Дебора А. Вольф.

Наследие Дракона



скачать книгу бесплатно

Джиан со смехом махнул рукой в ее сторону.

– До свидания, мама. Одеться я и сам смогу. Увидимся вечером на празднике.

– Ты будешь самым красивым мужчиной в этом городе. Девушки налетят – веслом не отобьешься.

– Мама!

– Имей мужество, сын мой. И сними наконец с себя это старое тряпье!

Она выскользнула из комнаты, и ширма опустилась за ней с едва заметным шепотом.

Джиан снова коснулся пальцами губ, а затем коснулся ширмы.

– До следующей встречи, – пообещал он. – Джай-хао.

Когда призрачный шелест ее ног по бамбуковому полу окончательно затих, Джиан подошел к окну. От блестящих дворцов Кханбула он перевел взгляд на дальние отроги гор Мутай Гон-Йу, охранявших людей от потоков дождя. Если немного повернуться, можно было увидеть переливы солнечного света на реке Каапуа, широкие синие воды которой, танцуя, неслись от предгорий Тай Дамата и Тай Бардана до Нар Кабдаада… а потом и до самого дома. А еще дальше за всем этим начинались горячие пески, где жили дерзкие воины Зееры и на выжженной почве лежали зараженные араидами руины Кварабалы. К северу от этих легендарных земель, подобно короне на недостойной голове, простирались богатые соляными копями владения Атуалона, которыми правили разрушившие миропорядок драконьи короли. Из чистого любопытства Джиан хотел бы знать ответ на вопрос: праздновали ли эти люди первые весенние дожди? И бывают ли вообще в пустыне дожди?

В воздухе висел тяжелый аромат сладко-пряных яств, которые готовили для сегодняшнего пира на многочисленных местных кухнях. До Джиана доносились детский смех и музыкальный перезвон молитвенных колоколов, бившихся друг о друга на ветру, а время от времени – даже ратта-тат-тат облаченных в белые одежды монахов Байжу, которые расхаживали по улицам и бросали хлопушки под ноги неосмотрительным влюбленным. На мгновение ему захотелось снова стать уличным мальчишкой, бегать в стайке таких же хулиганов, выпрашивать лакомства с кондитерских повозок или пытаться стащить связку хлопушек, чтобы запустить ими в девчонок, – с полной уверенностью в том, что завтра наступит такой же день, как сегодня, и все они будут пробегать одинаково яркими вспышками, точно жемчужины в вазе.

Еще мальчишкой Джиан обожал истории и песни, загадки и стихи и больше всего на свете любил рассказы о Дее. Легкая улыбка заиграла у него на губах при воспоминании о свете костра и напевах моря, и о том, как, словно волны, то поднимался, то опускался голос матери, когда она читала ему истории из «Книги лун»:


Где-то далеко-далеко за пестрыми юбками цветущей Каапуа, за овеваемыми ветром каменистыми берегами, за поющими пещерами и набегающими неприступной стеной волнами, и за клыкастой пастью великого полосатого шонгвея выступала из воды цепочка островов, окутанных магией, точно густым туманом. Там белолицые короли и королевы с рогами на головах подносили раковины моллюсков к алым губам, там потомки деев, добрые и злые существа, творили бесконечные пиры и устраивали смертельные игрища, там в золотых палатах рожденные от деев лорды вплетали в воздух воспеваемые снами заклятия…


Тысячу лет назад миры людей и деев были расколоты загнившей магией атуалонских королей, и теперь пелена раздора между двумя мирами из года в год становилась плотнее.

Теперь лорды сумерек редко захаживали на берега людей. Одни говорили, что те боялись сил, расшатавших основания этих земель и ее магии. Другие полагали, что Сандеринг вызвали сами деи, однако Джиан отказывался верить, будто бы деи могли намеренно высвободить магию, способную навредить великим морским чудищам, их собственным кинам. Он лично видывал скелеты шонгвеев, и эти громадные остовы были так испещрены чудовищными следами когтей и зубов, что невозможно было даже представить, какой хищник мог это сделать.

Как-то раз Джиан решил было унести с собой клык шонгвея. Громадные клыки чудища, длиной равные росту двух взрослых мужчин, сверкали гладкой белизной при свете утреннего солнца. Одной такой громадины могло быть достаточно для того, чтобы освободить его мать от необходимости заниматься опасной для жизни работой. Хватило бы и на то, чтобы выкупить Джиана, вырвать его из когтей хищной судьбы. Однако стоило юноше приблизиться к клыку, как ветер переменился и чудовищный смрад разлагающейся туши свалил его с ног.

