Дельфина де Виган.

Основано на реальных событиях



скачать книгу бесплатно

До встречи с Франсуа несколько лет назад я частенько проводила вечера с Натали и еще одной подругой, Жюдит. Мы все трое были более или менее одиноки и хотели развлекаться. Такие вечера мы называли ЖДН (Жюдит, Дельфина, Натали). Их смысл заключался в том, что каждая из нас делала так, чтобы ее с двумя подружками приглашали на разнообразные праздники (юбилеи, новоселья, рождественские ужины). То есть мы проникали в самые нелепые места, притом что никого из нас туда не звали. Таким образом нам удалось попасть на открытие различных лофтов, на танцульки, на ужины по случаю открытия нового предприятия и даже на одну свадьбу, где никто из нас не был знаком ни с женихом, ни с невестой.

Хотя я люблю праздники, но почти всегда избегаю того, что называется «ужин не дома» (я не имею в виду ужины с друзьями, я говорю об ужинах более или менее светского характера). Подобное неприятие связано с тем, что я неспособна приноровиться к требованиям жанра. Тогда все идет так, как если бы внезапно вновь вернулась моя робость, я опять становлюсь краснеющей девочкой или девушкой, какой была прежде, неспособной легко и непринужденно принять участие в разговоре, испытывающей страх оказаться не на высоте, не к месту. Впрочем, чаще всего, если в компании больше четырех человек, я немею.

Со временем я поняла – или это алиби, позволяющее мне смиряться с положением дел, – что отношение к Другому интересует меня, лишь начиная с определенной степени близости.


ЖДН стали реже, а потом прекратились, не очень понимаю почему. Быть может потому, что у каждой из нас произошли изменения в жизни. В тот вечер в супермаркете я сказала Натали «да», решив, что вечеринка даст мне ставшую столь редкой возможность потанцевать. (Надо заметить, что хотя я пугаюсь при мысли о необходимости изображать что-то во время ужина, зато способна в одиночестве танцевать посреди гостиной на вечеринке, где я никого не знаю.)

Я прекрасно понимаю, что от подобных уточнений может создаться впечатление, что я отклоняюсь к другим историям, что я отвлеклась под предлогом желания обрисовать контекст или окружение. Но нет. Последовательность событий представляется мне важной для того, чтобы понять, как я встретилась с Л., и на протяжении моего повествования мне, безусловно, понадобится опять возвращаться назад, еще дальше, чтобы попытаться уловить истинный смысл этой встречи.

Принимая во внимание сумбур, который она внесла в мою жизнь, мне важно уточнить, что именно сделало возможным такое влияние Л. на меня и, разумеется, мое – на Л.

Кстати, я танцевала, когда передо мной оказалась Л., и, насколько мне помнится, наши руки соприкоснулись.

* * *

Мы сидели на диване, Л. и я.

Я первая ушла с танцпола, в какой-то момент, когда музыка мне разонравилась.

Л., которая больше часу танцевала рядом со мной, не замедлила присоединиться ко мне. Улыбнувшись, она втиснулась на узкое место между мной и моим соседом, который прижался к подлокотнику, чтобы она уселась поудобнее.

Она заговорщицки торжествующе подмигнула мне.

– Вы прекрасны, когда танцуете, – едва устроившись, объявила она. – Вы прекрасны, потому что танцуете так, будто думаете, что никто на вас не смотрит, как если бы вы были одна. Кстати, я уверена, что вы так же танцуете одна у себя в спальне или в гостиной.

(Моя дочь, будучи подростком, однажды сказала мне, что, когда она станет взрослой, то запомнит меня такой: мать, танцующая посреди гостиной, чтобы выразить свою радость.)

Я поблагодарила Л. за комплимент, но не знала, что ответить. Впрочем, похоже, она ответа и не ждала и по-прежнему с улыбкой смотрела на танцпол. Я украдкой разглядывала ее. Л. была одета в облегающие черные брюки и кремовую блузку, ворот которой украшала тонкая темная шелковая или кожаная лента – мне не удалось с уверенностью определить материал. Л. была великолепна. Мне на ум пришла реклама марки Жерар Дарель, я прекрасно помню, именно эта простая современная изысканность, искусное сочетание классических буржуазных тканей и рискованных деталей.

