Дарья Вильке.

Шутовский колпак



скачать книгу бесплатно

– Мы скоро, – соврал я и прошмыгнул, не глядя на нее, на проходную, мимо седобрового вахтера Альберта Ильича, который пил чай, уставившись в маленький телевизор.

Как выходишь из актерского входа, так сразу и попадаешь в Москву. Пока ты в театре, кажется, что ничего кроме театра и нет. Ни магазинов, в которых люди суетливо кладут в тележки молоко и хлеб – кирпичиком и караваем – ни мигающих светофоров, ни несущихся машин. В театре не нужно даже никаких окон – потому что театр это театр, больше тебе ничего и не надо.

В театре нет осени и нет зимы, в театре не бывает утра или вечера – здесь всегда свое время года и дня. Свое, театральное.

А через актерский вход сразу попадаешь в Москву – и в осень.

Осень – значит, театральный сезон только-только начался.

Осень – значит, прямо у входа намело листьев: лимонных, рыжих, клубнично-красных.

«Давай!» – кричит Сэм издалека, я не слышу, только вижу, как двигаются его губы, как он машет рукой. И тогда я забываю про листья и мчусь к машине – а в ушах свистит осенний ветер и шумят московские улицы.

Лёлик едет чинно, поставив на колени авоську с пирогом – иногда он поворачивается, чтоб рассмотреть что-то в окно, и тогда мне на заднем сиденье очень хорошо видно, что он в профиль еще больше похож на Шута, с крючковатым носом и лохматыми седыми бровями.


Когда я был маленьким, я однажды вдруг понял, что не знаю, куда исчезают старые актеры. Мне стало ужасно страшно – вот только что человек был тут, выходил на сцену, был частью каждого дня, ты смотрел, как он волшебно преображается, чтобы сыграть роль, он сиял и вдруг – раз! – и нет его, исчез, как куклы из списанных спектаклей. И все молчат – никто словно и не знает, куда он делся.

Я приставал к маме – ну куда, куда они исчезают, актеры, которые больше не работают в театре?

Кто куда – сказала мама. Кто просто себе живет – с внуками сидит, огурцы на даче поливает, а кто-то переезжает в Дом ветеранов сцены.

Мне всегда казалось, что Дом – это такой дворец, где в комнатах, уставленных старинными вазами и торшерами, живут старички и старушки с прическами, как в костюмных спектаклях. Они пьют чай из блюдечек с вычурными вензелями на донышке, сидя за круглыми столами, у стен, увешанных снизу доверху пожелтевшими фотографиями в узорчатых рамках и гравюрами.

Дом стоит где-то в лесу, это я точно знал – иногда мы проезжали мимо него на автобусе. И тогда – каждый раз на одном и том же месте – папа говорил со значением: «А вон там – Дом ветеранов сцены». Его не было видно за деревьями, даже зимой, когда облетали все листья, и мне до ужаса хотелось хоть одним глазком взглянуть на «дворец».

Сэм оставил машину на стоянке и мы пошли через осенний парк. В парке было звеняще тихо, словно мы провалились в другое время и в другой мир. Пахло горьким дымом – кто-то невидимый жег в длинных аллеях опавшие листья.

«Да не беги ты так», – ворчал на Сэма Лёлик, и тогда Сэм взял у него авоську, пусть и нетяжелую.

Вдруг, хотя и не было никакого ветра, липы заструились дождем полупрозрачных, светло-желтых листьев.

Сначала медленно и осторожно слетел один. Потом, кружась, еще три и уже вокруг черных, будто мокрых, стволов, вьется желтый листопад, и ни конца ни края ему не видно. Земли уже совсем нет, есть только янтарные листья. Они подрагивают и шевелятся у тебя под ногами.

И в желтом листопаде в аллее возникла старушка. Я бы ни за что не подумал, что она старушка, если бы она не опиралась на палочку. Подумал бы – просто балерина: прямая спина, будто внутри ее что-то заставляет туго натягиваться, гладко зачесанные волосы.

Она величественно шла по аллее, а вокруг танцевали безмолвно невесомые липовые листья. Она не обернулась, услышав чьи-то шаги, и только когда мы поравнялись с ней, глянула на Лёлика и Сэма выцветшими глазами, наклонила голову, величественно приветствуя, и тихо сказала:

– К Ефимовичу? Это хорошо…

Будто она была королевой Дома. Примой, которая всегда остается примой, даже с палочкой, даже если выцвели когда-то голубые глаза, а каждый волос на голове прошит серебром.

Дом оказался никаким не дворцом.

Просто подмосковный пансионат это, с большими окнами, разочарованно подумал я, пансионат, а не дворец.

