Денис Бушлатов.

Дети мертвого Дракона



скачать книгу бесплатно

 
Ты не думай, что могила
Нашу цепь разорвет!
То, что будет, то, что было,
В вечном вечно живет!
 
Тэффи


Восставший может погрузиться в бездну, а погрузившийся в бездну может вновь восстать.

Говард Филлипс Лавкрафт


Пролог

За окном все тот же туман. В полумгле очертания предметов становятся зыбкими, принимая порой гротескные очертания. Туман заползает в комнату сквозь незастекленную раму и стелется по столу, усыпанному хлебными крошками, тянется вокруг грязного стакана, тычется слепым щенком в полупустую бутылку водки и рассеивается, смешиваясь с пыльным затхлым воздухом.

Кирилл равнодушно смотрит в окно. На расстоянии вытянутой руки двор внезапно погружается в молочную мглу. Он не может разглядеть ни покосившегося черного забора, ни калитки и сразу убеждается в том, что их больше нет – туман сожрал весь мир, оставив лишь этот дом. Он невольно улыбается своим мыслям и тотчас же морщится от изматывающей боли в животе, которая становится невыносимой. НЕЧТО внутри ворочается, неуклюжим комом задевая внутренности и… замирает.

Он машинально потирает живот. На этот раз боль откликается удаляющимся эхом, и он продолжает держать руку, чувствуя ровное биение пульса.

На прогнившее дерево рамы падают первые тяжелые капли дождя. Кирилл глубоко вдыхает, но вместо свежести, что должна принести с собой гроза, чувствует все тот же затхлый, тяжелый запах, въевшийся в каждую трещину этой развалюхи. Не глядя он привычным движением хватается за бутылку и делает несколько быстрых, нервно-судорожных глотков. Водка тяжелым огнем низвергается в пищевод, и только. Теперь, для того чтобы ощутить блаженство опьянения, ему нужно выпить куда больше, чем раньше. Порой ему кажется, что он может и вовсе обходиться без воды, употребляя только дешевую, наверняка палёную водку, что продают в Пряхинском продуктовом.

Снова боль. Резкая, как будто глубоко в кишках прячется ледяное лезвие. Он морщится и делает еще глоток. Впрочем, водка не помогает. В последнее время толку от нее никакого. Если бы в Пряхино продавали героин, или что там нынче в моде, он наверняка употребил бы и его. Не для того чтобы заглушить боль, нет. К боли он привык. Скорее, для того, чтобы хотя бы ненадолго остаться в одиночестве, не слышать настойчивый монотонный шепот ДРУГОГО, запертого с ним в одном теле.

Шум Бездны…

– А ну тебя к черту! – звук собственного голоса кажется ему преступно-громким, разрывающим тонкую, вязкую магию тумана. В ответ шелест за окном усиливается, маскируя глухой стук калитки о мокрый забор. Дождь часто-часто барабанит по окну; отдельные капли залетают внутрь, оседая безобразными кляксами на дереве стола.

Он медленно поднимает руку и подносит ее к окну ладонью вверх.

И тотчас же ошарашенно отдергивает, ощутив громкое шипение и весьма ощутимое жжение при соприкосновении с водой. Подносит руку к глазам и с недоверием рассматривает покрасневшую мокрую кожу: он видит, или ему кажется, что в каплях копошатся крошечные полупрозрачные создания, но миг проходит, оставив после себя медный вкус во рту. С омерзением он вытирает руку о не первой свежести штаны. Надо постираться, но… надо ли?

От нового приступа боли кишки скручиваются в тугой ком. Боль распространяется на спину, и ему становится тяжело дышать…

И все проходит.

Кирилл встает с шаткой табуретки и идет в полутьму коридора. Там, едва освещенное светом, падающим из окна, на стене висит щербатое, засиженное мухами зеркало. Он останавливается напротив и внимательно смотрит на свое отражение, расплывчатое и мутное в полутьме. Если долго смотреть так, не моргая, то кажется, что за спиной у него кто-то есть – некто зыбкий, расплывающийся в клубящейся тени. Но стоит оглянуться – и морок пропадает, рассеивается. За спиной все тот же короткий грязный коридор, упирающийся то ли в кухню, то ли в гостиную – он так и не придумал ей названия. На кухне – стол, несколько стульев и большой ларь – он был здесь с самого начала, и Кирилл приспособил его под продукты. Электричества в доме нет, а следовательно, нет и холодильника. Да и не нужно – Пряхино в трех километрах через лес и все, что потребуется, можно приобрести там. Впрочем, надолго ли, он не знал – деревня умирала и магазин могли просто закрыть за ненадобностью.

– Можно и кореньями питаться, – он оглядывается с удивлением и лишь спустя несколько секунд понимает, что сказал эту чушь сам. Не зная, как воспринимать сказанное, улыбается зеркалу. Заросшее спутанной бородой отражение – дикарь, с глубоко посаженными, тусклыми, как дыры в земле, глазами, с торчащими во все стороны давно немытыми волосами, – улыбается в ответ. Даже не принюхиваясь, он распознает тяжелый, звериный запах, исходящий от собственного тела. В последние дни к этому запаху стал примешиваться иной, пугающий смрад разложения. Ему все кажется, что это гнилое мясо, но ведь он больше не ест мяса, верно? Почему же…

Пытаясь заглянуть в дыры масляно-черных глаз и разглядеть гноистое присутствие Другого, прячущегося во тьме, он максимально придвигается лицом к зеркальной поверхности. Почти уткнувшись носом в амальгаму зеркала, видит все те же черные пустые дыры, так, словно туман и дождь выели глаза, оставив после себя угольную мглу.

– Ско-о-ро… – шепчет Другой, засевший в нем, тысячей голосов, мужских и женских, – ско-о-р-о-о…

– Заткнись! – Кирилл с трудом удерживается, чтобы не садануть кулаком по зеркалу. Разбить его к чертовой матери. Быть может резкая боль от стекла, разрезающего сухожилия, заглушит ту, другую боль, что становится все сильней и сильней с каждым днем и пугает его все больше и больше.

Существо внутри сухо смеется и замирает – теперь он ощущает его присутствие мертвой тяжестью замершего внутри матери плода.

Скоро… Что же знает эта тварь? Что… она знает?

– Я тебя никогда не отпущу… – шепчет он, но слова растворяются во все усиливающемся шуме дождя. За окном громыхает, и секунду спустя дом окрашивается в мертвенно-белые цвета, молния бьет совсем рядом.

Он поворачивается спиной к зеркалу и медленно, по-стариковски бредет к столу. На деревянной поверхности вовсю играют в догонялки дождевые капли, и снова ему кажется, что в них резвятся крошечные прозрачные существа, каждое из которых несет смерть.

Он присаживается на шаткий стул и с тупым равнодушием смотрит в окно. Ливень должен был развеять туман, но этого не произошло – напротив, мгла за окном почти материальна, твердая, как брынза.

– Я тебя… никогда не отпущу, – повторяет Кирилл, – никогда… не… И снова небо за стеной твердого жирного тумана раскалывается громом, поглощая слова.

Сидя у залитого мутно-прозрачной жижей стола, глядя в сплошную стену тумана за окном, вслушиваясь в клокочущее бормотание ливня, прерывающееся частыми раскатами грома, Кирилл осознает то, что знал с самого начала.

Что-то страшное грядет.

Часть 1
ПРОБУЖДЕНИЕ

Почва мужского сердца камениста. И мужчина выращивает на ней, что может, и лелеет это.

Стивен Кинг, «Кладбище домашних животных»

Глава 1
1

Дом стоял на самом краю кладбища, отделенный от кладбищенского забора лишь узкой дорогой. Двухэтажная постройка из выщербленного временем ракушечника квартир на десять, не более. Вадиму всегда казалось отчего-то, что в таких вот покосившихся, ветшающих жилищах обитают исключительно бородатые геологи да барды-любители в растянутых свитерах под горло. Он даже представлял себе запах захламленных крошечных квартир – сыроватая затхлость. Так пахнет давняя болезнь. Так пахнет безнадега.

Он задумчиво посмотрел на дом, который беззастенчиво пялился на него черными, без проблеска света глазками-окнами. Одно из них было плотно забито почерневшими сырыми досками. На втором этаже впрочем, тускло светились сразу два окна. Вадим испытал внезапную сильную гадливость и отвернулся. Теперь он смотрел на кладбищенский забор – серовато-черный в сумерках. На грязном камне кто-то большими детскими буквами написал: «Жгите плющ! Он душит деревья!» Над забором возвышалось несколько совсем уж черных статуй с отбитыми головами. Словно в насмешку над неизвестным автором, все они были увиты тем самым плющом-душителем.

Он снова повернулся к дому. Двери единственного подъезда были нараспашку. За ними едва угадывалась площадка первого этажа, погруженная в вязкий, густой как патока мрак. Дом казался Вадиму мертвым. Мертвым… и в то же время… затаившимся, хищно подглядывающим светящимися гнилью окнами.

Он прищурился, и ему показалось, что там, на втором этаже, за полупрозрачным тюлем неподвижно стоит гротескная фигура с двумя головами. Но стоило ему моргнуть, как морок пропал.

Равно как и желание идти в этот чертов дом.

Сумерки сгущались. В воздухе повис тонкий, едва заметный запах мокрого асфальта, должно быть, где-то пролился дождь. И все же воздух был совершенно неподвижен; густая зелень за кладбищенским забором стояла не шевелясь.

– Вот же чертов дед! – Вадим и сам не понял, как сказал это вслух. Собственный голос показался ему тонким и невероятно жалким.

Он развернулся и пошел прочь от дома. Буквально метрах в трех от него узкая дорога упиралась в широкое и совершенно пустое полотно скоростного шоссе. За последние пару минут здесь не проехал ни один автомобиль. Несколько автомобилей было припарковано на другой стороне шоссе, возле слабо светящейся рекламы заправки, но они выглядели заброшенными. Даже не давая волю воображению, можно было представить себе, что в мире не осталось ни одного человека. Даже шум машин, доносящийся издалека, казался призрачным эхом.

Ни машин, ни людей… Он снова повернулся к дому (и к кладбищу) лицом. Как такое вообще может быть?

Впрочем… Поначалу ему показалось, что сумерки и близость кладбища сыграли с ним дурную шутку. Вадим прищурился… Так и есть – метрах в двадцати, у самого забора, прямо на пожухлой траве стоял низенький табурет, на котором примостилась женщина в черном платье и черном платке. Перед нею у самой дороги на земле стояло металлическое ведро, из которого бесформенными кляксами в темнеющем воздухе торчали цветы.

Вадим с трудом поборол желание протереть глаза, как в детстве. Он готов был поклясться, что еще минуту тому назад никакой старухи у забора не было. Да и кому вообще взбредет в голову продавать цветы на ночь глядя? Тем более так далеко от входа… Нет, дорогие товарищи, вся эта история из рук вон!

Он сделал несколько шагов к старухе, скорее удивленный, чем напуганный, и споткнулся, когда навстречу ему из густой травы выросла черная тень.

Он остановился, ощущая все то же удивление, смешанное с растущим страхом. Существо, напротив, сделало шаг навстречу, оказавшись между ним и старухой.

– Сидеть! Сидеть!

Вадим опешил от совершенно нелепой команды в свой адрес, но почти сразу сообразил, что она относится к крупному, несуразно длинному псу, напоминающему таксу-переростка.

Пес тотчас же сел, все еще оставаясь прямо на пути Вадима, и широко зевнул.

– Вы не бойтесь его! – высокий женский голос неприятно вибрировал в тишине, – не тронет. Он вас не тронет! Идите, всем нужны цветы!

Не совсем понимая, зачем он это делает, Вадим приблизился к женщине. Проходя мимо пса, он постарался не выдавать страха; животные его чуют за версту.

Впрочем, животное и ухом не повело. Пес, демонстрируя полное равнодушие к происходящему, уставился на забор и более напоминал статую, выполненную скульптором-дилетантом, не разбирающимся в пропорциях, чем живое существо. В сгущающихся сумерках его шерсть казалась почти черной и почему-то мокрой. Вадим поборол бредовое желание прикоснуться к собаке и прошел мимо.

– Ну же, – зачастила, не давая вставить и слова, старуха, – выбирайте гвоздички! Вам кому? Матушке? Или сестре? Кто умер?

Вадим уставился на нее, не веря собственным ушам. Теперь, когда он подошел почти вплотную, оказалось, что перед ним вовсе не старуха. Женщине было немногим более тридцати – сумерки и платок, скрывающий волосы и большую часть лица, создавали обманчивое впечатление. Вадиму показалось, что правая щека женщины была несколько деформирована, словно ее кто-то жевал.

– Умер?

– Кто? – продолжала допытываться с пристрастием она.

Вадим смотрел на черные кляксы цветов, торчащие из ведра. Поначалу он думал, что это гвоздики, несомненно гвоздики. Но стоило присмотреться…

Вновь накатило отвращение. Цветочный запах был невероятно сильным, забивался в ноздри плотным, вязким комом. Ему стало тяжело дышать.

– Никто не умер, – наконец ответил Вадим. Теперь ему очень хотелось уйти, но отчего-то он был уверен, что стоит ему отвернуться, как старуха… или все же – не старуха… натравит на него свою дворнягу.

– Обязательно кто-то умер, – настырно продолжала уговаривать женщина, – всегда кто-то умер. Вот! – она протянула тонкую, неестественно белую руку и выбрала несколько гвоздик из ведра, – возьмите эти. Они прелестны, не правда ли? – она протянула цветы, и Вадим инстинктивно сделал шаг назад, оказавшись одной ногой на дороге.

Женщина рассмеялась.

– Всегда нужно иметь под рукой гвоздики, – выдохнула она, – вы пробовали есть кладбищенские цветы?

– Я опаздываю… – Вадим и сам понимал, как нелепо и жалко звучит его голос. Спиной он ощущал упрямый, злой взгляд дома. Он сделал еще шаг назад и теперь находился прямо на полустершейся линии, разделяющей дорогу на две части. Сквозь растрескавшийся асфальт тут и там пробивалась редкая трава.

– Простите… – ему не хотелось поворачиваться спиной к женщине, все еще протягивающей ему цветы. С длинных стеблей вяло стекали черные капли.

– Обязательно попробуйте! Берите их с детских могил! Детские трупы пахнут увядшей радостью! – женщина снова рассмеялась и поднесла цветы к лицу. Вадим было подумал, что она собирается нюхать эти странные, не похожие ни на что гвоздики, но она широко раскрыла рот и, откусив от бутонов, принялась жевать.

Он буквально ощутил холодную, скользкую мякоть во рту. Плохо контролируя себя, повернулся спиной к женщине и быстро пошел в сторону дома. Черная пасть подъезда приветствовала его улыбкой слабоумного.

2

«Чертов дед! – сама мысль о том, что ему придется войти в этот подъезд, теперь казалась совершеннейшим абсурдом. – Да и какие гарантии? Врет, поди, старик – сейчас полно всяких шизиков, психопатов. Особенно среди старичья. Как рухнул их Союз, так и успокоиться не могут. Кто в коммунисты подался, а кто… в сатанисты» – добавил он вслух. Поднял левую руку к глазам. Бафомет[1]1
  Знак Бафомета – козлиная морда в пентаграмме, символизирующая Дьявола.


[Закрыть]
, вытатуированный между большим и указательным пальцами, ухмылялся из черной пентаграммы. Вязь между лучами звезды была едва видна в неверном сумеречном свете. Но вот морда козла, его… Вадим поежился… Лицо, лицо Хозяина было очень хорошо видно. Козел смотрел прямо ему в глаза с упрямой, звериной яростью.

Он еще раз посмотрел в сторону женщины. Она неподвижно сидела у забора. На расстоянии было сложно определить – продолжает ли она пожирать собственный товар или нет. Пес трафаретом застыл в нескольких шагах от нее.