– Я знаю, кто вы, и счастлива встретить вас, – добавила она через короткое время.

Мне, разумеется, следовало бы спросить, как ее зовут, кто ее пригласил, иначе говоря, что она делает в жизни, но я ощущала, что робею перед этой женщиной, перед ее спокойной уверенностью.

Л. была как раз из тех женщин, что завораживают меня.

Л. была безупречна, гладкие волосы, великолепно отшлифованные и покрытые ярко-красным лаком ногти, которые, казалось, светились в темноте.

Я всегда восхищалась женщинами, которые носят лак на ногтях. Для меня крашеные ногти выражают некую идею женского совершенства, которое, я в конце концов вынуждена была признать, для меня останется недосягаемым. Кисти у меня слишком широкие, большие, в некотором смысле, мощные, и когда я делаю попытку нанести на ногти лак, они кажутся еще шире, словно эта тщетная потуга «переодевания» только подчеркивает их мужской характер (по мне, кстати, эта процедура чересчур утомительна, сами движения требуют тщательности и терпения, которыми я не обладаю).

Сколько времени надо тратить, чтобы быть такой женщиной, размышляла я, разглядывая Л., как уже прежде, до нее, разглядывала десятки женщин в метро, в очереди в кино, за столиками в ресторанах? С прическами, макияжем, отутюженных. Ни одной лишней складочки. Сколько времени требуется каждое утро, чтобы дойти до такого состояния совершенства, и сколько вечером для того, чтобы правильно сделать все, чтобы из него выйти? Какой образ жизни нужно вести, чтобы иметь время укрощать волосы укладкой, каждый день менять украшения, подбирать и варьировать наряды, ничего не оставляя на волю случая?

Теперь-то я знаю, что дело тут не только в свободе, но скорее в «типе», какого «типа» женщиной мы хотим быть, если только у нас есть выбор.

Помню, когда я впервые встретилась со своей издательницей в ее кабинетике на улице Жакоб, меня прежде всего заворожила ее изысканность; разумеется, ногти, но и все остальное тоже, простое и безукоризненного вкуса. От нее исходила женственность несколько классическая, но отменно дозированная, которая поразила меня. Когда я познакомилась с Франсуа, то была убеждена, что ему нравятся женщины не такого «типа», как я, более манерные, более утонченные, владеющие собой. Вспоминаю, как в кафе объясняла своей подружке причины неминуемого провала; это просто было невозможно, ну да, именно поэтому, Франсуа нравятся женщины с гладкими и покорными волосами (говоря это, я помогала себе жестами), а я кудлатая. Мне казалось, что одно это несоответствие уже обобщает все более глубинные, даже основополагающие, различия. В общем, наше знакомство было всего лишь банальной ошибкой при переводе стрелок. Мне понадобилось время, чтобы согласиться, что это не так.


Через некоторое время Л. поднялась с дивана и снова принялась танцевать среди десятка других гостей, протиснувшись между ними так, чтобы оказаться лицом ко мне. Сегодня, учитывая то, что произошло, я не сомневаюсь, что эту сцену следует понимать как демонстрацию соблазнения, да она мне таковой и представляется, но тогда речь шла скорее о некой игре между нею и мной, неком молчаливом сговоре. Что-то интриговало, занимало меня. Л. иногда прикрывала глаза, движения ее тела были исполнены сдержанной, непоказной чувственности. Л. была красива, и мужчины смотрели на нее, я пыталась перехватить мужской взгляд на нее, уловить момент, когда этот взгляд смутится. Я чувствительна к женской красоте и была такой всегда. Мне нравится смотреть на женщин, восхищаться ими, пытаться вообразить, какой изгиб, какая ложбинка, какая впадинка, какой легкий дефект произношения, какое несовершенство вызывает у них желание.

Л. танцевала почти неподвижно, ее стан тихонько колыхался в такт музыке, улавливал каждую ноту, каждый нюанс; ее ноги теперь были словно приклеены к полу и больше не двигались. Л. была стеблем, лианой, подчиняющейся дуновению, ритму. И смотреть на это было так прекрасно.


Позже, и теперь мне уже не удается установить связь между этими двумя моментами, мы с Л. оказались сидящими в кухне за столом перед бутылкой водки. Иногда я припоминаю, что какие-то люди, которых я не знала, приходили поговорить со мной, я провела с ними недолгое время, а потом Л. протянула мне руку, приглашая снова танцевать. Натали я потеряла из виду, наверное, она ушла домой. Народу было много, на вечеринке царило веселье.


Не знаю, с чего вдруг мне вздумалось рассказать Л. о женщине на Книжном салоне, о своих угрызениях совести, о не покидающем меня горьком послевкусии. Я непрестанно вспоминала ту встречу, свою реакцию. Было в этой сцене что-то, что вызывало мое негодование, что не было мной. Я была лишена всякой возможности догнать ту женщину, принести ей извинения, подписать для нее свою книгу. Что случилось, то случилось, дело сделано, и нет ни малейшего шанса все отыграть назад.

– На самом деле, вас беспокоит не только то, что эта женщина оскорблена, что она, быть может, проделала долгий путь, чтобы повидать вас, оставила детей на сестру, поссорилась с мужем, который намеревался вместе с ней отправиться за покупками и не понимал, почему ей так важно увидеться с вами. Нет, вас на самом деле преследует мысль о том, что теперь эта женщина может разлюбить вас.

Голос у нее был мягкий, без иронии.

– Наверное, – согласилась я.

– Думаю, у вас сейчас непростое время. Комментарии, реакции, этот внезапный свет. Думаю, здесь может быть риск провала.

Я попыталась возразить: все же не стоит преувеличивать.

Она продолжала:

– Тем не менее иногда вы должны чувствовать себя очень одинокой, как если бы вы оказались совершенно голой в свете фар посреди дороги.

Я оторопело смотрела на Л. Именно так я себя и чувствовала, «совершенно голой посреди дороги», и именно такими словами я несколькими днями раньше это сформулировала. С кем я поделилась? Со своей издательницей? С журналистом? Как Л. могла использовать в точности те выражения, которые употребила я? Разве что я кому-то сказала?

Я и теперь не знаю, повторила Л. в тот вечер слова, которые где-то прочла либо которые ей передали, или в самом деле она догадалась.

Мне следовало сразу понять, что Л. обладает невероятным «чувством Другого», даром найти верные слова, сказать каждому то, что он хочет услышать. Л. всегда без промедления задавала самый уместный вопрос или бросала реплику, доказывавшую собеседнику, что лишь она одна способна понять его и поддержать. Л. могла не только с первого взгляда определить причину смятения, но, главное, найти трещину, имеющуюся в каждом из нас, как бы глубоко она ни залегала.

Помнится, я обрисовала Л. свое представление об успехе, без всяких уловок, уверенная, что мои слова не будут поняты превратно. С моей точки зрения, успех книги – это несчастный случай. В прямом смысле. Внезапное неожиданное событие, спровоцированное непредвиденным стечением различных невозможных факторов. Только не следует искать в моих словах ложной скромности, разумеется, сама книга тоже играет роль в этой истории, но она представляет лишь один из параметров. Другие книги потенциально тоже имели бы подобный успех, и даже более значительный, но для них обстоятельства сложились не столь благоприятно, недостало того или иного параметра.

Л. не сводила с меня глаз.

– Несчастный случай, – снова заговорила она, особенно выделив эти слова, чтобы дать понять, что не она первая их сказала, – причина повреждений, порой необратимых, не так ли?

Я допила водку, которую она несколько раз подливала мне в рюмку. Я не была пьяна, наоборот, мне казалось, что я достигла того уровня сознания, в каком редко бывала. Было очень поздно, вечеринка внезапно закончилась, все разошлись. Мы были одни в кухне, где еще минуту назад было полно народу. Прежде чем ответить ей, я улыбнулась.

– Да, именно так. Успех книги – это несчастный случай, в котором нельзя не пострадать, однако жаловаться было бы недостойно. В этом я уверена.


Мы взяли одно такси, Л. настояла, ей несложно меня подбросить, это ей по пути, даже не придется делать крюк.

В машине мы молчали. Я ощущала, как мной овладевает усталость, давит на затылок, постепенно сковывает все члены.

Водитель остановился перед моим домом.

Л. погладила меня по щеке.

Я часто вспоминала этот ее жест, в нем были симпатия, нежность, возможно, желание.

А может, и ничего. Потому что, по правде говоря, я ничего об Л. не знаю и никогда ничего не знала.


Я вышла из машины, поднялась по лестнице и, не раздеваясь, рухнула в постель.

* * *

Я смутно помню последующие дни. Разумеется, у меня оставались какие-то обязательства: встречи в книжных магазинах, медиатеках, выступления в школах. Я попыталась сократить поездки по провинциям до одной в неделю, чтобы быть со своими детьми, и предполагала завершить все к концу мая. Наступает момент, когда требуется тишина, чтобы вновь взяться за работу, вернуться к привычному ритму жизни. Я одновременно желала этого и страшилась, но я положилась на судьбу и отказывалась от всех приглашений после назначенного мною самой срока.


Как-то в пятницу вечером, возвратившись домой после двухдневного отсутствия (меня в Женеве принимал кружок любителей чтения), я обнаружила в почтовом ящике среди счетов какое-то письмо. В нижней части конверта была наклейка с напечатанными на ней моим именем и адресом.

Поэтому я решила, что это рекламная рассылка, и едва не выбросила его, даже не заглянув внутрь. Однако одна деталь привлекла мое внимание. На наклейке крупно значился номер моей квартиры – чего никогда не бывало ни на одном официальном почтовом отправлении. Я и сама долгое время не ведала о его существовании. На самом деле его можно было обнаружить на бронзовой табличке, прибитой к стене в общем коридоре, слева, примерно в метре от каждой входной двери, рядом со старыми табличками почтового ведомства. Мне потребовалось много лет, прежде чем я заметила ее. Номер моей квартиры – восемь, у моих соседей – пять, подобное отсутствие логики, на мой взгляд, лишь усиливало эффект таинственности.

Заинтригованная, я распечатала конверт и развернула листок формата А4 с напечатанным на машинке текстом. У кого в наше время еще есть пишущая машинка, подумала я, прежде чем приступить к чтению.

Ниже я целиком привожу текст, синтаксис и лексика которого, похоже, выбраны таким образом, чтобы я не могла определить пол его автора.

Дельфина!

Ты, конечно, думаешь, что отделалась. Ты думаешь, что можешь вот так выпутаться, потому что твоя книга – это, так сказать, роман и ты изменила кое-какие имена. Ты думаешь, что сможешь и дальше жить своей маленькой жалкой жизнью.

Слишком поздно. Ты посеяла ненависть и пожнешь, что положено. Лицемеры, что окружают тебя, сделали вид, что простили тебя. Но они не забыли, можешь мне поверить, они в ярости, они ждут своего часа и, когда придет время, не промахнутся. Мне это прекрасно известно. Ты заложила бомбу, тебе и подсчитывать ущерб. Никто за тебя этого не сделает.

Не делай поспешных выводов относительно моих намерений. Я не желаю тебе зла. Наоборот, я желаю тебе самого наилучшего. Я желаю тебе блистательного успеха, обеспеченного на 75 %, потому что полагаю, что ты левачка, как все богемные мещане вроде тебя, и будешь голосовать за Франсуа Олланда.

Ты продала свою мать и здорово заработала.

У тебя водятся деньжата, верно? За семейные саги хорошо платят, по максимуму, да?

Так что, будь добра, профукай состояние.

В то время через свое издательство я получала много корреспонденции: десятки писем от читателей, которые каждую неделю мне доставляли в плотном бумажном конверте. И электронные сообщения, перенаправленные на мою почту с сайта издателя. Но анонимное письмо на свой личный адрес я получила впервые. И впервые я получила такое резкое письмо, касающееся моих книг.

Едва я дочитала, у меня зазвонил мобильник. Высветившийся номер был мне незнаком, и я не сразу ответила. Какое-то мгновение я думала, что звонит тот же человек, который написал письмо, хотя в подобном подозрении не было никакого смысла. Я была так взволнована (и утешена), что мне не показалось неуместным узнать низкий и глуховатый голос Л., которой я, между прочим, своего номера не давала.


Оказывается, после нашей встречи Л. часто думала обо мне и теперь предлагала в один из ближайших дней мне выпить чаю, кофе, стаканчик вина или чего-нибудь другого по моему вкусу. Она прекрасно понимает, что ее поведение может показаться странным, даже вызывающим. Она коротко рассмеялась и добавила:

– Но будущее принадлежит сентиментальным.

Я не нашла, что ответить. Мне вдруг вспомнилась картинка «Сентиментальный волк» из книжки, которую я десятки раз читала своим детям, когда они были маленькие. Лукас, герой книги, резвый волчонок, уходит из семьи, чтобы жить своей жизнью. Во время прощания его взволнованный отец передает ему список продуктов, которые тот может есть: Красная Шапочка, три поросенка, коза с козлятами и т. д. Одетый в длинные шорты и свитер с высоким воротом (я привожу детали, свидетельствующие о неоспоримом очаровании персонажа), возбужденный и доверчивый Лукас пускается на поиски приключений. Но всякий раз, как он встречает одну из фигурирующих в списке жертв, той удается задобрить его, и вместо того, чтобы одним махом проглотить добычу, он продолжает свой путь. Так, дав сбежать нескольким «обедам на ножках» – с которыми он вдобавок завязал дружеские отношения, – оголодавший Лукас встречается со страшным Людоедом (мне помнится, что речь идет о Людоеде из «Мальчика-с-пальчика»), которого он заглатывает целиком, избавив таким образом от опасности всех ранимых тварей в округе.

По правде говоря, кроме этой сказки, мне на ум не пришло ни одного примера, подтверждающего счастливую участь сентиментальных. Напротив, мне казалось, что в последнее время они становятся любимой добычей извращенцев и властолюбцев.

Как бы то ни было, я услышала, что говорю «да, почему бы нет, с удовольствием» – что-то в этом роде. Мы договорились встретиться в следующую пятницу в кафе, которое знает Л. Во время разговора она несколько раз спросила меня, все ли в порядке, как будто туда, где она находилась, ей передалось мое беспокойство.

Позже, когда мне захотелось узнать, откуда у нее мой телефон, Л. ответила, что у нее достаточно «связей», чтобы раздобыть мобильник кого угодно.

* * *

У себя в ежедневнике я обнаружила следы нашей первой встречи.

Против имени Л. я записала номер телефона и адрес кафе. Тогда и совсем недолгое время спустя я еще могла держать ручку, и жизнь моя в течение последних пятнадцати лет помещалась в черном ежедневнике Quo Vadis[4]4
  «Камо грядеши» (лат.); старославянский перевод фразы «Куда идешь, Господи?», по преданию, сказанной апостолом Петром Иисусу Христу.


[Закрыть]
одной и той же модели, который я обновляла каждую осень. При помощи его страниц я пытаюсь представить состояние духа, в котором я пребывала, когда снова увидела Л., восстановить контекст. В течение той недели я, судя по записям, участвовала во встрече в парижском книжном магазине, общалась в отеле «Лютеция» с ученой дамой из Национального центра научных исследований, пишущей исследование о распространении путем средств массовой информации творчества писателей, ходила в дом двенадцать по улице Эдуар-Локруа (адрес выделен зеленым фломастером, без всякого уточнения), провела какое-то время в ресторане «Пашидерм» с Сержем, которого вижу пару раз в год, чтобы подбить итог нашим делам и нашим жизням (в тот день речь шла о поисках идеального стула, Серж уморительно поведал мне о своих недолговечных пристрастиях к тому или иному седалищу и множестве отвергнутых стульев, сваленных грудой у него на лестничной площадке). Добавим к этому еще десяток встреч, о которых у меня сохранились только смутные воспоминания. Могу сделать вывод, что период был насыщенный, я была напряжена, как бывает, когда жизнь перегоняет меня, скачет быстрее, чем я. Впрочем, стоит заметить, что я начала заниматься английским с Симоном. Кстати, мы встретились с Л. в Экспресс-баре как раз после урока с ним.


Я почти ничего не знала об Л., потому что в вечер нашего знакомства мы в основном говорили обо мне. Осознав это, я почувствовала неловкость, вот почему, едва присев, я принялась задавать ей множество вопросов, не давая ей времени изменить направление разговора. От меня не ускользнуло то, что она привыкла задавать тон.

Л. улыбнулась, приняв правила игры.

Прежде всего, она сообщила мне, что пишет за других. Это ее профессия. Она описывала их признания, состояние души, их исключительные жизни, о которых только и надо было, что рассказать, реже их путь без шероховатостей, который следовало превратить в эпопею. Прежде она была журналисткой, но несколько лет назад превратила процесс литературной обработки в свою профессию. Л. была очень востребована издателями и даже позволяла себе отказываться от некоторых предложений. Со временем она постепенно стала специализироваться на женских автобиографиях; актрисы, певицы, дамы-политики рвали ее на части. Л. рассказала, как работает этот рынок: три или четыре литобработчика захватили самые жирные куски. Чаще всего она конкурирует с двумя известными авторами, которые, помимо собственной работы, пишут «под кого-то», «литературными неграми», уточнила она. Это невидимая литературная порода, к которой принадлежит и она сама. Потому что их имя не указывается на обложке, в лучшем случае оно возникает на первой странице: «в соавторстве». Но, по правде сказать, чаще всего ничто ни внутри, ни снаружи книги не позволяет догадаться, что подложный автор порой не написал в ней ни единого слова. Она перечислила мне названия своих последних сочинений, среди которых фигурировали воспоминания топ-модели с мировым именем и повествование о многолетней жизни в неволе одной молодой женщины. Затем Л. рассказала мне о долгих часах, проведенных ею для того, чтобы собрать материал, в беседах с этими людьми, о том, сколько времени требуется, чтобы они стали общительнее, о той связи, которая постепенно возникает, сперва очень ненадежная, потом все более крепкая и доверительная. Она расценивала их как своих «пациентов». Разумеется, это слово не следует понимать буквально, и все же термин был выбран не случайно, потому что на самом деле она выслушивала рассказы об их мучениях, противоречиях, постигала их самые сокровенные мысли. Некоторые иногда даже испытывали необходимость избежать ее взгляда или прилечь. Чаще всего она приходила к ним, доставала диктофон и телефон (однажды она утратила запись целого сеанса: аппарат разрядился во время беседы, а она не заметила; с тех пор она обезопасилась при помощи дубликата записи) и давала изливаться словам, воспоминаниям. Предыдущее лето она провела на Ибице, в доме одной известной телеведущей, с которой вместе прожила много недель. Она вошла в ее ритм, познакомилась с ее друзьями, растворилась в обстановке. Постепенно, во время совместных завтраков, ночных прогулок, пробуждений в опустевшем доме после вчерашних вечеринок, пришла доверительность. Л. все записывала, часы незначительной болтовни, когда вдруг возникало признание. После нескольких месяцев работы она заканчивала книгу. Л. нравилось говорить об этой работе, которая была ей предоставлена, работе тяжкой, живой, позволяющей вскрыть «истину», она много раз повторила это слово, потому что на самом деле только истина имеет значение. И все это вытекало из встречи, из тех особенных отношений, которые постепенно складывались между нею и собеседницами. Впрочем, ей было трудно завершить книгу, чтобы приняться за другую. Всякий раз она чувствовала себя виноватой, виноватой в уходе, словно непостоянная, нерешительная любовница, которая рвет отношения, прежде чем пресытиться.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное