Дэн Вилета.

Дым



скачать книгу бесплатно

Dan Vyleta

SMOKE, SOOT & ASH


© Е. Копосова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Шанталь, моей любимой. Вместо цветов.



Посвящается маме. Ты показала мне, что такое храбрость.



Посвящается Ханне, потерявшей своего дорогого человека. Скорблю с тобой



Люди, занимающиеся науками и отыскивающие связь между ними и здоровьем человека, сообщают нам, что, если бы видимы были глазу ядовитые частицы отравленного воздуха, перед нами предстало бы густое черное облако, нависающее над трущобами; медленно разрастаясь, оно заражает лучшие районы города. Но если бы можно было разглядеть также ту моральную отраву, которая распространяется вместе с этими частицами и в силу вечных законов оскорбленной Природы от них неотделима, – каким бы это было ужасным откровением!

Чарльз Диккенс. Торговый дом «Домби и сын»

(перевод с английского А. Кривцовой)



Часть первая. Школа

Испытание

– Томас, Томас! Вставай!

Пробудившись, он первым делом проверяет сорочку, подушку, одеяло – чисто ли. Проверяет быстро, механически, еще полусонный: проводит ладонью по коже в поисках предательских хлопьев сажи.

Только потом он задается вопросом, который час и кто не дает ему спать.

Конечно, это Чарли. Из-за горящей свечки, которую Чарли держит в руке, его лицо непрестанно меняется. Вот оно застыло, так, будто составлено из пятен света и тьмы. Вот оно всколыхнулось: глаза, нос, губы беспорядочно задвигались, меняя положение; по рыжеватым волосам пробежал отблеск пламени.

– Чарли? Который час?

– Уже поздно. То есть рано. Говорят, что скоро два. Хотя черт его знает, откуда это известно.

Чарли наклоняется к нему, желая что-то шепнуть. Свеча ныряет вместе с ним, разбрасывая тени по кровати.

– Это Джулиус. Он говорит, что все должны собраться. В умывальне. Немедленно.

Дортуар наполняется движением. Бледные фигуры потягиваются, поднимаются, перешептываются, собравшись по двое-трое. Поспешность борется с нежеланием. Свечей наперечет; лунный свет за окнами, отражаясь от снега, заливает стекла призрачным молочно-белым сиянием. Вскоре открывается двустворчатая дверь, и процессия выходит в коридор. Никто не хочет быть первым или последним – ни Чарли, ни Томас, ни даже немногие мальчики, удостоенные особой благосклонности. Лучше всего затеряться в толпе.


Кафельный пол леденит ноги. Умывальня – это просторная комната, по периметру которой установлены раковины. Раковины широкие, из белого фарфора, сплошь покрытого паутиной трещин – слишком тонких, чтобы нащупать пальцем: их словно нарисовали острым карандашом.

В дальнем конце выстроились туалетные кабинки, а за ними, в длинном узком приделе, выстроены в ряд ванны, квадратные, выложенные бледно-зеленой плиткой. Пол умывальни имеет едва заметный наклон к центру. Это становится понятно, если пролить на пол воду. Она собирается в ручейки и стекает к самому низкому месту. Там, как раз посреди умывальни, находится сливное отверстие, небольшое, прикрытое осклизлой металлической решеткой, которая наполовину забита волосами и грязью.

В этом месте он и поставил стул. Он – Джулиус. Мальчики младших классов называют его Кесарь, а не Цезарь – так учил произносить это слово преподаватель латыни. Переводится как «назначенный император». Следующий правитель. Из всех, кто собрался в комнате, одет он один: брюки отглажены, полуботинки начищены до блеска. Он без куртки, но в жилете, чтобы привлечь внимание к рубашке: от лилейной белизны рукавов больно глазам. Когда он шевелит рукой, накрахмаленное полотно издает звук – нечто среднее между шорохом и хлопком, в зависимости от быстроты движения. Ты прямо-таки слышишь, насколько она чиста. И, соответственно, насколько чист он. Никакое зло не смеет коснуться его. Из всей школы Джулиус ближе всех к святости.

Он кладет ладони на спинку стула и наблюдает за тем, как мальчиков накрывает волна страха. Томаса она тоже окатила. Дело тут не в храбрости, думает он, а в физической силе. Это как прикосновение ветра к лицу в ненастный день. Ты не можешь не чувствовать его.

