Дэвид Харви.

Социальная справедливость и город



скачать книгу бесплатно

Я предоставляю читателям решить, какая из частей – первая или вторая – предлагает более продуктивный анализ. Прежде чем отдать их на ваш суд, я бы хотел отметить два момента. Первое, я признаю, что анализ во второй части – это отправной пункт, открывающий нам новые горизонты мышления. Анализ там достаточно сырой (в силу обстоятельств), и его новизна для меня ведет к тому, что он может казаться иногда слишком поверхностным, а иногда – без необходимости слишком усложненным. Я прошу вас быть снисходительными в этом отношении. Во-вторых, Маркс дает специфическое определение идеологии: он считает ее неосознанным выражением базовых идей и верований, которые характерны для определенной социальной ситуации, в противоположность тому, что чаще всего понимается под идеологией на Западе, – осознанное и продуманное изложение идей в их социальном контексте. Главы в части II являются идеологическими, в западном смысле слова, а главы в части I – идеологические, с точки зрения Маркса.

Первые четыре главы этой книги являются частичной переработкой уже опубликованных материалов. Глава 1 была впервые опубликована под названием “Социальные процессы и пространственная форма: анализ концептуальных проблем городского планирования” в Papers of the Regional Science Association (vol. 25), и я благодарю редактора за разрешение повторной публикации. Глава 2, изначально входившая в главу 1, но сокращенная, была затем расширена и напечатана в выпуске Regional Forecasting серии Colston Papers (vol. 22, ed. by M. Chrisholm. Butterworth Scientific Publications, London); и тут я должен поблагодарить коллег из Колстонского общества за разрешение воспроизвести здесь этот материал. Глава 3 была представлена в виде доклада на специальной сессии “Географические перспективы американской бедности” (Geographical Perspectives on American Poverty) на 67-м ежегодном собрании Ассоциации американских географов и затем была опубликована в сборнике Antipode Monographs in Social Geography (“Научные труды-антиподы в социальной географии”) под редакцией Ричарда Пита (Richard Peet), который любезно согласился на перепечатку этого материала. Глава 4 вышла в сборнике Perspectives In Geography (vol. 2), и я хотел бы поблагодарить редактора серии Гарольда Макконелла (Harold McConnell) и издательство Northern Illinois University Press за возможность повторной публикации. Главы 5 и 6 впервые публикуются в данной книге.

Я хотел бы также поблагодарить людей, которые намеренно или нет внесли вклад в написание этой книги. Марсия Мерри (Marcia Merry) постоянно подталкивала меня к этой работе, Лата Чатерджи (Lata Chatterjee) поделилась со мной фондом данных по динамике жилищного рынка, Жене Мами, Дик Уолкер и Йорн Барнброк (Gene Mumy, DickWalker and J?rn Barnbrock) всегда были заинтересованными слушателями, а Барбара, Джон и Клаудия воскрешали меня своим теплом и жизнерадостностью, когда я был обуреваем скептицизмом. Титус[1]1
  Видимо, речь идет о Либби Титус – певице, популярной в 1970-х годах. – Прим.

пер.


[Закрыть], Джерри Корнелиус, Джон Колтрейн и “Битлз” были прекрасным аккомпанементом. Наконец, я хочу посвятить эту книгу всем журналистам, преданным делу добра.

Хэмпдэн, Балтимор. Январь 1973 г.

Часть I
Либеральные формулировки

Глава 1
Социальные процессы и пространственная форма
(1) Концептуальные проблемы городского планирования

Город – сложная вещь, это очевидно. Частично трудности, испытываемые нами при изучении города, порождены внутренне присущей ему сложностью. Но проблемы могут также проистекать из нашей неспособности правильно осмыслить ситуацию. Если наши концепции неадекватны или недостаточно продуманны, не стоит надеяться на то, что мы сможем адекватно распознать проблемы и сформулировать подходящие случаю политические рекомендации. Поэтому в этой главе я хотел бы обратиться исключительно к концептуальным проблемам. Я буду игнорировать собственно сложность города и вместо этого постараюсь высветить некоторые проблемы, которые мы порождаем сами нашим типичным подходом к его рассмотрению. Один ряд концептуальных проблем возникает благодаря научной и профессиональной специализации при анализе определенных аспектов городских процессов. Очевидно, что город не может быть адекватно осмыслен в сложившейся структуре научных дисциплин. Пока незаметны признаки возникновения междисциплинарного подхода к рассмотрению города, не говоря уже о теоретизировании в этом отношении. Социологи, экономисты, географы, архитекторы, городские планировщики – все они, кажется, вспахивают каждый свою борозду на этом поле и живут в собственном замкнутом концептуальном мире. Левен заметил, что большинство современных исследований посвящено “проблемам в городе, а не самому городу” (Leven, 1968, 108). Каждая дисциплина использует город как лабораторию, в которой тестирует свои предположения и теории, при этом ни одна дисциплина не разрабатывает проекты и теории о городе как таковом. В этом и состоит изначально проблема, которая должна быть решена, если мы хотим когда-нибудь понять (не говоря уж о желании контролировать) такой сложный объект, как город. Если мы все же собираемся сделать это, нам придется преодолевать огромные методологические и концептуальные проблемы.

Географическое воображение vs социологическое воображение

Всякая общая теория города должна как-то связывать социальные процессы в городе с предлагаемой им пространственной формой. Если говорить в терминологии дисциплинарного деления, это ведет к интеграции двух важных исследовательских и образовательных традиций – я бы назвал это наведением мостов между теми, у кого есть социологическое воображение, и теми, кто обладает пространственным сознанием или географическим воображением.

Миллс определяет “социологическое воображение” как то, что позволяет “понимать, какое влияние оказывает действие исторических сил на внутреннее состояние и жизненный путь людей. <…> Первым результатом социологического воображения… является понимание того, что человек может постичь приобретенный жизненный опыт и выверить собственную судьбу только тогда, когда определит свое место в контексте данного времени, что он может узнать о своих жизненных шансах только тогда, когда поймет, каковы они у тех, кто находится в одинаковых с ним условиях. <…> Социологическое воображение дает возможность постичь историю и обстоятельства отдельной человеческой жизни, а также понять их взаимосвязь внутри общества. <…> Использовать эту возможность нас побуждает постоянное стремление понять социально-историческое значение человека в таком конкретном обществе, которое обеспечивает ему проявление своих человеческих качеств и самое существование” (Миллс, 2001, 10–12).

Как далее показывает Миллс, такое социологическое воображение является неотъемлемой частью не только социологии: оно является общей чертой всех дисциплин в области социальных наук (включая экономику, психологию и антропологию), без него невозможны история и социальная философия. За социологическим воображением стоит очень мощная традиция. От Платона через Руссо к Маркузе тянется бесконечный дебат о взаимоотношениях индивида и общества, и роли индивида в истории. В последние полстолетия или около того методология, ассоциирующаяся с социальными науками, стала более строгой и более научной (некоторые сказали бы псевдонаучной). Социологическое воображение в наши дни может подпитываться бесчисленным количеством умозрительных рассуждений, множеством результатов различных исследований и несколькими хорошо разработанными теориями отдельных аспектов социальных процессов.

Этому “социологическому воображению” полезно противопоставить гораздо более расплывчатое качество, которое я назвал “пространственным сознанием” или “географическим воображением”. Это воображение дает возможность человеку осознать роль пространства и места в его биографии, сформировать отношение к окружающим пространствам и распознать, насколько взаимодействия между индивидами и между организациями подвержены влиянию пространства, которое их разделяет. Оно позволяет увидеть взаимоотношения, связывающие человека с его соседским окружением, его территорией или, используя уличный жаргон, с его “поляной”. Оно позволяет человеку судить о степени важности для него событий, произошедших в других местах (на чужих “полянах”), – например, как может повлиять распространение коммунизма во Вьетнаме, Таиланде или Лаосе на его жизнь в том месте, где он находится. “Географическое воображение” позволяет ему приспосабливать и использовать пространство творчески и понимать смыслы пространственных форм, созданных другими. Это “пространственное сознание” или “географическое воображение” проявляет себя во многих дисциплинах. Архитекторы, художники, дизайнеры, городские планировщики, географы, антропологи, историки и другие – все они обладают им. Но аналитическая традиция, стоящая за этим видом воображения, гораздо слабее, а его методология до сих пор полагается в основном на чистую интуицию. Первое место по степени развития пространственного сознания в западной культуре сегодня все еще принадлежит пластическим искусствам.

Разделение социологического и географического воображений искусственно, когда мы пытаемся обратиться к проблемам города, но оно реально значимо, когда мы анализируем способы размышления о городе. Многие исследователи обладают мощным социологическим воображением (и Чарльз Райт Миллс – среди них), но, однако, складывается впечатление, что они живут и работают в мире, где пространство отсутствует. Есть и такие, кто, будучи наделен поразительным географическим воображением, или пространственным сознанием, не могут признать, что моделирование пространства может оказать огромное влияние на социальные процессы, – в результате мы видим многочисленные примеры создания прекрасных, но совершенно непригодных для жизни интерьеров жилых пространств.

В эту зону, образованную пересечением социологического и географического подходов, пробралось некоторое количество народа – поодиночке и группами, а то и целыми дисциплинами. Многие, одаренные социологическим воображением, начали осознавать важность пространственного измерения социальных процессов. Халлоуэл (Hallowell, 1955) и Холл (Hall, 1966) – в антропологии (Холл потом предложил основать новую науку – проксемику), Тинберген (Tinbergen, 1953) и Лоренц (Lorenz, 1966) – в этологии, исследования Соммера (Sommer, 1969) о влиянии личного “психологического” пространства на восприятие человеком дизайна окружающей среды, исследования Пиаже и Инхельдер (Piaget, Inhelder, 1956) развития пространственного сознания у детей, философские работы Кассирера (Cassirer, 1944, 1955) и Лангер (Langer, 1953), демонстрирующие влияние пространственного сознания на формирование взаимоотношений человека с внешним миром, – это только единичные примеры. Здесь же мы можем обнаружить экономистов и других ученых, занимающихся проблемами отдельных регионов. Кое-кто подобрался к этой зоне пересечения интересов с другой стороны. Специалисты, воспитанные в традиции пространственного восприятия, постепенно осознали, как моделирование пространственных форм может влиять на социальные процессы: архитекторы Линч (Lynch, 1960) и Доксиадис (Doxiadis, 1968) (с его новой наукой экистикой[2]2
  Экистика – теория формирования и эволюции человеческих поселений, разработанная греческим архитектором-градостроителем К. Доксиадисом в 1950—1960-х. Экистика изучает способы создания поселений, оптимально обустроенных в смысле планировочной архитектуры. Предлагая комплексный подход к градостроительству, экистика, однако, не принимает во внимание общественно-экономические факторы (например, географию производства), влияющие на расселение людей. – Прим. ред.


[Закрыть]
), городские планировщики Говард (Howard) и Аберкромби (Abercrombie). Приглядевшись к этой приграничной территории, мы также обнаружим географа-регионалиста, который, несмотря на напичканную табу методологию и слабые аналитические инструменты, иногда все же нет-нет да и выдаст глубокую мысль относительно связи регионального сознания, региональной идентичности, естественной и рукотворной среды, которые в течение веков так переплелись, что создали определенную пространственную структуру социальной организации. Последние годы социальные географы проявляют все больше активности в исследовании взаимоотношений между социальными процессами и пространственной формой (Harvey, 1969; Buttimer, 1969).

Литература, релевантная для описания этой зоны переплетения интересов, обширна, но чрезвычайно распылена тематически, так что обобщить ее и вычленить основную мысль трудно. Возможно, одной из первых задач при попытках нащупать новую концептуальную рамку нашего понимания города будет обзор и синтез этих весьма далеко находящихся друг от друга работ. Такой синтез, вероятно, продемонстрирует нам, как сложно работать в этой области без базовых концептуальных допущений. Интересно поразмышлять, например, как много времени понадобится городскому планировщику и регионоведу, чтобы прийти к общему знаменателю в понимании городских процессов. Запутанность пространственных проблем, кажется, не волновала первых регионоведов. Пространство либо формировало структуру региона (эта мысль была результатом скорее предположения, чем понимания), по отношению к которой затем могли применяться количественные методы анализа, разработанные на уровне страны (в результате мы получали региональную статистику и картину взаимодействия регионов по схеме “ввоз-вывоз”), либо пространство рассматривалось исключительно как фактор, формирующий транспортные расходы, которые могли быть компенсированы за счет других статей расходов на производство определенной продукции (результатом чего во многом стали теория размещения и модели межрегионального баланса).

Пространство было лишь одной переменной в концептуальной рамке, разработанной в первую очередь для лишенного ощущения пространства экономического анализа. Регионоведы и специалисты по экономике регионов все еще демонстрируют склонность заниматься экономикой, не вдаваясь в понимание пространства. Однако городское планирование, в котором традиционно первичное внимание уделялось разработке чертежей и процессу проектирования по карте (пресловутый способ самообмана, если вообще кто-то когда-то заблуждался на этот счет), было полностью погружено в детали пространственной организации жизни – в функциональное зонирование территории. Принимая решение об использовании определенного участка земли, городской планировщик мало использовал или не использовал вообще слабо обоснованные обобщения регионоведа, экономиста или социолога. Он закрашивал участок на своей планировочной карте красным или зеленым, руководствуясь своей интуитивной оценкой дизайна пространственных форм и огрубленной оценкой экономических и социальных факторов, как он их понимал (при условии, конечно, что его решение не определялось исключительно политической конъюнктурой). Уэббер, который был одним из главных защитников пространственного дизайна и призывал планировщиков проявлять большее внимание к социальным процессам, полагал, что для планировщика особенно важно освободиться от “глубоко укорененной доктрины, предполагающей, что порядок заключается в простых картографических схемах, тогда как в действительности он спрятан в чрезвычайно сложной социальной организации” (Webber, 1963, 54).

Так что определенная необходимость соединить социологическое и географическое воображения в контексте города назрела. Но борьба продолжается. В большинстве случаев географический и социологический подходы рассматриваются как не связанные друг с другом или, в лучшем случае, как конкурирующие перспективы анализа городских проблем. Некоторые пытались, например, преобразовывать пространственную форму города и таким образом формировать социальный процесс (таков был типичный подход планировщиков территорий начиная с Говарда). Другие пробовали установить институциональные ограничения для социальных процессов в надежде, что этого будет достаточно для достижения необходимых социальных целей. Эти стратегии не являются альтернативными. Они должны друг друга дополнять. Проблема в том, что использование одной стратегии иногда приводит к конфликту с другой. Любая успешная стратегия должна признавать, что пространственная форма и социальный процесс – это разные способы осмысления одного и того же. Поэтому мы должны гармонизировать наш взгляд, иначе будем продолжать изобретать рассогласованные друг с другом стратегии рассмотрения городских проблем. Уэббер выражает недовольство “идеологической кампанией по реконструкции когда-то спланированных городских форм, соответствующих социальной структуре прошлых эпох” и выступает за “формирование прагматического подхода к решению проблем, в котором пространственные аспекты метрополиса видятся как продолжение и результат протекающих в городском обществе процессов”. Левен (Leven, 1968, 108) также призывает “найти теоретическую рамку, которая позволит идентифицировать факторы, определяющие городскую форму, которая, в свою очередь, производит какие-то пространственные формы аналитически предсказуемым способом”. Затем мы могли бы “найти метод оценки результата работы пространственного воображения, который, в свою очередь, возможно, будет оказывать влияние на сами определяющие пространственную форму факторы” (Leven, 1968, 108).

Общая мысль ясна: единственно адекватной концептуальной рамкой рассмотрения города является та, что вырастает из объединения социологического и пространственного воображений. Мы должны соотнести социальное поведение с той географией, с той пространственной формой, которые навязывает нам город. Мы должны признать, что, как только создается определенная пространственная форма, она стремится институционализироваться и, в некотором отношении, определять будущее развитие социальных процессов. Нам нужно, прежде всего, сформулировать концепции, которые позволят нам гармонизировать и интегрировать стратегии обращения с головоломками социальных процессов и элементами пространственных форм. И именно к этой задаче я намерен приступить.

К философии социального пространства

Может показаться странным, что я начинаю наведение мостов между социологическим и географическим воображениями, предлагая детальное описание ситуации в географической перспективе. Но начать полезно именно с этого, поскольку тем, кто наделен острым чувством пространства, не удалось (в общем и целом) так сформулировать свой взгляд на пространство, чтобы его легко восприняли и проанализировали исследователи социальных процессов. Если мы попытаемся как следует понять, что же мы подразумеваем под пространством, тогда некоторые из проблем, которые оказались на пути установления взаимопонимания, я надеюсь, исчезнут.

Написано о философии пространства, несомненно, много. К сожалению, большинство работ посвящено интерпретации пространства как оно понимается в современной физике. Это полезно в определенном отношении, но это довольно-таки специфический взгляд на пространство, и я не уверен, что в нем хоть как-то учитывается деятельность социума. Другие взгляды мы рассмотрим подробнее. Чтобы сразу прояснить ситуацию, мне нужно изложить некоторые базовые идеи относительно типов пространственного опыта и способов, которыми мы можем анализировать этот опыт. Кассирер (Cassirer, 1944) предлагает хорошую отправную точку, поскольку он один из немногих философов, которые приняли очень обобщенный взгляд на пространство. Он проводит разделение между тремя основными категориями пространственного опыта. Первая – органическое пространство – относится к такому пространственному опыту, который кажется генетически передаваемым и поэтому биологически детерминированным. Большая часть поведения, изучаемого этологами (инстинктивная пространственная ориентация и миграция, инстинктивная территориальность и т. д.), попадает в эту категорию. Вторая категория – воспринимаемое пространство – более сложная. Оно включает неврологический опыт разных органов чувств – оптический, тактильный, акустический и кинестетический. Этот синтез создает пространственный опыт, в котором информация от разных органов чувств соединяется в единое целое. Так может формироваться одномоментная схема восприятия или впечатления, а память может удерживать эту схему. Когда подключается память и обучение, схема может дополняться или урезаться в соответствии с культурно принятыми способами мышления. Воспринимаемое пространство ощущается прежде всего через органы чувств, но мы так и не знаем, насколько работа наших органов чувств подвержена влиянию культурных условий. Третий вид пространственного опыта абстрактен, Кассирер называет его символическим пространством. Тут мы воспринимаем пространство опосредованно через интерпретацию символических репрезентаций, которые не имеют пространственного измерения. Я могу воспроизвести в сознании образ треугольника, не видя его, а просто прочитав слово “треугольник”. Я могу получить опыт пространственной формы, занимаясь математикой, и в частности, конечно, геометрией. Геометрия предлагает удобный символический язык для обсуждения и обучения пространственным формам, но там нет самих пространственных форм.

Эти три уровня пространственного опыта не являются независимыми. Абстрактная геометрия, которую мы создаем, требует некоторой интерпретации на уровне восприятия, если она рассчитана на интуитивное, а не логическое понимание – отсюда все эти диаграммы в стандартных учебниках геометрии. Наш опыт восприятия может попадать под влияние органического опыта. Но если мы хотим построить аналитически гибкую теорию пространственной формы, мы должны будем в конце концов прибегнуть к формальной геометрии. Поэтому нам нужно найти способ представления событий, как они происходят на воспринимаемом или органическом уровне, но с помощью абстрактных символических систем, которые формируют геометрию. И наоборот: мы можем расценивать это как поиск интерпретации на органическом или воспринимаемом уровне тех идей, которые развиваются на абстрактном уровне.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10