А и хрен с ней! Весь этот мир наполнен болезнью… как ведро кладбищенскими цветами.

Более не задумываясь, он решительно пошел в сторону дома, и вскоре разверстый черный зев подъезда проглотил его без следа.

3

Они познакомились на концерте «Скелетон Крю». Постфактум Вадим вспомнил, что видел старика и до этого по меньшей мере дважды. Он мелькал на сейшенах и захаживал в «Таверну». Должно быть, старик заприметил его именно там.

– Ты представляешь, вообще, кто это? – восторженно шепчет Череп, бессменный фронтмен «Скелетон Крю», в перерыве между песнями. Вадим непонимающе пожимает плечами – ремень соскальзывает, и он едва успевает подхватить басуху. Он почти ничего не видит – зал задымлен настолько, что люди кажутся тенями, то материализующимися из пустоты, то исчезающими в клубящемся сизом чаде. Зал в «Космо» маленький, не приспособленный для рок-концертов даже столь нераскрученной группы. Акустика… О какой акустике вообще может идти речь в заведении, которое еще три года тому назад было общественной столовой? Вадим прищуривается. Зал наполовину пуст – он был уверен, что придет куда больше людей. Складывается впечатление, что местная публика вообще не за музыкой в «Космо» пожаловала – в дальнем углу зажимаются парочки неопределенного пола; посреди танцпола, покачиваясь, как под напором сильного ветра, стоит группа грязнючих панков; у одного из них на разорванной футболке написано красным: «Tell me that Satan loves you toо!»[2]2
  Скажи мне, что Сатана тоже любит тебя! (англ.)


[Закрыть]
Прямо под сценой, на полу, сидит толстый мужик в кожаной куртке и нехорошо мокрых в паху штанах. Перед ним валяется пустая бутылка из-под пива. Он снова пожимает плечами – свет, как всегда, выставлен через то самое место, что, по слухам, так любят целовать рогатому Хозяину на оргиях. Мониторы ревут, несмотря на то что они ничего не играют – так, подстраиваются. Сзади невпопад бухает по ударной установке Рябой.

– Вот тот дед, видишь? – Череп вытягивает руку вперед, и несколько человек-призраков из зала, неверно истолковав его движение, орут и толкают друг друга.

– ХэМэРэ! – хрипит вусмерть пьяный мужик под сценой. Метрах в двух от него небрежно привалился к стене небритый толстый охранник. Он увлеченно ковыряется в носу.

Вадим вытягивает шею и, да, видит. У выхода, прямой как палка. Высокий такой старик в нелепой совершенно шляпе и… что это, плащ на нем? Точно, плащ. Выходец из прошлого прямо. Дед стоит неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрит… Вадим внезапно чувствует легкое недомогание – зал плывет в сторону, и на мгновение все становится зыбким, сотканным из тонкой, рвущейся паутины…

– «Скелетон Крю-у!!!!» – Череп ревет в микрофон на пределе легких.

– Рок, сука, давай! – кричит кто-то из толпы.

– Покажи фанатам… сиськи, детка! – бормочет алкаш под сценой. Вадим удивляется, как он мог вообще услышать эту фразу: звуки давят на него со всех сторон, ему душно. Он снова упирается взглядом в старика – тот улыбается и приподнимает шляпу.

– Так кто это? – он поворачивается в сторону Черепа, но Череп уже шепчется с Зайцем, высоким, нескладным парнем с огромным зеленым ирокезом. Заяц кивает, улыбается, показывая черные совсем зубы, и выдает несколько ревущих аккордов.

– По просьбе наших фанатов!.. – многообещающе орет Череп в микрофон, – «Дооооом тысячи трупов»! Аве, Сатани!

Вадим смотрит вниз, под сцену. Их самый преданный фанат заснул или потерял сознание. Он неловко распластался на боку, из-под штанов натекла совсем уж недвусмысленная лужа.

Когда он переводит глаза в противоположный конец зала, старика уже нет.

4

– Так кто это был-то? – концерт закончился после того, как Заяц в попытке выдать пого[3]3
  Здесь – фирменный танец панков. Прыжок вверх.


[Закрыть]
выдернул шнур и они лишились ритм-гитары. Они быстро собрались и уступили место Ташлинским «Волкодавам» – скинхедам, играющим в духе раннего «Burzum»[4]4
  Одиозная Норвежская рок-группа.


[Закрыть]
. Впрочем, фашики были настолько обдолбаны, что вот уже десять минут безуспешно пытались подсоединить гитары к усилкам.

– Гаргарот… – таинственно хрипит Череп и тотчас же отвлекается, – у, сука! – замахивается он на Зайца, что стоит чуть поодаль, придерживая одной рукой гитару в чехле, а другой нежно сжимая полупустую бутылку, – падло, испортил все!

– А че я испортил? Я тебе говорил: «шнур – говно», – равнодушно отвечает Заяц, – надо было не жмотить, а купить шнур нормальный.

– Виталь! – Вадим дергает Черепа за плечо. Тот поворачивается, смотрит на него глуповато.

– Какой на фиг Гаргарот? Древний демон, этот?

– Этот, точно… Ты что… Ты дурак, да?

Вадим чувствует растущее раздражение. Он еще не совсем отошел от давешнего помутнения на сцене – в голове шумит, спертый воздух давит.

– Я пошел домой, – он и вправду почти поворачивается спиной к Черепу, но тот хватает его за рукав.

– Этот дед… Он отец местного Сатан-движения.

– Так он отец или дед?

Череп злобно сопит:

– Он диалектик! Про него говорят, что еще в девяностых он привез сюда книги Ла Вея. Сам и переводил, прикинь? И потом… не только Ла Вея, чувак. Кроули… шмоули, у него все есть! Он даже… – Череп осекается на полуслове. Вадим терпеливо ждет.

– Про «Черную книгу» Ди слышал? – Череп выразительно хмурится и бросает осторожный взгляд на Зайца. Тот, впрочем, старательно делает вид, что его все происходящее не касается.

– Про… Ты имеешь в виду Джона Ди[5]5
  Джон Ди, иногда Дии (англ. John Dee; 13 июля 1527, Тауэр Уард, Лондон, Англия – 26 марта 1609, Мортлэйк, Лондон, Англия) – английский математик, географ, астроном, алхимик, герметист и астролог валлийского происхождения. Автор книг по енохианской магии, в которых используются заклинания, якобы на енохианском языке (языке ангелов), записанные в результате сеансов общения со сверхъестественными существами.


[Закрыть]
? «Енохианские ключи»?

– Да в сраку «Енохианские ключи»! «Черная книга»! Его последний… – Череп морщится в попытке подобрать нужное слово, – …манускрипт!

– Ага, инкунабула. Чес это все! Нет такой книги!

– А он говорит, что есть! У него есть…

– У кого?

Вместо ответа Череп хватает его за затылок и с силой поворачивает голову.

– Вот у него…

5

Старик, тот самый Гаргарот, стоит в двух шагах. Все в той же нелепой шляпе и плаще, застегнутом наглухо. Он приветливо улыбается.

– Вы позволите, молодые люди? Я, вынужден признаться, краем уха прислушивался к вашей беседе… Выходит, мы знакомы заочно. А вот я… не имею чести знать…

– Череп… Виталик, – неловко бурчит Череп. Кажется, ему не по себе.

Но старик смотрит не на него. Он смотрит на Вадима.

– Я вижу, у вас татуировка любопытная, – снова улыбается он, – интересуетесь или просто так, по молодости?

– Интересуюсь и весьма, – откуда это «весьма» появилось вообще? – Мы… сатанисты. – сказал и осекся, поражаясь глупости и неуместной высокопарности вылетевших из него слов.

– Вот оно как, – вежливо кивает старик. – ну, что ж, добро пожаловать в клуб по интересам. Вас как звать-величать?

И вот тут Вадим понимает, что ему совершенно не нужно отвечать старику. А нужно немедля повернуться спиною и уйти, уйти быстро, пока еще не слишком поздно… Ощущение приходит и уходит, оставив после себя липкий неприятный след.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4