Он никому не рассказал о своей находке, а когда вернулся в то место на следующее утро, шонгвея уже и след простыл. Туша скатилась обратно в море, оставив после себя глубокий след да один мелкий зуб, который был не длиннее его предплечья. Страх при мысли о том, какая силища могла забрать шонгвея, еще несколько недель не позволял Джиану уходить на глубину, и теперь этот единственный зуб хранился вместе с остальными его немногочисленными богатствами и старой детской одеждой.

Но как бы ни складывалась история с морскими чудищами, существовали они или нет, глубоко в душе Джиан лелеял мечту о том, что когда-нибудь сбежит из мира людей. Он поплывет через Нар Кабдаад в Ночь Равнолуния, когда вода становится гладкой, как стекло. Еще в детстве ему казалось, что в такую ночь достаточно вытянуть руку – и можно дотронуться до свешивавшихся с низкого неба звезд и попробовать на вкус сладкий нектар свободы. Порой Джиан мечтал о том, как похитит один из принадлежавших западным варварам кораблей с драконьей мордой и уплывет на нем в Сумеречные Земли. Когда его судно так одряхлеет, что буквально рассыплется под ногами, он ступит на дальние берега, и, разумеется, столь смелый и горделивый поступок обеспечит ему место среди народа его отца, а заодно и в отцовском сердце.

Но как бы далеко ни заводили Джиана грезы, он неизменно возвращался к жестокой реальности. В Бижане не было ни одного корабля, которого не смог бы в один присест заглотить шонгвей, и ни одно судно во всей империи не было способно прорваться через оборонительную цепочку великих морских чудовищ. И хотя некоторые корабли, переполненные народом, отправлялись порой в синие воды Нар Кабдаада на поиски Сумеречных Земель, ни одно из этих судов не вернулось назад. А если императорские суда не могут справиться с морем, то что остается обычному мальчишке, рожденному от деев?

Некоторые синданизцы поклонялись деям и просили их о помощи, совершая скромные ритуалы и бросая в костер подношения. Другие проклинали их, считая отродьями Йоша, называли деймонами или еще чем-нибудь похуже. Изредка смертные заключали с деями любовный союз – в единственную ночь в году, когда встречались два мира. Кровь бурлила в жилах, и в подлунном мире не оставалось никаких запретов… Любой ребенок, который появлялся во время фестиваля Ниан-да, Рассвета Двух Лун, считался отпрыском подобного союза.

Говорили, что дитя Рассвета Двух Лун становилось жителем двух миров, и в каждом его принимали за своего. По легенде, таких детей отсылали в Кханбул, для того чтобы дейские отцы не смогли похитить их и увезти к себе в Сумеречные Земли. Всю жизнь Джиана преследовали видения – таинственные острова, выплывавшие из тумана в диком мареве синего и зеленого. Ему слышались трубный зов Дикой Охоты и хохот волн Иссука.

В маленьком зеркальце матери Джиан сантиметр за сантиметром изучал собственное лицо. Слишком высокие скулы, большие и круглые темно-карие глаза, слишком острые, слишком белые зубы. Его сердце впитало потаенные желания, мечты, страхи и из полученной материи соткало крошечную тайну, похожую на идеальной формы жемчужину. Джиан ни на секунду не сомневался, что его отец все еще смеялся и любил, продолжая жить среди иссуков. Как и сын, он был высоким, тонким и смуглым. И быстрым. Этот человек до сих пор мог пребывать в неведении, не догадываясь о том, что дал жизнь ребенку в ту далекую Ночь Равнолуния, когда истончилась завеса между двумя мирами.

Джиан был рожден в утренние часы Ниан-да, и его повивальными бабками были две луны и море. Мать клятвенно заверяла его, что не чувствовала ни единого признака схваток до тех самых пор, пока не пришло время зайти в море, чтобы помолиться, – но Джиан всегда считал, что она ощутила его настоящую природу в своем чреве и отдала ей должное, разрешившись от бремени в волнах прибоя при свете двух лун. В его первом вдохе был солоноватый привкус великих ветров, и мать дала ему морской воды, прежде чем мальчик впервые ощутил вкус молока.

И если обстоятельств рождения было недостаточно для того, чтобы назвать Джиана рожденным от деев, то уж его внешность не оставляла никаких сомнений. Джиан родился с большими, круглыми, темными как ночь глазами своего морского отца – не бледновато-слепыми, как у прочих младенцев, а яркими, острыми и такими же веселыми, как пляшущие на воде солнечные блики. При виде сына сердце Тюнгпей наполнилось радостью. Когда Джиан был еще младенцем, она заказала картину (собственный портрет с сыном на руках) и повесила ее на самом почетном месте – на стене над своим стулом. Будучи малышом, Джиан неотлучно сидел у ног матери, пока та занималась каким-нибудь рукодельем. Рассказывая мальчику истории о его детстве, Тюнгпей давала ему поиграть с пригоршней неровных жемчужин. Она вспоминала о том, как он, молчаливый и большеглазый, лежал в подвешенной к потолку деревянной кроватке и никогда не плакал, в отличие от прочих младенцев. Как он сделал первый шаг, как начал говорить, как выучился считать – с такой легкостью, что монахи боялись продолжать его обучение; как он, будучи не выше травы, на четвереньках пускался вслед за лунной дорожкой и пел молитвы морю.

Последнее Джиан помнил и сам. Галька нежно гладила его маленькие голые пятки. Кричали морские птицы, приглашая его в далекие-далекие края. Теплые воды с готовностью принимали его обратно в те редкие мгновения, когда Джиан умудрялся добраться до пляжа быстрее, чем мать успевала поймать его и унести обратно в кроватку. Плавать он начал раньше, чем ходить по земле, и неизменно тосковал по морю.

Помнил он и резкие, грубые слова человека, который был мужем его матери, его тяжелые взгляды, опасные, как летящие камни. Еще крошкой Джиан выучился ходить по дому тихо и осторожно, всегда готовый отскочить в сторону. Этот мужчина был коренастым и ростом ниже матери, у него было большое квадратное лицо и крупные зубы, и он повсюду оставлял скорлупки вареного арахиса. Джиан припоминал, как мать жаловалась на это. Из этих пустых, немного размякших скорлупок выходили отличные игрушечные кораблики.

Однажды ночью этот человек раскричался, начал требовать, чтобы Джиана отослали к монахам Байжу. Мальчик забрался под мягкое хлопковое одеяло, которое мать смастерила из собственных старых платьев, и уснул в соленом озере слез, которые скатывались к губам.

На следующее утро он проснулся от пения матери и запаха коричного хлеба. Мужчина исчез, а в их маленьком дворике обнаружилась пара привязанных к забору желтоглазых молочных коз с полосатыми мордами и мягкими ушами. Прошло много дней, прежде чем Джиан набрался храбрости, чтобы поинтересоваться у матери, уж не обменяла ли она собственного мужа на коз, а когда наконец решился, та хохотала до тех пор, пока на ее красивом круглом лице не появились слезы. Но на вопрос она так и не ответила.

Итак, они стали жить вдвоем. Правда, их жизнь не отличалась спокойствием – Тюнгпей была шумной, как море, она все время пела, словно набегающие на берег волны, или смеялась, будто ветер, или бранила сына, точно раздраженная морская птица, – однако между штормами в их семье царил мир.

Тюнгпей продала фамильную усадьбу в городе сыну торговца рыбой и выстроила элегантный дом на скалах у воды. Их новое жилище оказалось куда меньше, чем прежнее, но все равно было прекрасно. Стены были выложены плиткой, а пол выстелен полированным деревом. У Джиана была собственная комната с мягкой кроватью, напоминавшей врезанное в стену гнездо альбатроса, и с небольшой каменной печью, согревавшей его зимними ночами. Три входные арки из бамбука и драгоценного морского стекла вели во внутренний дворик, а высокие каменные стены, выкрашенные в красный цвет и охру, защищали от моря сад матери. Там росли манговые деревья и был небольшой каменный фонтан, в котором плавали, выпрашивая хлебные крошки, яркие рыбки. В хозяйстве держали черных кур, рыжих уток и, конечно, коз. К ним Джиан особенно привязался.

С раннего возраста он понимал, что, если не принимать в расчет регулярных выволочек, Тюнгпей мало походила на других матерей. Она была красивой женщиной с круглым, словно полная луна, лицом и длинными тонкими руками художницы, и гордилась тем, что всегда прекрасно одета. Даже самую простую одежду Тюнгпей украшала вышивкой, шелковыми лоскутами или вставкой из ярких тканей. Распускаясь, ее волосы, будто благоухающий пряными ароматами водопад, густой волной струились по спине, доходя до колен. При этом она никогда не пользовалась гримом, не говорила мягким и воздушным, точно песенка, тонким голоском и не ходила мелкими быстрыми шажками, подражая танцовщице уло. В своих шелковых одеждах Тюнгпей шла по жизни с таким видом, словно была готова в любую минуту ринуться в битву, и худо было бы тому, кто решился бы встать у нее на пути. Будучи единственной в Бижане ныряльщицей за жемчугом, Тюнгпей оказывала деревне великую честь и пользовалась благосклонностью императора. Ее непохожесть терпели так же, как и ее рожденного от деев сына, но простые жители Бижана изо всех сил старались держаться от обоих на приличном расстоянии.

В конце концов, дитя есть дитя, даже рожденное от чужеземца. Оно вызывало скорее удивление, чем страх. В день совершеннолетия все без исключения дети дейченов безвозвратно исчезали за великими стенами Запретного Города. Мальчика Джиана с его круглыми, как у морского котика, глазами и странными повадками можно было и не замечать, ведь, в конце концов, став взрослым, дейчен Джиан не сможет вернуться в деревню. После этого дня он больше никогда не пройдет мимо повозки торговца фруктами и огорода зеленщицы, не ступит снова на заросшую травой, выложенную из гальки тропинку, ведущую к материнскому дому. Никогда больше он не войдет в высокие красные ворота их маленького дворика и не увидит, как при его появлении материнское лицо озаряется улыбкой.


Кто-то начал барабанить в дверь: тук, тук, ТУК! Стучали по бамбуковой ширме.

Джиан подпрыгнул, очнувшись от воспоминаний.

– Я здесь! – крикнул он, не до конца понимая, как следует вести себя в этом новом окружении.

Когда Джиан отвернулся от окна, целая армия слуг прошествовала внутрь и, по-прежнему не обращая на него ни малейшего внимания, занялась приведением комнаты в порядок. Юношу раздражали слуги из дворцов поменьше. С головы до ног закутанные в серые шелка, с белыми от пудры лицами и длинными косами, сбегавшими по спине с геометрической точностью, лашаи, как они сами себя называли, были одинаково стройными и походили друг на друга, как серебристые стволы бамбука в давным-давно вымершем лесу. Джиан изредка бросал украдкой взгляды на слуг, но так и не смог понять, были ли они мужчинами, женщинами или представителями обоих полов. Юноше было бы интересно узнать, связывали ли лашаев родственные узы, но он опасался, что этот вопрос покажется им слишком грубым.

Они перебрали его пожитки так же тщательно, как прежде его мать, вытряхнули одежду и повесили ее ровными аккуратными рядами, очистили воздух дымящейся сажей и бросили по пригоршне соли в каждый из четырех углов комнаты. Все это время Джиан стоял на месте, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовал себя так, как будто его личное пространство было нарушено, но при этом казался сам себе невидимкой.

За первой группой ворвалась вторая с ведрами горячей воды. На этот раз слуги наполнили большую медную ванну, раздели Джиана догола, заставили его залезть в воду и вымыли с такой тщательностью, с какой моют ребенка, перед тем как продать его на рынке рабов. В воду налили ароматного масла и начали энергично втирать его в волосы и кожу Джиана. Масло пахло лимоном и мятой, и от этого запаха у юноши щипало глаза. Но слуги не обращали на его покашливания и приглушенные ругательства ни малейшего внимания.

Вот тебе и почетный принц Запретного Города!

Джиан попытался отогнать тревожные мысли – о том, что его, начищенного до блеска белолицего парнишку, сейчас весело поведут на убой.

Вымыв Джиана, натерев его пряностями и замариновав в маслах, слуги вытащили его из остывающей воды и стали тереть грубыми льняными полотенцами – до тех пор, пока его кожа не заблестела, как полированная древесина. Лицо горело особенно сильно – его умудрились натереть в таких местах, которые, по мнению Джиана, и вовсе не были предназначены для мочалки. Одетые в серое слуги, орудуя деревянными гребнями, нанесли еще больше душистых масел на его волосы, а потом начесали их щеткой из кабаньей щетины, превратив в черный шелк, и связали на макушке в такой плотный узел, что Джиану с трудом удавалось моргать. Всю эту конструкцию закрепили желтым шарфом. Джиана нарядили в подготовленные его матерью шелка, на ноги обули золотые тапочки, мягкие, как кожа младенца, и совершенно не подходившие для задуманного им плана: выбраться в окно и убежать домой.

Один из слуг вытащил пробку из ванной. Вода со свистом и шипением вытекла по спирали в слишком узкую для побега трубу.

Входная дверь-ширма с грохотом разъехалась, и в комнату, точно шторм в начале лета, влетела источавшая властность низкорослая женщина, облаченная в одежды цвета сгущающихся сумерек.

– Ты почти готов. Вот и замечательно, – сказала она, улыбнувшись, и ее маленькие яркие глазки почти исчезли в складках кожи.

Женщина подплыла ближе – она прекрасно освоила манеру передвижения танцовщиков уло, – и Джиана окутало облаком жасминовых духов. Аромат не был тонким, но и неприятным его назвать было нельзя. Джиан подумал, что у этой женщины доброе лицо. Доброе и страшное одновременно. По всей вероятности, она была матерью.

– Подойди-ка ко мне, – произнесла она. – Нет, не туда, а вот сюда… Обернись, дай-ка я тебя хорошенько рассмотрю. – Она дернула за шарф, которым были связаны его волосы, ткнула Джиана в плечо и резко ущипнула за щеку. – Осталось немного детского жирка, но ничего, сойдет. Должно сойти. Дай-ка взглянуть на твои зубы… аааа. – Она открыла ему рот и сама при этом сверкнула ослепительной улыбкой. Джиан удивился, обнаружив у нее во рту целую россыпь драгоценных камней и золота. – Да еще эти глазищи. Да, ты вполне подойдешь.

Некоторые дети, рожденные на рассвете Двух Лун, оказываются самыми обычными людьми, отцы которых всего лишь плохо рассчитали время. Но ты, мой мальчик – настоящий дейчен. Еще парочку лет, и ты мог бы сойти за чистого иссука. Я нюхом чую море на твоей коже. – Женщина глубоко втянула носом воздух, словно и вправду собиралась его обнюхать, и с удовлетворением выдохнула. – Была бы у меня тысяча подобных тебе, мы хоть сегодня отправились бы на Атуалон и вернулись бы оттуда с королем-самозванцем, запертым в клетку. Ажам, Нинианн иль Мер, даже эта кошка Сарета осыпали бы наш путь лепестками, лишь бы выбраться из его тени. Я состряпаю из тебя неплохой подарок императору, юный принц. – Она похлопала его по щеке, там, где был синяк, и улыбнулась, точно кошка, которой повезло во время утренней охоты. – Единая империя, простирающаяся от Нар Бедайяна до берегов Нар Интихаана – вот как выглядит великое будущее, верно?

Все эти наименования значили для Джиана не больше, чем так называемое великое будущее. По правде сказать, ему просто хотелось вернуться в свой дом на берегу моря.

– Я только не могу понять, хм… Джанпей. – Юноша не знал наверняка, как следовало обращаться к этой женщине. – Разве я уже не принадлежу императору?

– А ну молчать! Не следует забрасывать рыбацкую сеть на дракона. К тому же ты должен называть меня Ксенпей. – Женщина порылась в глубоком кармане своего платья. – И еще кое-что, прежде чем мы закончим. Вот. Нефрит привлекает удачу. – Она поднялась на носочки и завязала у него на шее несколько ниток с тяжелыми бусинами. – Янтарь для храбрости. И, наконец, жемчуг… жемчуг для мудрости.

Последнее ожерелье оказалось самым ослепительным из всех, когда-либо виденных Джианом – а он повидал немало жемчуга на своем веку. Жемчужины были черными и крупными, как костяшки у основания больших пальцев, и отливали бордовым в солнечных лучах. Выкуп, достойный принца.

– Это от твоей матери.

Маленькие блестящие глазки следили за ним, изучая его реакцию.

У Джиана запекло в глазах, и он сморгнул слезинки.

– Это слишком большая честь для меня.

– Ты платишь ей своими слезами, мальчик, помни об этом. – Женщина снова ущипнула его за щеку – с такой силой, что он поморщился от боли. – Помни о ней. Помни, кто любил тебя раньше всех, и тогда ты не забудешь, кем являешься на самом деле.

– Что значит «не забудешь»? – Джиан сдержал желание вытереть щеку. – Я не понимаю.

– Конечно, где тебе это понять, глупый мальчишка? Ты ведь еще совсем желторотый. Принц, дитя, губы которого еще помнят вкус материнского молока. Ты ничего не знаешь. Так что смирись с этим и не забывай своих корней, тогда у тебя будет шанс выжить.

Джиан посмотрел на нее, а затем опустил глаза на висевший у него на шее жемчуг, темный, как последний вдох сумерек. Он подумал о матери, о том, как она отбрасывала мокрые волосы с лица и смеялась, выныривая из океанских глубин с корзинкой толстых устриц. Юноша попытался всем сердцем вобрать это воспоминание, сжал жемчужины в ладони и выпрямил спину, словно она вот-вот снова прикажет ему не сутулиться.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12