– Мы устроим лотерею, – негромко объявляет Джулиус, не поприветствовав никого, и один из его подручных, широкоплечий парень лет восемнадцати, выходит вперед с карандашными огрызками, стопкой бумажных квадратиков и большим мешком. В таких мешках обычно хранят картошку. Еще из них мастерят пугала. Мешок вроде этого надевают человеку на голову перед тем, как его повесить. «Выдумки», – говорит сам себе Томас, беря бумажку и карандаш, чтобы написать свое имя. Томас Аргайл. Титул он не указывает. Бумажка исчезает в мешке.

Томас не знает, в чем состоит хитрость Джулиуса, но тот наверняка хитрит. Возможно, он помечает бумажки. Или просто делает вид, что читает имя с листочка, взятого из мешка, а сам называет того, кого выбрал заранее. Единственный человек, который мог бы подтвердить добросовестность его действий, – это все тот же преданный помощник, раздающий бумажки. Джулиус закатывает рукав перед тем, как сунуть руку в мешок, будто собирается искать грех на дне мутного пруда. Будто для него настолько важно не запачкаться.

Первое имя становится сюрпризом. Коллингвуд. Один из приближенных Джулиуса – «стражей», как они любят называть себя, и к тому же староста, который держит у себя ключи от дортуара и пользуется доверием учителей. Выбор Джулиуса на мгновение озадачивает Томаса. Потом он все понимает. Это демонстрация справедливости, напоминание о том, что правила распространяются на всех. Каждому есть чего бояться.

– Коллингвуд, – вторично произносит Джулиус, называя одну фамилию, без имени. Здесь они обращаются друг к другу только так. Имена – это для друзей, для бесед по душам. И для Джулиуса.

Приходится повторить фамилию трижды, прежде чем Коллингвуд делает шаг вперед. Нет, он не намерен сопротивляться. Просто он не в силах поверить собственным ушам и оглядывается в поисках объяснений. Но мальчики, стоявшие вокруг него, давно отодвинулись; они прячут глаза, словно могут заразиться от одного только взгляда Коллингвуда. И вот он наконец выходит, обхватив грудь руками: высокий, неуклюжий парень с кислым из-за катара дыханием.

Коллингвуд садится на стул, и его ночная сорочка задирается до середины бедра. Он пытается улыбнуться. Джулиус с готовностью улыбается в ответ, не разжимая губ, потом отворачивается и идет на другой конец комнаты. Мальчики расступаются перед ним, как Красное море перед Моисеем. Там, на краю одной из ванн, стоит массивный фонарь, удивительно похожий на железного ворона. Такими фонарями – с колпаком, направляющим луч в одну сторону, – обычно пользуются на железной дороге. Джулиус открывает его, зажигает спичку, подносит пламя к фитилю. Поворот вентиля, шипение спички, встретившейся с маслом, – и из фонаря выстреливает луч густого ярко-желтого света, прямоугольный, как окно в другой мир.

Джулиус берет его за ручку и идет обратно. Качаясь, фонарь подсвечивает тела и бледные лица, вытягивает их из мрака по одному и отделяет от остальных. Томас тоже чувствует на себе луч и сжимается; он видит, как из-под его ног вырывается длинная тень, словно ищет, куда спрятаться. Ему приходит в голову, что Джулиусу было необязательно оставлять фонарь так далеко от стула, что все это – торжественный проход через умывальню, разжигание огня, неспешное возвращение – часть давно продуманного представления. Продумано и то, как он вытягивается во весь рост, чтобы подвесить лампу на металлический крюк, который будто случайно вбит в потолок именно в этом месте, в двух шагах от стула. Джулиус наклоняет фонарь так, что Коллингвуд оказывается в параллелограмме света с резкими, будто прочерченными по линейке гранями. Свет почти полностью раздевает его, проникая сквозь хлопчатобумажную ткань ночной сорочки: можно различить темные пятна сосков и изогнутые поперечины узкой грудной клетки. Лицо Коллингвуда напряжено, но спокойно. Томас не может сдержать восхищения, хотя нередко принимал наказание от старосты. Требуется невероятное самообладание, чтобы выдержать слепящий свет этого фонаря. Он такой яркий, что кажется, будто веснушки Коллингвуда оторвались от его кожи и висят в четверти дюйма от щек.

– Итак, начнем?

Коллингвуд отвечает не сразу – у него пропал голос. Наконец звучит ритуальная фраза:

– Прошу, сэр. Испытайте меня.

– Вы готовы подвергнуться испытанию?

– Готов. Да будут изобличены мои грехи.

– Они должны быть и будут изобличены. Хвала дыму!

– Хвала дыму!

И затем все, хором:

– Хвала дыму!

Даже Томас двигает губами, повторяя ненавистную формулу. Он узнал ее только в школе. С тех пор не прошло и шести недель, но слова уже вросли в него, поселились у него на языке. Вероятно, избавиться от них можно будет, лишь вырезав их ножом.

