Дэниел Браун.

Мальчики в лодке



скачать книгу бесплатно

Джо Ранц и Роджер Моррис вошли в ангар. Вдоль стен сводчатой комнаты стояли деревянные стойки, на каждой из которых лежало по четыре длинных гладких гоночных лодки. Их полированные корпуса, повернутые килем вверх, сияли в лучах солнечного света, который падал из верхних окон, что придавало всему помещению ощущение торжественности, как в церкви. Воздух был сухим и неподвижным. Стоял сладковатый запах лака и свежеспиленного кедра. С высоких балок свисали выцветшие, но еще не до конца потерявшие яркость университетские флаги: Калифорнийского, Йельского, Корнелльского, Колумбийского, Гарвардского, Сиракузского университетов, а также Принстона, Массачусетского технологического института и Военно-морской академии. В углах ангара стояло несколько десятков весел цвета хвойного дерева с белыми лопастями, каждое в длину от трех до трех с половиной метров. С верхнего мансардного этажа доносились визг пилы и жужжание рубанка.

Джо и Роджер расписались в регистрационной книге для первокурсников, а затем вернулись на яркое дневное солнце и сели на скамейку в ожидании дальнейших инструкций. Джо посмотрел на Роджера, который казался расслабленным и самоуверенным.

– Ты что, совсем не переживаешь? – прошептал ему Джо.

Роджер бросил ответный взгляд на друга.

– У меня паника. Просто я веду себя так, чтобы подорвать силу духа конкурентов.

Джо улыбнулся и быстро сник. Он и сам был слишком близок к состоянию паники, чтобы удерживать улыбку на лице долгое время.

Для Джо Ранца слишком много было поставлено на карту этим днем, возможно, так много, как ни для кого другого из сидящих здесь, на берегу Монтлейк Кат, и он очень хорошо это понимал. Девушки у библиотеки, бросающие на него благосклонные взгляды, должны были заметить и то, что было мучительно и очевидно для него самого: что его одежда сильно отличалась от той, которая была на остальных студентах. Его брюки не были аккуратно отутюжены, оксфордские ботинки не были новыми или начищенными до блеска, от свитера не веяло ни свежестью, ни чистотой, а скорее затхлостью подержанной вещи. Джо ясно понимал суровую реальность. Он знал, что не принадлежит к этому миру выглаженных брюк, вересковых трубок и шерстяных жилеток, интересных идей, утонченных разговоров и пленительных возможностей, и он не задержится здесь надолго, если дело с греблей не выгорит. Он никогда не станет инженером-химиком, не сможет жениться на своей школьной возлюбленной, которая переехала за ним сюда, в Сиэтл, чтобы они могли вместе начать новую жизнь. Провал в этой затее будет означать в лучшем случае возвращение в маленький, промозглый городишко на полуостров Олимпик, без будущего, с перспективой прожить всю жизнь одному в холодном пустом недостроенном доме, изо всех сил добывая себе пропитание на случайных подработках. Может быть, если очень крупно повезет, Джо найдет еще одну постоянную работу на строительстве магистрали от Гражданского корпуса по защите окружающей среды. В худшем случае ему придется присоединиться к длинной очереди сломленных людей, стоящих у дверей благотворительной кухни, такой же, как и на улице Юслер.

Место в команде первокурсников, однако, не будет означать стипендию по гребле, в Вашингтоне в 1933 году еще не было такого понятия.

Но оно будет обозначать гарантию какой-нибудь подработки на территории университета, и, в добавление к тем деньгам, которые Джо накопил за целый год тяжелого физического труда – привычным способом заработка с тех пор, как он выпустился из старшей школы, это поможет ему доучиться в университете. Но он прекрасно осознавал, что из той толпы, которая стояла вокруг него, через несколько коротких недель только небольшая горстка ребят все еще будет претендовать на место в команде первокурсников. В конце концов, в первой лодке всего лишь девять мест.


Остаток дня был занят сбором показателей и параметров. Джо Ранца и Роджера Морриса, как и всех остальных претендентов, попросили сначала встать на весы, потом к измерительной штанге и в конце заполнить анкеты для уточнения медицинских показателей. Помощники тренера и старшие студенты с планшетами в руках внимательно следили за новичками и вносили информацию в анкеты. По результатам измерений выяснилось, что тридцать первокурсников были ростом от метра восьмидесяти до метра восьмидесяти пяти, тридцать девять – до метра девяноста, шесть – до метра девяноста пяти, один был метр девяносто шесть, и еще двое достигали двух метров и «почти касались облаков», как впоследствии написал один из присутствовавших спортивных корреспондентов.

