Дэниел Браун.

Мальчики в лодке



скачать книгу бесплатно

The Boys in the Boat

by Daniel James Brown


© Blue Bear Endeavors, LLC, 2013. All rights throughtout the world are reserved to Blue Bear Endeavors LLC

© Тиликанова Д.Д., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается

Гордону Адаму, Чаку Дэю, Дону Хьюму, Джорджу «Шорти» Ханту, Роджеру Моррису, Джиму «Стабу» Макмиллину, Бобу Моку, Джо Ранцу, Джону Уайту-младшему.

И всем выдающимся и полным надежд юношам 1930-х годов – нашим отцам, дедам и друзьям того поколения



Академическая гребля – это величайшее искусство. Самое изящное из искусств. Это симфония движения. И когда ты гребешь хорошо, то приближаешься к совершенству. И когда ты приближаешься к совершенству, то достигаешь божественного начала. И тогда оно проникает в самые потаенные уголки твоей сущности – те, которые зовутся душой.

Джордж Йеоманс Покок


Каждый новый день я изнемогаю от желания повернуть домой, с невероятным томлением я жду дня своего возвращения… ведь я так много трудился и страдал от стольких напастей на бурных волнах морских.

Гомер


Пролог

В подобном виде спорта, где тяжелая работа не принесет всемирной славы или громкого имени, который, однако, все-таки был и будет популярен во все времена, – в нем просто должна быть такая красота, которая не откроется простому обывателю и которую могут видеть только выдающиеся люди.

Джордж Йеоманс Покок

Идея этой книги родилась поздней весной, в холодный, дождливый день. В тот самый день, когда я перелез через бревенчатую изгородь, окружавшую обширное пастбище, и направился через мокрый лес к скромному деревянному домику, где лежал при смерти Джо Ранц.

Когда я впервые постучал в дверь домика Джуди – его дочери, я знал о Джо только два факта. Я знал, что в свои далеко за семьдесят он в одиночку стащил с горы целую кучу кедровых бревен, разрубил на горбыли, настрогал жерди и соорудил изгородь для пастбища около 700 метров в длину, ту, через которую я только что перелез. Каждый раз, думая об этом, я до сих пор качаю головой, поражаясь такому титаническому труду, проделанному одним человеком. А еще я знал, что он был одним из девяти молодых людей – сыновей фермеров, рыбаков и дровосеков из штата Вашингтон, – которые повергли в шок как весь мир гребного спорта, так и самого Адольфа Гитлера, завоевав на Олимпийских играх 1936 года золотую медаль в дисциплине академическая гребля в восьмерках.

Джуди открыла дверь и проводила меня в небольшую уютную гостиную, где Джо, седой старик ростом почти два метра, отдыхал в кресле с откидной спинкой, вытянувшись во весь рост и подняв ноги наверх.

На нем был серый тренировочный костюм и ярко-красные пуховые ботинки. У него была довольно редкая борода, болезненного, землистого цвета кожа и глаза, заплывшие из-за застойной сердечной недостаточности, от которой он и умирал. Рядом с креслом стоял кислородный баллон. В печи, объятые пламенем, шипели и щелкали дрова. На стенах гостиной висели старые семейные фотографии. У дальней стены стоял сервант, за стеклянными дверками которого были составлены фарфоровые куклы, фигурки лошадей и столовый сервиз с цветочным орнаментом. За окном, выходившим в сторону леса, накрапывал дождь. В углу тихонько играл старые джазовые мелодии тридцатых и сороковых годов кассетный магнитофон.


Тренировка команды Вашингтонского университета, 1929


Джуди представила меня, и Джо протянул в знак приветствия невероятно длинную и тонкую руку. Джуди как-то читала ему вслух одну из моих книг, и он захотел встретиться со мной. По какому-то невероятному стечению обстоятельств, в молодости Джо был хорошим другом Ангуса Хэя-младшего – сына человека, который является центральным персонажем моей предыдущей книги. Мы поговорили об этом немного, а потом наш разговор плавно перешел на его собственную жизнь.

Голос старика был очень слабым и сиплым, Джо был изнурен почти до предела. Время от времени он замолкал, однако понемногу, с осторожными подсказками дочери, начал медленно вытягивать из памяти некоторые подробности своей истории жизни. Вспоминая свое детство и отрочество во времена Великой депрессии, он сбивчиво, но настойчиво рассказывал о череде трудностей, которые он пережил, о тех препятствиях, которые преодолел, и этот рассказ, по мере того как я делал заметки у себя в блокноте, все больше и больше меня поражал.

Но только тогда, когда Джо начал говорить о своей карьере гребца в Вашингтонском университете, редкие слезы стали катиться по его лицу. Он говорил о том, как парней обучали мастерству гребли, о лодках и веслах, о тактике и технике. Он вспоминал о долгих, холодных часах, проведенных под серо-стальным небом на воде озера Вашингтон, о выдающихся победах и сокрушительных поражениях, которых они всеми силами старались избегать, о путешествии в Германию, о его товарищах и о том, как они маршировали под строгим взглядом Гитлера на Олимпийском стадионе в Берлине. Однако ни одно из этих воспоминаний не вызывало у него слез. Только тогда, когда он говорил о «лодке», его голос начинал срываться и дрожать, а глаза наполнялись слезами.

Сначала я думал, что он имеет в виду «Хаски Клиппер», гоночное судно, на котором он и его соратники пришли к победе. Потом я решил, что он имеет в виду свою команду, потрясающее объединение молодых людей, которые совершили одно из самых невероятных достижений в истории гребного спорта. Но, в конце концов, глядя, как Джо снова и снова борется с волнением, я понял, что под словом «лодка» он подразумевает нечто большее, чем просто судно или его команду. Для Джо это слово объединяло и даже превышало оба эти понятия – это было нечто необъяснимое, практически непостижимое. Это был их обобщенный опыт – единственная вещь, которая ярким пятном светилась в том золотом промежутке времени, давно ушедшем, в том времени, когда девять добродушных молодых парней вместе стремились и все как один шли к победе, отдавали последнее, что у них есть, друг другу и навсегда остались соединены гордостью, уважением и любовью. Джо плакал в какой-то степени о том, что этот величественный момент остался в прошлом, как и его чистая красота, которую ему довелось испытать.

Когда я собрался уходить в тот вечер, Джуди достала золотую медаль Джо из секретера, стоявшего у стены, и подала мне ее. Пока я любовался наградой, она рассказала мне, что медаль пропала много лет назад. Вся семья обыскала дом сверху донизу, и не один раз, и все уже смирились с утратой. И только несколько лет спустя, когда делали ремонт в доме, то нашли ее, спрятанную в каком-то утеплителе на чердаке. Оказалось, что белке понравилось сверкание золота, и она утащила медаль и зарыла ее в гнездо как свое личное сокровище. И когда Джуди рассказывала мне об этом случае, я подумал, что история Джо, так же как и медаль, была спрятана от людей слишком долго.

Я еще раз подал руку Джо на прощание и сказал, что очень хотел бы вернуться и поговорить с ним еще и что хотел бы написать книгу о том времени, когда он занимался греблей. Джо опять крепко сжал мою руку и сказал, что ему нравится идея, но внезапно его голос сорвался еще раз, и он мягко попросил меня: «Только пусть она будет не только обо мне. Она должна быть о «лодке».

Часть I
1899–1933
Через что они прошли

Глава первая

Так как я занимался греблей с двенадцати лет и с тех пор не бросал ее, мне кажется, я могу говорить авторитетно о скрытых ценностях гребли – о социальных, моральных и духовных принципах этого старейшего из синхронных видов спорта. Ни одно академическое обучение не сможет вместить эти ценности в душу молодого человека. Он должен осознать и принять их через свои собственные наблюдения и уроки своей жизни.

Джордж Йеоманс Покок

Утро понедельника, 9 октября 1933 года, в Сиэтле было мрачным. Мрачное утро в мрачные времена.

Вдоль всего портового района гидросамолеты транспортной компании «Горст Эйр» медленно взлетали с поверхности заливов Пьюджет-Саунд и направлялись на запад, низко пролетая под облачной завесой, и короткими рывками добирались до военно-морских верфей в Брементоне. Паромы уезжали из Дока Колмана по воде, такой же тусклой и унылой, как старые посудины. В центре города башня Смитта пронизывала хмурое небо, словно воздетый к нему палец. Мужчины в потертых пиджаках, изношенных ботинках и потрепанных фетровых шляпах приезжали в деревянных телегах на обочины перекрестков, где проводили день, продавая яблоки, апельсины и упаковки жвачки по несколько пенни за штуку. А прямо за углом, на крутом подъеме дороги Юслер Уэй, одной из самых старых бревенчатых дорог, в районе притонов и ночлежек, в длинных очередях стояли толпы людей с опущенными головами, разглядывая мокрые тротуары и тихонько разговаривая между собой, они ждали открытия благотворительной кухни. Грузовики из газеты «Сиэтл Пост-Интеллиженсер» гремели, проезжая по вымощенным камнем улицам и оставляя за собой кипы газет. Мальчишки-газетчики в шерстяных кепках таскали их к людным перекресткам, трамвайным остановкам и входам в отели, где, потряхивая газетами в воздухе, сбывали их по два цента за номер, выкрикивая при этом заголовок с главной страницы: «15 000 000$ необходимо, чтобы вывести США из кризиса».


Лодочная станция в Вашингтоне, 1930-е


Через несколько кварталов к югу от района Юслер, в трущобах, раскинувшихся вдоль залива Элиот Бэй, дети просыпались в сырых картонных коробках, которые служили им постелями. Их родители выбирались из картонных лачуг, пропитанных смолой и оловом, и их тут же обдавало зловонием сточных вод и гниющих водорослей, которые прибивало сюда с грязного побережья на западе. Бедняки разламывали деревянные ящики и, склоняясь над дымными кострами, кидали оторванные доски в пламя. Они возводили глаза к однообразному серому небу и, замечая признаки грядущих холодов, спрашивали себя, как им пережить еще одну зиму.

К северо-западу от центра, в старом скандинавском районе Баллард, буксиры, извергая шлейфы черного дыма, медленно тянули длинные груды бревен в шлюзы, которые затем поднимали их на уровень озера Вашингтон. Но песчаные верфи, сгрудившиеся вокруг шлюзов, были практически заброшенными, там не было слышно ни звука. В бухте Салмон, сразу на востоке, десятки и сотни рыбацких лодочек, которыми не пользовались месяцами, покачиваясь, стояли у причалов, и краска облезала с их мокрых боков. В районе Финни Ридж, возвышавшемся над Баллардом, дым кольцами поднимался из железных и кирпичных дымоходов сотен скромных домов и смешивался с туманом над землей.


Шел четвертый год Великой депрессии. У каждого четвертого работоспособного американца – а это десять миллионов человек – не было ни работы, ни перспектив ее найти, и только четверть из них получали хоть какую-то социальную помощь. Объемы промышленного производства сократились за эти четыре года в два раза. По самым скромным подсчетам, миллион человек, а говорили, что и два миллиона, не имели крыши над головой, жили на улице или во временных поселениях, таких, как трущобы Сиэтла. Во многих американских городах было просто невозможно найти работающий банк – почти все были временно закрыты; сбережения бессчетного количества американских семей навсегда исчезли за их заколоченными дверями. Никто не мог сказать, когда, да и вообще закончатся ли эти тяжелые времена.

И это, возможно, было самое худшее. Был ли ты банкиром, который ел булочки на завтрак, или булочником, который их пек, строил дома или был бездомным – это ощущение не оставляло тебя день и ночь – безжалостная, внушающая ужас неуверенность в будущем, чувство, что земля может в любой момент навсегда уйти у тебя из-под ног и оставить ни с чем. В марте вышел фильм, который по странному совпадению подходил под всеобщее настроение и имел сногсшибательный успех – «Кинг-Конг». По всей стране перед кинотеатрами выстроились длинные очереди, люди всех возрастов отдавали драгоценные четвертаки для того, чтобы увидеть историю огромного, безумного чудовища, которое вторглось в цивилизованный мир, захватило его обитателей в могучие когти и оставило болтаться над бездной.


Городские трущобы Сиэтла


Были и проблески лучших времен, но они пока так и оставались проблесками. Показатели на бирже поднялись ранее в этом году, промышленный индекс Доу Джонс совершил рекордный за все время скачок в пределах одного дня на 15,34 % и 15 марта достиг 62,10 пункта. Но американцы были настолько экономически подорваны за период с 1929 и до конца 1932 года, что почти все думали, и, как впоследствии оказалось, думали верно, что еще пройдет немало времени – целых двадцать пять лет, – прежде чем индекс опять поднимется до прошлых 381 пункта. Да и в любом случае цена за акцию «Дженерал электрик» абсолютно не волновала большинство американских граждан, у которых не было вообще никаких акций. Для них имело значение лишь то, что сейфы и жестяные банки под их кроватями, в которых они теперь предпочитали держать то, что осталось от их сбережений, все чаще и чаще оставались практически пустыми.

В Белом доме восседал новый президент – Франклин Делано Рузвельт, дальний родственник самого оптимистичного и энергичного из президентов, Теодора Рузвельта. И сам Франклин заступил на пост, переполненный энтузиазмом, выдвигая целую кучу слоганов и программ. Но и его предшественник, Герберт Гувер, выражал в свое время такой же оптимизм, оживленно предрекая, что скоро наступит день, когда нищета будет смыта из американской жизни навсегда. «Наша земля богата ресурсами; она вдохновляет своей выдающейся красотой; она населена миллионами счастливых семей; она благословенна своим комфортом и возможностями», – заявил Гувер в своей инаугурационной речи, перед теми словами, которые впоследствии оказались глубоко ироничными: «Нет ни одной другой страны, где плоды труда народа будут в такой же безопасности, как в Америке».

В любом случае было непонятно, чего ожидать от нового президента Рузвельта. Когда он начал осуществлять свои программы летом, все более усиливавшийся хор неприятельских голосов стал называть его радикалом, социалистом и даже большевиком. Это волновало граждан: несмотря на то что времена были не лучшие, очень немногие американцы хотели пойти по стопам России.

В Германии тоже был новый лидер, которого к власти привела Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, она уже была печально известна своим агрессивным поведением. И было очень сложно понять, что это значит для будущего. Адольф Гитлер был одержим идеей перевооружения Германии, несмотря на Версальский договор. И хотя большинство американцев не интересовались событиями в Европе, британцы были очень взволнованны из-за всего этого, ведь можно было лишь гадать, повторятся ли ужасы Великой войны. Тогда это казалось маловероятным, но сама возможность уже нависла над миром, словно огромная тревожная туча.

Вчера, 8 октября 1933 года, «Американ уикли», воскресное приложение газеты «Сиэтл Пост-Интеллиженсер», и несколько десятков других американских изданий опубликовали простенькую карикатуру в половину страницы из серии «Городские тени». Темная, нарисованная углем и очень контрастная в исполнении, она изображала мужчину в котелке, который удрученно сидел на тротуаре рядом с тележкой, наполненной конфетами, за ним стояла жена, одетая в тряпье, рядом с ним – сын, держащий кипу газет. Заголовок гласил: «Не сдавайся, пап. Может быть, ты и не продал ничего за неделю, но ведь у меня есть работа разносчика газет». Но внимание приковывали не слова, а выражение лица мужчины. Испуганное, изможденное, почти отчаявшееся – все говорило о том, что этот человек потерял веру в себя. Для миллионов американцев, которые читали «Американ уикли» каждое воскресенье, это было до боли знакомое выражение – они видели его каждое утро в своем зеркале.

Но в этот день небо недолго было затянуто облаками, темнота в городе начала рассеиваться. Сплошное облачное одеяло начало распадаться на клочки уже поздним утром. Спокойные воды озера Вашингтон, растянувшиеся позади города, потихоньку из серых становились зелеными, а потом синими. Поднимаясь над стоящим у озера утесом, косые солнечные лучи начали греть плечи студентов Вашингтонского университета. Молодые люди расположились на траве широкого двора перед новым каменным зданием университетской библиотеки, кто-то склонился над книгами, кто-то обедал, кто-то оживленно болтал. Лоснящиеся черные вороны прохаживались с важным видом между студентами, надеясь стащить кусочек оставленной без присмотра колбасы или сыра. Высоко, над витражными окнами и высокими неоготическими шпилями библиотеки, чайки с громкими криками очерчивали белые круги на начинавшем синеть небе.

Большинство молодых парней и девушек сидели отдельными группками. На юношах были отглаженные широкие брюки, сверкающие чистотой оксфордские туфли и шерстяные жакеты. Во время обеда ребята громко разговаривали о занятиях, о грядущем футбольном матче с командой Орегонского университета и о невероятном финале бейсбольной Мировой серии два дня назад, когда невысокий Мел Отт завоевал кубок для своей команды «Нью-Йорк Джайентс» с двумя аутами на десятой подаче. Отт сравнял счет до двух, а потом сильным низким ударом вывел мяч в центр поля и пробежал раунд, который и явился решающим в победе над «Уошингтон Сенаторс». Это был один из тех моментов, который показывал, что даже от такого маленького человека, каким был Мел, может зависеть очень многое, и напоминал, как быстро в этом мире течение событий может кардинально поменяться – как в лучшую, так и в худшую сторону. Некоторые молодые люди лениво потягивали курительные трубки, и сладковатый запах табака «Принц Альберт» кружил между ними. У некоторых на губах болтались сигареты, и, пролистывая свежий номер «Сиэтл Пост-Интеллиженсер», они с удовлетворением разглядывали рекламу в половину разворота, которая предлагала новое доказательство пользы курения сигарет: «21 из 23 чемпионов Мировой серии курят «Camels». Ведь для победы на Мировой серии нужны стальные нервы».

На молодых девушках, сидящих обособленными группками на газоне, были туфли-лодочки на небольших каблучках, вискозные чулки, длинные юбки до голени и просторные блузы с кружевными манжетами и оборками на рукавах и по вырезу. Их прически отличались большим разнообразием. Как и молодые люди, девушки говорили о занятиях в университете, а иногда и о бейсболе. Студентки, которые на выходных ходили на свидания, говорили о новых кинофильмах, которые показывали в городе, – о Гэри Купере в фильме «В воскресенье, в обед», который шел в театре Парамаунт, и о фильме Франка Капры «Леди на один день», предлагаемом к показу в кинотеатре Рокси. Так же как и парни, некоторые из девочек курили сигареты.

К середине дня солнце все-таки прорвалось сквозь облака, и в золотом солнечном свете распустился прозрачный, чистый день. Двое высоких парней торопливыми широкими шагами пересекли газон перед библиотекой. Один из них, ростом чуть не достигавший двух метров, был первокурсник по имени Роджер Моррис. У него была неуклюжая фигура, взъерошенные темные волосы с челкой, которая так и норовила закрыть его длинное лицо, и тяжелые темные брови, которые придавали ему, как могло показаться сначала, немного угрюмый вид. Другой молодой человек, Джо Ранц, тоже первокурсник, был ростом пониже, где-то метр девяносто, но он был более плотного телосложения, с широкими плечами и крепкими, мощными ногами. У него были светлые волосы, подстриженные коротким ежиком, волевой подбородок, утонченные и правильные черты лица, серые, ближе к голубому, глаза, – и это сочетание притягивало тайные взгляды многих девушек, сидевших на траве.

Молодые люди учились на одном курсе по классу инженерии, и в этот ясный, погожий день у них была общая цель. Парни повернули за угол библиотеки, обогнули бетонный круг пруда Фрош, спустились по длинному, поросшему травой склону и пересекли бульвар Монтлейк, уворачиваясь от настойчивого потока черных автомобилей-купе, седанов и родстеров. Они направились на восток, минуя баскетбольное поле и котлован в виде подковы, который служил футбольным стадионом для университетского городка. Потом друзья опять повернули на юг и, пройдя по пыльной дороге через редколесье, оказались в болотистой прибрежной полосе озера Вашингтон. Чем ближе они подходили, тем чаще обгоняли других парней, направлявшихся в ту же сторону.

В конце концов молодые люди достигли берега напротив того места, где канал, который назывался Монтлейк Кат – или просто Кат, как говорили здесь, – впадал в залив Юнион с восточной стороны озера Вашингтон. Здесь расположилось очень странное здание. Его высокую мансардную крышу поддерживали скошенные внутрь дома стены с кучей врезанных окон и покрытые потрепанной непогодой дранкой. Когда парни обогнули здание, то увидели, что со стороны фасада была пара огромных раздвижных дверей, верхние половины которых почти полностью состояли из оконных стекол. Широкий деревянный пандус шел от ворот до длинной пристани, которая качалась на волнах параллельно берегу канала.

Это был старый ангар для гидропланов Тренировочного корпуса Морской авиации, построенный Морским флотом США в 1918 году, во время Великой войны. Война закончилась до того, как здание можно было эксплуатировать, так что осенью 1919 года его отдали Вашингтонскому университету. С тех пор он служил лодочной станцией для университетской команды по гребле. А сегодня на узкой полосе земли, к востоку от ангара, на широком деревянном пандусе нервно топталась толпа из 175 студентов. Большинство из них были высокие и статные, хотя с десяток отличались невысоким ростом и худобой. Здесь были и парни постарше, одетые в белые свитера, на которых гордо красовались пурпурные «W». Они стояли и оценивающе глядели на новичков, скрестив руки и облокотившись на здание станции.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10