Начинается допрос. Голос Джулиуса звенит в большом помещении. У него приятный голос, размеренный, глубокий. Когда надо, он звучит как голос любимого дядюшки. Как голос родного брата. Как голос друга.

– Вы староста, Коллингвуд, – говорит Джулиус. Это в его стиле: начать с чего-нибудь безобидного. И заставить тебя потерять бдительность. – Сколько времени прошло с тех пор, как вы заняли эту почетную должность?

– Один год и семестр, сэр.

– Год и семестр. И вы довольны своим положением?

– Я рад служить.

– Вы рады служить. Прекрасный ответ. Вы добросовестно исполняете свои обязанности, не так ли?

– Стараюсь, сэр.

– И как вы относитесь к тем мальчикам, за которыми обязаны присматривать?

– Отношусь к ним… сэр? По-доброму. С симпатией.

– Ага, очень хорошо. Хотя порой они ведут себя как настоящие разбойники.

– Полагаю, сэр, они ведут себя настолько хорошо, насколько это в их силах, сэр.

– Одного «сэр» достаточно, Коллингвуд.

Джулиус ждет, пока в комнате не смолкнет краткий всплеск хихиканья. Он стоит сбоку от фонаря, лицо его находится в тени. Весь мир свелся к одному юноше и одному стулу. Коллингвуд ерзает, его сорочка задирается, так что приходится натянуть ее на колени. Делает он это неловко. Его сжатые кулаки не желают разжиматься.

– Но вам ведь нравится наказывать их, ваших юных подопечных, которые послушны настолько, насколько это в их силах. Иногда вы наказываете их весьма жестоко, как я слышал. Не далее как вчера многие мальчики видели, как вы производили порку. Двадцать один удар. Школьной сестре милосердия пришлось обрабатывать шрамы.

Коллингвуд покрывается потом, но такой допрос он способен выдержать.

– Все, что я делаю, – говорит он, – я делаю ради их же блага. – И добавляет, с легкой рисовкой: – От этих наказаний я страдаю больше, чем они.

– Так, значит, вы любите этих мальчишек.

Коллингвуд колеблется. «Любовь» – сильное слово. Потом он решается:

– Я люблю их как отец.

– Очень хорошо.

Вплоть до этого момента нет ни намека на дым. Рубашка Коллингвуда остается незапятнанной, воротничок как новый, под мышками мокро от пота, но чисто. И при этом среди мальчиков нет ни одного простака, который принял бы слова Коллингвуда за чистую правду. Законы дыма сложны. Не каждая ложь пробуждает его. Мимолетная недобрая мысль может остаться без последствий, как и выдумка, отговорка, лесть. Иногда ты врешь совсем уж откровенно, но кара минует тебя. Всем с детства знакомо это чувство: расспрос, учиненный матерью, или гувернанткой, или наставником; ты говоришь неправду, осторожно выталкивая ее губами, ладони потеют, внутренности закрутились в узел, подбородок вздернут в знак притворной твердости; а потом тебя захлестывает сладкое облегчение – дым не приходит. В других случаях дым появляется после таких ничтожных прегрешений, что ты их едва осознаешь: рука, протянутая к печенью до того, как его предложили взять, ухмылка при виде слуги, поскользнувшегося на только что натертых ступенях. Раз – и в нос ударяет вонь. Нет в мире более ненавистного запаха, чем запах дыма.

Но пока Коллингвуд чист. Он с честью выдерживает испытание. Вот только Джулиус еще не закончил и по-прежнему стоит, придерживая рукой фонарь под нужным углом. Кажется, что его голос льется вместе со светом.

– У вас не так давно умер брат?

Вопрос застигает Коллингвуда врасплох, но не столько пугает его, сколько причиняет боль. Он тихо отвечает:

– Да.

– Как его звали, вашего брата?

– Люк.

– Ах да. Люк. Я помню, вы рассказывали о нем. О том, как вы вдвоем играли в раннем детстве. – Джулиус не спускает с Коллингвуда глаз. Тот съеживается. – Напомните-ка мне. Как умер Люк?

Тот явно не желает отвечать, но наконец произносит:

– Он утонул. Выпал из лодки.

– Понятно. Какая трагедия. Сколько ему было?

– Десять лет.

– Десять? Совсем юный. Сколько ему оставалось до одиннадцати?

– Три с половиной недели.

– Не повезло.

Коллингвуд кивает и начинает плакать.

Томас понимает его. Дети рождаются в грехе. Большинство младенцев в первые же минуты жизни чернеют от дыма и сажи; каждая постель, где произошли роды, и каждая колыбель окружены темным облаком стыда. Вся знать и состоятельные простолюдины отдают новорожденного няне или кормилице, и та растит его до тех пор, пока в нем не начнет созревать Добро – к трем-четырем годам. Иногда семья полностью отказывается от контактов с ребенком до шести или семи лет, из любви к нему, дабы не возненавидеть его. Дым терпят в детях до одиннадцати лет; даже в Священной книге говорится, что до этого возраста милость нисходит только на святых. Если ребенок умирает раньше, считается, что он умирает как грешник и попадает в ад. Но (слава Пресвятой Деве) этот детский ад не так страшен, как ад для взрослых. В книжках с картинками он часто изображается наподобие больницы или школы, с длинными-длинными коридорами и бесконечными рядами узких белых кроватей. У Томаса была такая книга в детстве, и он рисовал в ней цветные пятна, людей, странных ходячих птиц с огромными хвостами, выглядевшими как шлейф невесты. Во многих старинных семействах к ребенку, начиная с десяти лет, приставляют особого слугу, чья единственная обязанность – оберегать жизнь юного хозяина. Если слуга с ней не справляется, его казнят. Таких слуг называют «грачами», потому что они одеты во все черное. Часто за ними тянется, словно проклятие, их собственный дым.

Джулиус дает мальчикам время, чтобы почувствовать, как горька для них смерть маленького Люка. Должно быть, ему нелегко придерживать тяжелый и горячий фонарь, однако он проявляет терпение.

– Люк был один? Тогда, в лодке?

Коллингвуд произносит что-то едва слышное. Теперь в его глазах нет слез. Он по-прежнему сидит в ночной сорочке, но за последние несколько минут его обнажили, сняли тот защитный слой, который у всех имеется поверх кожи.

– Ну же, давайте, приятель. Выкладывайте. Кто с ним был? Кто сидел в лодке с вашим десятилетним братом, когда он утонул?

Но Коллингвуда словно заперли на замок. С его дрожащих губ не слетает ни слова.

– По-видимому, вы забыли. Я помогу вам. Разве не ваш отец находился тогда в лодке? Говорят, что он был пьян и спал во время происшествия, пробудившись только тогда, когда слуги нашли лодку – у зарослей камыша, в трех милях ниже по течению.

– Да, – говорит Коллингвуд, вновь обретя дар речи. Нет, не говорит, а почти выкрикивает – голос звучит на октаву выше, чем минуту назад.

– И, – спрашивает Джулиус, парируя выкрик едва слышным шепотом, – вы продолжаете любить отца так, как велит делать Священная книга?

Коллингвуду не нужно отвечать. За него это делает дым. Сначала там, где взмокшая от пота сорочка прилипла к телу, возникает черное, зловещее пятно, размером не больше монетки в один пенни, потом другое, третье… Кажется, что тело Коллингвуда кровоточит чернилами. Затем появляются первые завитки дыма, которые вытекают из тех мелких темных пятен и падают хлопья сажи.

Коллингвуд роняет голову на грудь и сотрясается от дрожи.

– Надо учиться владеть собой, – говорит Джулиус, очень мягко, и отпускает фонарь. – Можете идти. Все хорошо.


Никакого наказания нет, точнее – нет наказания от Джулиуса. Пятна на сорочке Коллингвуда отойдут только после многочасового вымачивания в крепком щелоке. Весь щелок, имеющийся в школе, хранится в прачечной и тщательно оберегается. Когда Коллингвуд наутро сдаст белье в стирку, сорочку опознают по монограмме и его имя запишут. Мастер этики и дыма вызовет Коллингвуда, и между ними произойдет разговор, очень похожий на тот ночной допрос. Родителям отошлют уведомление, а на ученика наложат взыскание. Возможно, Коллингвуд расстанется со званием и привилегиями старосты; возможно, его заставят мыть уборную учителей или составлять каталог библиотечных книг в свободное время. Возможно, ему не позволят поехать на экскурсию с остальными учениками.

Вставая со стула, он не гневается и смотрит на Джулиуса, словно только что побитый пес. Он хочет увериться, что его все еще любят.

Томас смотрит вслед уходящему Коллингвуду дольше остальных. Если бы он мог, то побежал бы за ним и сел рядом, но молча. Он не смог бы подобрать нужных слов. А вот Чарли смог бы, Чарли мастерски управляется со словами, да и не только с ними. Судьба одарила его нежным сердцем, поэтому он способен проникаться чувствами других и говорить с ними прямо, на равных. Томас оборачивается к другу, но взгляд Чарли устремлен на Джулиуса. Этой ночью испытание предстоит еще нескольким мальчикам. Сейчас из мешка вынут следующий листок; сейчас зачитают второе имя.


Все зовут его Рохлей, но вообще-то, он – Хаунслоу, девятый виконт. Пожалуй, ему нет и двенадцати, это один самых юных пансионеров. Он худой, но по-детски пухлощекий. Когда он подходит к стулу и поворачивается, чтобы сесть, страх скручивает его кишки и заставляет пустить газы. Звук долгий, протяжный: кажется, он никогда не закончится. Трудно представить себе что-то ужаснее этого: бесконечный пук в комнате, полной школьников. Однако ни улюлюканья, ни издевок не слышно, только у нескольких человек слетает с губ короткий нервный смешок. Не требуется обладать талантами Чарли, чтобы проникнуться сочувствием к Хаунслоу. Его так трясет, что он едва выговаривает положенную фразу:

– Прошу, сэр. Испытайте меня.

Детский тонкий голос переходит в писк. Хаунслоу пытается произнести «Хвала дыму», но выходит так плохо, что из его глаз льются слезы отчаяния, катясь по круглым щекам. Томас бросается к Хаунслоу, но Чарли его останавливает – мягко, ненавязчиво кладет ладонь ему на плечо. Они обмениваются взглядами. У Чарли необыкновенный взгляд: такой простой, такой честный, что забываешь спрятаться за своей ложью. И правда, что сделает Томас, если Чарли отпустит его? Вмешательство в испытание равносильно бунту против самого дыма. Но дым настоящий, вещественный: при желании можно видеть и нюхать его хоть каждый день. Как бунтовать против факта? Поэтому Томас должен остаться на месте и наблюдать за тем, как Хаунслоу бросают на растерзание волкам. Только этот волк одет в белое и направляет лампу на мальчика, ослепляя его; тот мигает.

– Скажите мне, – начинает Джулиус, – вы хорошо себя вели?

Хаунслоу в ужасе мотает головой, и в комнате раздается звук, очень похожий на стон.

Но, как ни странно, мальчик переносит процедуру, не исторгая ни единого клочка дыма. Он отвечает на все вопросы – отвечает медленно. Кажется, что от страха язык его распух и высовывается изо рта между ответами.

Любит ли он своих учителей?

Да, любит.

А своих соучеников, свои книги, свою койку в дортуаре?

О да, любит, и больше всего – школу.

Тогда какие грехи отягощают его совесть?

Грехи слишком тяжкие и многочисленные, чтобы назвать их.

Однако он их называет, принимая на себя все прегрешения, какие только может придумать, и в конце концов приходит в ужас сам от себя. Если он не справился с контрольной по латыни в прошлый понедельник, то это потому, что он «бездельник» и «тупица». Если он подрался в школьном дворе с одноклассником по фамилии Уотсон, то это потому, что он, Хаунслоу, «злобный» и «звереныш». Если он описался в постели, то лишь потому, что он «гадкий» и был таким с рождения, вот и мать его говорит то же самое. Преступник, подлец, тварь.

– Я грязный, – выкрикивает Хаунслоу, уже почти в истерике, – грязный. – И все это время его ночная сорочка остается белой. Ни крупицы сажи на кружевной оборке.

Испытание продолжается десять минут. Наконец Джулиус отпускает лампу и целует мальчика в голову, прямо в макушку, как епископ – школьного капеллана. И когда Хаунслоу поднимается, на его лице отражается нечто большее, чем облегчение. Триумф. Сегодня, этой ночью, он вошел в число избранных. Он унизился, признался во всем, что лежало на его совести (и кое в чем сверх того), и дым счел его чистым. А значит, если завтра он расквасит Уотсону нос, это будет лишь актом правосудия. Джулиус смотрит ему вслед с горделивым удовлетворением. Потом он роется в мешке. И называет третье имя, последнее на сегодня. Это точно не будет Купер (фамилия Чарли). Чарли – будущий граф, один из самых знатных людей страны. Как дали понять Томасу, сильные мира сего редко вызываются для испытания.

– Аргайл.

Фамилия Томаса.

Нельзя сказать, что он этого не ждал.

Море учеников перед ним разделяется надвое, словно разрезанное веслом. Рука Чарли на миг сжимает его локоть, и вот он уже идет. Потом Томас будет дивиться своей неуместной торопливости, отсутствию всякой воли к сопротивлению, станет ругать себя за трусость. Но сейчас в его взгляде сквозит не трусость, совсем наоборот: он жаждет сразиться. Он вскидывает подбородок навстречу свету, и кажется, будто он забирается на боксерский ринг. Джулиус тоже замечает это.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное