовым, но с наступлением эпохи Близнецов знак «E» в идеограмме «EJ» – «солнце» – повернули в противоположную сторону, чтобы он смотрел не внутрь квадрата, а наружу. Так получился символ «?J» – «затмение», ставший одним из основных в системе знакописи Чаина.

– Как я и думал, – прошептал Кайоши. – Нас всех связывает Черный Дракон.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

Ох и сырятина кругом. Не лес, а болото. Да еще дураки эти воют хуже волков, мокроту разводят слезами своими. Так и заплесневеют совсем.

Генхард шумно шмыгнул носом, в который раз оглядывая мрачное сборище. Давно пора было что-нибудь сообразить. Холодина-то не на шутку разыгралась. Рукава скоро от соплей остекленеют, и едой не согреться. Последние сухари наружу повыскакивали, одни воспоминания от них остались. Желудей, конечно, погрызли, да горькие они, заразы, аж язык вяжет, и много сырыми есть нельзя: сам себя потравишь. Надо в кипятке вымочить, чтобы мягкими стали и сладкими, а откуда кипяток взять, когда и костер запалить боязно?

Генхард робел сначала, язык за зубами держал. Вроде Марх тут главный, ему и командовать. Но прятались они уже второй день, а эта Вобла правдолюбская до сих пор и пальцем о палец не ударила. Сидит, мхом прорастает.

Дело понятное. Столько лет вместе жили, а тут вдруг разошлись. Как не огорчиться-то? Генхард недолго с ними пробыл, а уж сам чуть соленую не пустил, когда его бросили почти. Все расстроились, но главная вина Мархова. Он первый сквасился, а за ним и остальные реветь начали. Один Генхард не куксился. Глядел он на хлюпиков, глядел и так рассвирепел, что не выдержал больше молчать.

– А и чего вы развылись, как по мертвым? Дураки совсем?

Никто не слушал. Вобла оперся спиной о ствол дуба, в землю смотрел и теребил травинку. Яни и Рори дуэтом причитали. Илан, как призрак, за деревьями маячил, за ним Дорри топтался. Лучше бы ягод поискали. Чего шляться без дела?

– Вы меня слыхали, нет? – рассердился Генхард. – Как по покойникам воете! Куценожка сказал, куценожка сделает! Выведет он их! И куда надо доведет! Они небось за день столько проходят, что глазом не измерить! А вы разнылись, из леса носы высунуть боитесь! Тьфу на вас! Позорище какое!

Марх зыркнул на болтуна исподлобья. Генхард к Рори отбежал: мало ли, вдруг Вобла драться полезет.

– А он дело говорит, – всхлипнул здоровяк, утирая локтем заплаканные голубые глаза. – Надо выходить отсюда. Замерзнем, или волки нас поедят.

– Вот и я про то! – поддакнул Генхард. – Как по лесам прятаться, так вы смелые сразу. Да только на Валааре даже лесов бесхозных нету. Бандюги тут бродят кучами. Это пострашнее зевак деревенских. Вы же и драться не умеете! В город надо или хоть в село.

– Ни в какие села мы не пойдем, – отрезал Марх. – Мы порченые. Мы не сможем жить среди обычных людей.

– Ах ты ж, порченые они! – всплеснул руками Генхард. – А ты на меня глянь! Один в толпе вашей! Как груздь в поганках! И ничего! Не околел!

– А ну иди сюда, груздь, я тебе шляпку-то пообломаю! Вобла до того оживился, что аж бегать за Генхардом начал, да и остальные приободрились. Яни засмеялась даже.

После пары болезненных щелбанов азарта прибавилось, и Генхард продолжил толкать вдохновенную речь:

– Тут дело такое. Надо обустроиться и деньжат как-то к весне подкопить. На них и еды закупить можно, и лошадей. Верхом-то раз в десять быстрее скакать выйдет. Прибарахлитесь, значит, и как только снег сойдет, поедете к этому Зехме. А если так и будете сидеть, одни сопли в гостинец собирать придется.

– И где мы обустроимся, умник? Ты думаешь, зайдем в любую деревню, а там уже блины пекут и печку топят в нашем новом доме?

– Нет, конечно! – Генхард руки в боки упер и всем видом показывал, что сдаваться не намерен. – Так просто это не будет. Но и не смертельно, как ты расписал. Стращаешь народ только. А я вот видел, что уродка тут кой-кому из вас перед уходом денежку сунула. Это уже не с пустыми карманами шляться!

– Сунула, – выдохнула Яни, нащупав под курткой кошелек с несколькими монетами. – Но тут совсем немножко. Купить дом нам не хватит.

– А ну и что! – Генхард скрестил руки на груди. – Зато на первый раз еды раздобыть сможем, а там я подворую, чего где плохо лежит.

– Даже не думай! – посуровел Марх.

Вороненок обрадовался. Если Вобла ему это запрещает, значит, согласен пойти.

– Да шучу я! Работу найдем. Осень же нынче – пора хлебная. Кто хоромы к зиме новые справляет, кто урожай собирает. Дел всюду полно. Иногда у хозяина и сараюшка для работников находится. Мы же не калеки какие. Справимся. Где поторгуем, а где подворуем. То есть… Ну, поняли вы меня!

– Ладно. Я пойду проверю силки, – сказал Марх. – Может, попался кто. Потом пойдем.

– Ты только смотри шкурку не подпорть! Продадим! – предупредил Генхард, внутренне ликуя.

– Хорошо, что ты у нас е-е-есть, – завыла пуще прежнего Яни, вцепившись в него. – Ты все зна-аешь!

– Хватит об меня нос свой сопливый вытирать! – смутился Генхард.

Уши у вороненка так и зардели. Он даже приобнял девчонку и похлопал по спине. Герой всегда лучше смотрится, когда кто-нибудь на груди у него ревет. И подумаешь, со всех шаек гоняли. У Генхарда теперь своя есть, и он тут самый главный. Потому как умный и выживать умеет. Так что пусть виснут на нем хоть целой толпой.

Уже вроде бы все решили, но тут Вобла с зайцем пришел, и такой спор завязался, аж до хрипоты. Давайте, говорит, в лесу останемся. Тут животины полно, прокормлю я всех. Но Генхард недаром кровей благородных. У него талант людей за собой вести, как у настоящего соахийского принца. В общем, чуть не в скулеж и слезы, зато Воблу уговорил. И не в деревню идти, а в городишко. В этих селах уж больно за новенькими приглядывают, все выуживают. Сплетников там больше, чем клещей на скотине в весеннюю пору, а работы нет почти. Столицы всякие – тоже плохо. В сердцевине богато и красиво, а по окраинам даже в ясный день вооруженной толпой ходить опасно: на каждом шагу то убивцы, то воры, то головорезы. Если лицом вышел – в рабство схватить могут. А нет, так вспорют кишки, и дело с концом.

Заночевали все же в лесу. Оказалось, что Вобла проклятый даже из сырятины костер палить умеет. Накопал трухи в пнях, грибы какие-то отодрал с деревов, сообразил одно с другим и подпалил. И такая рожа у него стала противная, как будто из-за дуба вышел соахиец и назвался Марховым батькой. И никто не заметил, что огонь – это Генхардова заслуга. Он же не дурак! Даже впопыхах догадался кресало с собой взять и кремень.

– Ишь, как мордами засияли, – пробормотал обиженный вороненок, наблюдая за просветлевшими при виде костра лицами порченых. – А без меня уже и померли бы давно.

– А какой ты хороший! – прижалась сбоку Яни. – И все у тебя есть!

– Да чего ты за меня цепляешься, как белка за орех? – проворчал Генхард, но прогонять девчонку не стал и теперь тоже щурился на пламя с удовольствием.

Когда ветки разгорелись, Марх с Иланом зажарили, не хуже охотников, зайца с желудями, и настоящая вкуснятина вышла. Генхард еще и посмеялся от души над тем, как Яни с Рори животинку оплакивали, прежде чем слопать. Марх им чуть не насильно мясо в рот пихал. Потом легли спать в укрытие, надышали и обнялись друг с другом. Вроде и тепло, а за чернодень задубели, как цуцики. Генхард раньше всех проснулся, отцепил от себя Яни, выглянул наружу и охнул. Глаза болели от белизны: выпал первый снег, и все кругом стало пушистым, сияющим, праздничным.

До нужного места целый день добирались. Сначала пару деревушек прошли, где жители подсказали, куда путь держать. Порченые на крестьян с таким страхом смотрели, что Генхард боялся, как бы не бросились наутек.

Город показался на горизонте ранним утром. Главные ворота почти не видать было из-за тумана. Снег чуть подтаял, и под ногами чавкала грязь, делая ботинки весом с еще двух Генхардов. Возьмешься стаптывать да стряхивать, а ошметки летят куда попало. Иные прямо в рожу. И ладно, если в свою, а не в Мархову, а то как схлопочешь от Воблы леща по шее.

Серая громадина стены из каменюг здоровенных тянулась в обе стороны от ворот и плавно уходила в белую дымку. Генхард первым делом подошел к пестрым столбам-вестникам и стал разглядывать привязанные к ним ленты. Его интересовали синие. Они означали, что кому-то нужны работники.

– Так. Кузнецов у нас нету, – пробормотал он, увидев рисунок на конце первой тряпицы. – Или есть?

– Нету, – ответила Яни, заглядывая ему за спину.

– А стряпухи?

– Немножко. Меня сестра учила.

– Немножко не пойдет. Богатым господам не как попало стряпать надо, а всякие блюда роскошные вроде поросей с яблоками. Ну или рыб в сметане.

Желудок протяжно заурчал.

– Эх, ладно, чего тут у нас? О! Плотники нужны!

– Где? – встрепенулся Илан.

– А вот! Так, эту мы отвяжем. Смотрите все сюда. Будем искать дом с таким же знаком на воротах.

Генхард продемонстрировал его порченым, потом сунул ленточку за пазуху и вернулся к изучению столбов.

– Так, это не то. И это. Это тоже. Чего-то и выбрать нечего…

– А ты говорил, работы полно, – тут же заклацал челюстями Вобла.

– И полно! Каждый день ленты новые привязывают. На сегодня одну нашли. Хватит нам. Пойдемте.

– Будем искать дом со знаком? – робко спросила Яни.

Ей никак не хотелось в город. Генхард нахмурился, почесал подбородок.

– Ладно, я пока сам пойду. Вы же глазеете на людей, как дикие. Еще и в стороны шарахаетесь. Лишний раз народу не будем показываться. Спрячьтесь вон за те кустья и меня ждите. Я схожу, разведаю, что да как. Про работу узнаю и поищу, где нам на первое время остановиться. Потом проведу вас по местам, где потише. Яни, дай сюда денежку.

Вобла зыркнул с подозрением и начал пытать Генхарда каверзными вопросами, но ничего не добился: вороненок не врал.

– Ты смотри там, без нас пироги не лопай, – предупредила рыжая, шмыгнув носом.

– Нашла чего ляпнуть, – буркнул недовольный Генхард. – Герой я или не герой?

Мгновение спустя он шагал вдоль стены, выискивая лазейку. Только дурак станет тратить драгоценную монету на проход через городские ворота. Для шустряков обязательно найдется где-нибудь щель. Она и нашлась – посреди свалки. Заваленная мешками, почерневшими досками и куриными перьями. Курицы тут тоже валялись, здорово кем-то погрызенные. Наверное, хворь какая приключилась, и хозяин поспешил выбросить больных птиц.

Свято место пусто не бывает, так и свалка не сдалась без боя. Сначала пришлось прогнать собак. Воронье тоже мешало, но и с ним Генхард не церемонился. Расшугал всех и взялся освобождать проход. Минуту спустя он поранил палец ржавым гвоздем, весь измазался в какой-то гадости и стал окончательно похож на хозяина плесневелых угодий. Повезло уже с тем, что холод глушил запахи и помоям гнить не давал.

Дыра была узкой, но парнишка и сам неширокий – просочился без труда и оказался в переулке. Там он спешно отряхнул штаны, сунул руки в карманы и отправился изучать незнакомые места. Народу в такую рань почти не было. Только пара женщин беседовала, встретившись у колодца, да лохматый старик грелся возле железного корыта, где горело что-то едко пахнущее. На Генхарда внимания не обращали. Мало ли таких оборванцев кругом ходит.

Домов понастроили много. Какие-то из дерева, другие каменные. Маленькие и большие. Наполовину земляные халупы и чуть не дворцы в два этажа. Улочки петляли путаным узором, то ширились, то сужались. Генхард все ноги истоптал, а нужные ворота не находились. Прохожие или не знали, чей символ на ленте, или отправляли Генхарда куда подальше грубой руганью. Он почти плюнул на поиски, решив подождать, когда люди проснутся и будет кого поспрашивать, но тут на пути встретилось нечто интересное.

В глубине квадратного дворика, созданного стенами четырех длинных, похожих на сараи домов, стояла маленькая обшарпанная мазанка с провалами окон. Она была огорожена частоколом, из которого повыбивали добрую треть досок-зубьев. Странно, что соседи не растащили остальное на растопку.

– Что-то тут нечисто, – сказал себе Генхард. – На окраинах ни одной брошенки нет, а эта стоит почти посередь города. Чумные там жили, может?

Он опасливо подошел. Озираясь по сторонам, перемахнул через ограду и толкнул входную дверь. Она держалась только на нижней петле и тут же повисла, как пьяная. Генхард осторожно шагнул в полумрак. Его встретил толстый слой пыли, распахнутые веки ставней и пустота. В доме не было ничего, кроме печи с дырой в дымоходе. Прорехи зияли и в крыше. Генхард пошел дальше, проверяя на прочность пол, и вляпался в голубиный помет. Птицы ворковали на чердаке, будто дразнили непрошеного визитера. Вороненок тихо выругался, осмотрелся и вышел за дверь.

– Точно нечисто, – шепнул он, вспомнив старика и его корыто. – Если он ничейный, бродяжки бы в нем ночлег устроили. А если чейный, то почему никто тут не живет? Новые люди в городе часто бывают. Хозяин махом бы нашел, кому его продать или сдать. И не скажешь, что отсюда только съехали. Давно пустует-то. Наверное, правда от чумных остался.

Вороненок торопливо покинул квадратный двор и отправился дальше, но мазанка не шла из головы. Какой-то пропитый угрюмец проводил Генхарда тусклым, недобрым взглядом. Он сидел прямо на земле возле винной лавки и, видно, страсть как мечтал опохмелиться. Генхард сначала мимо пробрел, потом вернулся. Забежал внутрь магазина и чуть не впечатался в стену. Помещение было крохотной пристройкой к жилому дому: два шага в ширину и столько же в длину. Чтобы осветить его, хватало сального огарка.

Генхард огляделся и нашел колокольчик. Услышав звон, толстый лупоглазый здоровяк открыл торговое окошко и спросил, чего Генхард желает. За его спиной тускло блестели расставленные на полке графины и склянки.

– Баночку дешевого пива. Сколько будет?

– Медяк.

Генхард простился с монетой, мысленно умоляя, чтобы она пошла впрок. У него остался еще один медяк и драгоценный сребреник. Потом выскочил наружу и подошел к пьянице.

– Чего горюешь, батька? Холодно с утра. На вот, погрейся.

Генхард сунул мужчине пиво. Тот взял недоверчиво и спросил:

– Чего надо?

– Новый я тут. Прибыли только всей семьей. Это тебе за поболтать.

– Ну-ну, – хмыкнул пьянчуга.

После пары глотков он стал не таким угрюмым.

– Слушай, батька, – сказал Генхард, выждав, пока выпивка сделает свое дело. – Ты не знаешь, с какого это дома? Я уже ноги до колен стер, а все никак не найду.

Он показал знак на синей ленте.

– А-а. Так это в ту сторону. К реке. По мельнице увидишь.

– Благодарствую, – кивнул Генхард. – И еще вопрос у меня есть. Видал я дом пустой в том вон закоулке. Чейный он или нет?

– Чейный, а как же. Горшечник у нас тут живет, Фимон. Это мамаши его хата.

– А чего пустует? Я все глаза проглядел, пока по округе ходил, а брошенку ни одну не нашел, кроме этой.

– Да где ты хату халявную найдешь в такие времена? – искренне удивился мужчина. – С затмения упал?

– Вот я и не соображу, почему эта пустая? Хозяин ее сдает на житье-то? Там уже целая голубятня развелась. Людей как будто сроду не бывало.

– И не просись туда, – отмахнулся пьяница. – Я тебе как добрый человек говорю. С ума сойдешь и на нем же поедешь.

– Чего?

– Сбрендишь, говорю! Там ночами творится дрянь какая-то. Ведьма была мамаша Фимонова. Он сам в той хате не живет, и никто туда не суется, даже бродяжки. А кто ночевал хоть раз, выбегают среди ночи и вопят. Один выскочил, да так и упал. В сугробе утром нашли закоченелого.

– Это что за страсти?! – выдохнул Генхард. – Призрак там, что ли? Батька соахийский! Я ж туда заходил!

– Говорят, ночами только она там ходит. Днем-то никто не видел.

– Тогда ладно, – кивнул Генхард. – А где найти мне этого Фимона?

– На кой он тебе? – не понял мужчина, сделав последний глоток и смачно рыгнув.

– Так на постой проситься буду. Если там призраки бродят, плата должна быть невеликая.

За свою недолгую, но богатую на события жизнь Генхард овладел незаменимым для беспризорника умением не обращать внимания на суеверную чепуху. Уж если уши на все это развесишь, то лучше сразу ложись и помирай со страху, а оно на тебе потом еще и попрыгает весело.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7