Руководил всем процессом стройный молодой человек с большим мегафоном в руках. Том Боллз, тренер команды первокурсников, и сам был в прошлом одним из гребцов университетской сборной. У него было приятное лицо с немного узковатой челюстью и мягкими чертами. Боллз был выпускником исторического факультета и сейчас работал над получением степени магистра. Он носил очки в проволочной оправе и по внешнему виду очень напоминал ученого – из-за этого многие спортивные обозреватели стали называть его «профессор». Та роль, которую ему предстояло сыграть этой осенью, как и каждой предыдущей, и правда была во многих смыслах ролью педагогической. Каждую осень, когда его коллеги на баскетбольной площадке или на футбольном поле впервые оценивали перспективы первокурсников, они могли использовать то, что мальчики уже играли в старшей школе и знали, по крайней мере, основы этих популярных видов спорта. Однако почти никто из молодых людей, столпившихся у входа в лодочную станцию этим днем, никогда в жизни не держал весла и уж тем более никогда не пробовал управлять судном столь чувствительным и суровым, как академическая гоночная лодка. Усложнялся отбор тем, что все парни были довольно высокого роста.

Большинство из них были городскими жителями, как и те, что расположились на лужайке у библиотеки. Дети адвокатов и бизнесменов, они были одеты с иголочки – в шерстяные брюки и вязаные жакеты. Некоторые, как и Джо, были сыновьями фермеров, рыбаков или дровосеков, взращенные туманными прибрежными деревнями, сырыми молочными фермами и дымными пилорамами, раскиданными по всей стране. Повзрослев, они научились искусно владеть топорами, баграми и вилами, и благодаря этой работе у них были широкие плечи и крепкие руки. Боллз знал, что их сила была полезна для спорта, но гребля – он, как никто другой, понимал это – являлась искусством настолько же, насколько и физическим трудом, и острый ум был настолько же важен, насколько важна была грубая сила. Лодка шириной всего полметра вмещала в себя около семисот пятидесяти килограммов живого веса, и чтобы двигать ее по воде с хоть каким-нибудь подобием скорости и грации, необходимо было сначала изучить, усвоить и привести в правильное и точное исполнение тысячу мелких нюансов. И в течение нескольких следующих месяцев ему надо будет научить этих мальчишек, по крайней мере, тех немногих, кому удастся попасть в команду первокурсников, каждой мелочи из этой тысячи деталей. Но не только мелочам ему придется обучать: смогут ли деревенские мальчишки справиться с интеллектуальной стороной этого спорта? Хватит ли у городских мальчишек стойкости для того, чтобы просто физически выжить? Боллз знал, что большинство из них не справится.

Еще один высокий мужчина спокойно наблюдал за происходящим, он стоял в широком проходе лодочной станции и вертел в руках шнурок, на котором висел ключ общества «Пси Бета Каппа». Он, как всегда, был безупречно одет: костюм-тройка, белоснежная рубашка, галстук и котелок. Элвин Албриксон, главный тренер всей гребной программы Вашингтонского университета, был очень придирчив к каждой детали, и его стиль одежды давал людям понять: он здесь главный и он очень занятой человек. Элу было всего тридцать – он был настолько молод, что ему сразу приходилось выстраивать четкие границы между собой и студентами, которые тренировались под его руководством. В этом очень сильно помогал костюм и ключ «Пси Бета Каппа». Помогало и то, что он был очень привлекательным от природы, с телосложением истинного гребца, коим он и являлся. В университетской команде, которая выиграла национальные соревнования в 1924 и 1926 годах, он был загребным веслом. Высокий, мускулистый, с широкими плечами, Албриксон обладал скандинавскими чертами лица: высокие скулы, точеный подбородок и холодные, серо-стальные глаза. Это были такие глаза, одного взгляда которых достаточно, чтобы заставить замолчать любого, кто осмелился усомниться в его словах.


Эл Албриксон


Родился Эл здесь, в Сиэтле, в районе Монтлейк, совсем недалеко от лодочной станции. Вырос он рядом с озером Вашингтон – в районе Мерсер Айленд, еще до того, как остров стал местечком для богачей. Семья его не была обеспеченной, они едва сводили концы с концами. Для того чтобы ходить в старшую школу имени Франклина Рузвельта, Албриксону каждый день приходилось плыть на небольшой лодке до Сиэтла, две мили туда и две обратно, в течение четырех лет. Он окончил школу с отличием, но всегда чувствовал, что учителя не ставили достаточно сложных задач, учеба давалась ему слишком легко. И только в Вашингтонском университете, когда он попал в команду по гребле, Эл Албриксон наконец реализовал свои способности. Здесь появились задачи его уровня сложности – как в учебе, так и на тренировках. Он преуспел в обеих областях, и, как только выпустился в 1926 году, университет тут же нанял его в качестве нового тренера для первокурсников, а впоследствии его повысили до главного тренера. Теперь для него жизнью и воздухом была академическая гребля и его команда. Университет и этот спорт сделали Албриксона тем, кем он был. И теперь оба они стали для Эла религией. И работа его заключалась в том, чтобы обращать других в эту религию.

Самый молчаливый человек во всем университете, а может быть, даже и во всем штате, Албриксон был широко известен своей немногословностью и загадочностью. По происхождению он был наполовину валлиец, наполовину датчанин, и спортивные писатели из Нью-Йорка, одновременно разочарованные и очарованные тем, насколько тяжело было вытянуть из него хотя бы скромную фразу, стали звать его «Суровый Викинг». Его подопечные также нашли прозвище подходящим, однако никто из них не решался назвать тренера так в лицо. Он заслужил глубокое уважение у своих парней и сделал это, ни разу не повысив голоса, более того, почти с ними не разговаривая. Те несколько слов, которыми он удостаивал ребят, были настолько тщательно подобраны и обладали такой силой, что либо резали кинжалом, либо согревали душу того, к кому они были обращены. Он строго запрещал своим спортсменам курить, пить и нецензурно выражаться – хотя ходили слухи, что он и сам грешит этим, находясь вне пределов видимости и слышимости студентов. Парням иногда казалось, что он был практически лишен эмоций, однако год за годом в нем начали проявляться самые глубокие и светлые чувства, которые многим из ребят никогда не довелось испытать.

Пока Албриксон наблюдал за новым потоком первокурсников, к нему незаметно приблизился Роял Броухэм, спортивный редактор газеты «Пост-Интеллиженсер». Броухэм был настолько худым мужчиной, что через много лет корреспондент Кит Джексон компании «Эй-би-си» назовет его «веселый маленький эльф». Однако он был не только веселым, но и хитрым. Ему была прекрасно знакома вечная невозмутимость Албриксона, и у него были свои прозвища для тренера: иногда он был «Невозмутимым парнем», иногда – «Человеком с каменным лицом». Сейчас же Броухэм внимательно всмотрелся в неподвижные черты Албриксона, а потом принялся осыпать его провокационными, надоедливыми вопросами. Журналист был полон решимости выяснить, что тренер «Вашингтон Хаски» думает о первокурсниках, об этом «высоченном лесе», как называл их Броухэм. Албриксон долгое время молчал, наблюдая за молодыми людьми на пандусе и щурясь от яркого солнца, отражающегося в заливе Монтлейк Кат. Температура поднялась до 25 градусов, что было необычайно жарко для дневной октябрьской температуры в Сиэтле, и некоторые из новеньких студентов сняли рубашки, чтобы впитать последние теплые лучи осеннего солнца. Несколько человек прохаживались вдоль пристани, иногда нагибаясь, чтобы поднять длинное весло из желтой ели и прикинуть его примерный вес, перекладывая деревянное древко из руки в руку. В золотом свете послеполуденного солнца молодые люди двигались очень грациозно – гибкие и подтянутые, они уже были готовы приняться за дело.

Когда Албриксон в конце концов повернулся к Броухэму, то ответил на все расспросы довольно расплывчато, одним словом: «Неплохо».

Роял Броухэм слишком хорошо знал Албриксона и поэтому еще раз взглянул ему в лицо. Что-то в ответе тренера – нотка в голосе, проблеск в глазах или дернувшийся уголок рта – привлекло внимание Броухэма. И на следующий день он предложил читателям газеты свою интерпретацию ответа Албриксона: «если говорить откровенно… они, несомненно, очень хороши».


Интерес Рояла Броухэма к тому, что думал Эл Албриксон, был далек от праздного – это было больше, чем желание заполнить свою ежедневную колонку очередной краткой цитатой тренера. Он был в поиске сенсации – одной из многих, о которых он напишет за свою шестидесятивосьмилетнюю карьеру в «Пост-Интеллиженсер».

С тех пор, как он начал работать в газете в 1910 году, Броухэм, известный своей сверхъестественной способностью извлекать информацию даже из таких выдающихся личностей, как Бейб Рут и Джек Демпси, стал чем-то вроде местной легенды. Его мнение, его связи и упорство пользовались такой популярностью, что он быстро стал одной из центральных фигур общественной жизни в Сиэтле. Знакомства с ним искали чиновники всех рангов, политики, звезды спорта, ректоры университетов, агенты бойцовских клубов, тренеры и даже букмекеры. Но, кроме всего прочего, Броухэм был искусным пропагандистом. «Отчасти поэт, отчасти артист», называл его Эммет Уотсон, другой легендарный журналист Сиэтла. Но больше всего Роял Броухэм хотел продвинуть Сиэтл. Он хотел поменять мнение мировой общественности, и в ее глазах из серого, сонного городка лесорубов и рыбаков превратить его в возвышенный центр культуры и спорта.

Когда Броухэм только начал работать в «Пост-Интеллиженсер», команда университета состояла из кучки неорганизованных деревенских мальчишек, которые бороздили просторы озера Вашингтон в лодках, чем-то напоминающих бочки и постоянно протекающих то в одном, то в другом месте. Тренировал их тогда рыжий Хирам Конибер, которого многие считали сумасшедшим. За прошедшие годы программа гребли очень сильно продвинулась, но команда все еще не пользовалась успехом на Западном побережье. Броухэм считал, что пора было это изменить. В конце концов, ничто так не подходило под определение возвышенности и величия, как команда мирового класса по академической гребле. Этот спорт всегда ассоциировался с высшим обществом. И команда была хорошим способом прославиться – как для учебного заведения, так и для всего города.

В 20–30-е годы двадцатого века университетские сборные по гребле были очень популярны в Америке, наряду со сборными по бейсболу и регби, о чем можно было судить по количеству статей, которые о них публиковались, и количеству людей, которые собирались поболеть за них на соревнованиях. Выдающихся гребцов чествовали в национальных изданиях, приравнивая их по значимости к великим бейсболистам – Бейбу Руту, Лу Геригу и Джо Ди Маджо. Такие громкие личности спортивной журналистики, как Гретланд Райс и Роберт Келли из «Нью-Йорк таймс», освещали в своих статьях главные регаты страны. Миллионы фанатов тщательно следили за прогрессом своих любимых команд во время тренировочных и гоночных сезонов, особенно на Востоке, где на главный разворот могла попасть даже статья о легкой простуде рулевого. Частные школы Восточного побережья, представлявшие собой последователей элитных британских учебных заведений, таких, как Итон, обучали гребле – спорту истинных джентльменов – и готовили молодых гребцов для команд самых престижных университетов страны – Гарварда, Йеля и Принстона. Самые преданные фанаты даже собирали карточки своих любимых команд.

К 20-м годам начали проявлять интерес к своим командам и западные фанаты, их к этому во многом подстегивало нарастающее и уходившее корнями еще в 1903 год соперничество между Вашингтонским и Калифорнийским университетами. После нескольких лет борьбы за финансирование и признание спорта хотя бы внутри университета, гребные команды обоих учебных заведений в конце концов стали время от времени одерживать победы, сравниваясь в искусности со своими восточными коллегами. Не так давно две команды из Калифорнии взяли олимпийское золото. Оба университета теперь могли рассчитывать на поддержку десятков тысяч студентов, выпускников и просто заинтересованных граждан на ежегодном двоеборье в апреле, когда они будут сражаться за превосходство в гребном спорте на Западном побережье. Но тренерам на Западе платили только малую толику того, что получали тренеры на Востоке, и поэтому в большинстве своем западные команды соревновались друг с другом. В учебных заведениях не только не было денег для найма тренеров, но и никого на примете, кто был бы хорошим специалистом в этом деле. Все знали, что центр американской академической гребли все еще лежал где-то между Кэмбриджем, Нью-Хэйвеном, Принстоном, Итакой и Аннаполисом. Роял Броухэм понимал, что если как-нибудь удастся сместить этот центр на восток, то у Сиэтла есть все шансы им стать и тем самым завоевать столь необходимое уважение и признание. Но, учитывая тенденцию, он понимал, что центром могла стать и Калифорния.


В тот самый день, когда Эл Албриксон изучал своих новобранцев на лодочной станции в Сиэтле, за восемь тысяч километров к востоку, поздно ночью, склонившись над чертежной доской в одном из офисов Берлина, работал тридцатидевятилетний архитектор по имени Вернер Марх.

Несколько дней назад, а именно 5 октября 1933 года, они вместе с Адольфом Гитлером вышли из черного бронированного «Мерседеса» на поле в восточных окрестностях Берлина. С ними были доктор Теодор Левальд, президент Олимпийского комитета Германии, и Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Третьего рейха. Они высадились на холме, который возвышался над центром города метров на тридцать. К западу отсюда лежал древний Грюнвальдский лес, где в шестнадцатом веке принцы охотились на оленей и диких кабанов и куда ныне все жители Берлина ходили за грибами, в походы и на пикники. На востоке шпили древних церквей и остроконечные крыши домов центральной части Берлина возвышались над морем деревьев, уже начавших желтеть в прохладном осеннем воздухе.

Представители власти приехали, чтобы осмотреть старый стадион «Дойче», построенный в 1916 году для злополучных Олимпийских игр того года. Его спроектировал отец Вернера, Отто Марх, который впоследствии руководил и постройкой здания самого большого в мире стадиона в то время. Но Игры отменили из-за Великой войны, той войны, которая подвергла Германию такому унижению. Теперь, под руководством младшего Марха, на стадионе проходили работы по реконструкции здания для подготовки к Олимпийским играм 1936 года, которые пройдут в Германии.

Изначально Гитлер вообще не хотел принимать Игры. Его оскорблял почти каждый аспект главной идеи этого мероприятия. Еще год назад он обозвал Олимпийские игры «еврейским и масонским» изобретением. Сама суть олимпийского идеала – спортсмены всех наций и рас, которые объединяются и соревнуются на равных условиях – была полной противоположностью ключевому убеждению Национал-социалистической партии, которое гласило, что люди арийской расы очевидно превосходили все остальные народы. У фюрера вызывало глубокое отвращение любое упоминание того, что евреи, негры и другие кочевые племена со всего мира приедут и будут шататься по Германии. Но через восемь месяцев после того, как он пришел к власти в январе, Гитлер поменял свое мнение.

Этим изменениям больше, чем кто-либо другой, способствовал Йозеф Геббельс, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды. Геббельс – ярый антисемит, который оказал очень большую поддержку Гитлеру в его политической карьере – сейчас систематично разрушал то, что осталось в Германии от свободной прессы. Ростом он был чуть более полутора метров, его правая стопа была деформирована, как и вся нога, которая была короче левой, голова его была странной формы, пожалуй, слишком большой для такого маленького человека, и вообще, он ничем не был похож на высокопоставленную фигуру авторитетного политика, хотя на самом деле Геббельс был одним из самых влиятельных доверенных людей Гитлера. Он обладал великолепным умом, невероятной силой убеждения и необыкновенным коварством. Те, кто знал его лично – среди них посол Америки в Германии Уильям Додд, его жена Мэтти и его дочь Марта, – находили его «очаровательным» и «заразительным», «одним из немногих людей в Германии с чувством юмора». Для такого небольшого человека у него был невероятно сильный голос, которым он орудовал, словно рапирой, когда обращался к народу с трибуны или вещал по радио.

На прошедшей неделе он собрал триста берлинских журналистов, чтобы проинструктировать их по поводу положений нового национального закона о печати, введенного партией. Прежде всего, объявил он, впредь, для того чтобы заниматься журналистской практикой в Германии, каждому необходимо будет получить лицензию у его печатной организации, «Рейхсвербанд дер дойчен пресс», и ни один человек, кто имел – или чья супруга имела – еврейские корни с любой стороны, ее получить не смогут. Что же касалось выпускаемого материала, никому не разрешалось публиковать статьи, которые не были сначала одобрены партией. В особенности это касалось тех материалов, которые «расценивались как ослабляющие силу Рейха на родной земле или за границей, общественную волю немецкого народа, ее военный дух, культуру или экономику страны». Но все это и не должно было вызвать проблем, как спокойно убедил Геббельс шокированных журналистов в тот день: «Я не вижу причин, по которым у вас могут возникнуть проблемы с тем, чтобы писать статьи в соответствии с интересами государства. Вполне возможно, что правительство иногда может ошибаться – это касается индивидуальных мер и запретов, – но абсурдно полагать, что есть что-то превыше правительства. Да и в любом случае, в чем польза журналистского скептицизма? Он только ставит людей в неловкое положение и путает их».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10