Внутри было странно тихо – будто в Доме никто и не жил.

И пахло. Странно пахло. Вот в школе пахнет едой из столовой и мешками со сменкой. В гримерках – пудрой и гримом. Дома – теплом и мамиными жасминовыми духами. А в Доме пахло странно – то ли сладковато, до приторности, то ли так, как если сунуть нос в бак с грязным бельем.

И от этого запаха сразу становилось видно, что паркетины на полу кое-где выскочили, а внутри мусор, что в углу кружевом висят отошедшие обои, а цветок на окне в коридоре засох, съежился, стал коричневым, почти черным.

На втором этаже вдруг сделалось шумно. Бум-бум-бум – бухали откуда-то барабаны, множество голосов выводили невообразимое, надрывались саксофоны.

Сэм усмехнулся и громко – я думал, оглохну – постучал. Потом еще. И еще – потому что его никто не слышал.

– Отвалите уже! – заорали за дверью.

Я съежился – зачем мы приехали, вдруг он нас поколотит, вдруг он ненормальный?

– Вон пошли! – рявкнула дверь, загремела и распахнулась.

Оркестр вырвался из комнаты, смел нас с ног, и мне показалось, что надо вцепиться в дверной косяк, чтоб удержаться.

На пороге стоял худенький человечек – голова его была совершенно лысой, и кажется, даже на макушке лысина собиралась морщинами, как черепашья шея.

А брови были похожи на два крючка – будто их кто-то нарочно прилепил, отобрав у какой-то куклы.

Он кинулся обнимать Лёлика и Сэма и потом чинно протянул мне руку – словно я какая важная шишка. И уже через минуту забыл обо мне.

– Ленечка, нет, посмотри, посмотри, какую вагу мне прислали из Германии. Нет, ну что делают, что делают!

В первый раз я слышал, что кто-то зовет Лёлика Лёнечкой.

Он бегал от стола – того и не видно было под ворохом чертежей и рисунков, новых и старых, и таких даже старинных, что бумага пожелтела и обтрепалась, – к нам и обратно.

Он тыкал пальцем в чертежи и показывал Лёлику новенькую крестовину:

– Смотри, как они коромысло для ног крепят, ты представляешь, как оно двигается?

Он вскрикивал, он старался перекричать трубы и саксофоны, он подпрыгивал, он только секунду стоял смирно, а потом срывался с места, бежал к шкафам, доставал из них каких-то старых кукол, показывал, показывал. И говорил взахлеб, словно молчал сто лет и теперь ему наконец-то разрешили раскрыть рот.

А Лёлик смотрел на него так, что было понятно – вот кто настоящий кукольный бог.

Сэм выключил музыку и аккуратно сложил разбросанные по столу чертежи – чтобы было куда поставить пирог. Вытащил из кармана новенькую блестящую коробку с заграничными буквами, вьющимися по крышке, и протянул ее Ефимовичу.

Тот схватил пачку как ребенок, обеими руками, радостно распотрошил, и сразу в комнате остро запахло табаком. Он набивал ноздри, смешно тряс головой, зажмуривал глаза, подмигивал Сэму, чихал, как кошка, снова набивал в нос табаку. Над губой у него получились две табачные дорожки, но он не обращал на них внимания и не собирался вытирать.

В дверь деликатно постучали. Ефимович сразу насупился и застыл – словно пришельцы из Дома могли принести в его комнату, увешанную марионетками, тростевыми куклами, масками и афишами, какую-то беду.

– Ну валяй, кто там?

В дверь вплыла балерина из аллеи – уже без палочки, с подносом в руках, на нем дымились чашки. На всех.

– Чай, – сказала она и наклонила голову на лебяжьей шее, которая, казалось, совсем не гнется, – я подумала, что вы захотите чаю.

Даже королевы поклоняются кукольным богам, подумал я, когда балерина, прямо держа спину, ушла за дверь.

– Ухаживает, – горделиво сказал Ефимович и поднял брови-крючки.

Он с явным удовольствием отрезал кусок пирога и видно стало, что капуста светло-зеленая, и запахло фирменной начинкой Мамы Карло. Сэм смотрел на руки Ефимовича, и тот перехватил его взгляд.

– Нет-нет, – испуганно отшатнулся Сэм, – я не буду, это вам.

– А я тебе и не дам, – хитро прищурился Ефимович, и глаза его утонули в сетях бесконечных морщин. – Лёнечка, а ты, конечно, съешь!

Он протянул Лёлику и мне по кусочку.

– Я думал, что актеры в Доме – как списанные куклы, – ляпнул я и тут же готов был сгореть со стыда. Голову словно окунули в горячую ванну. Теперь Ефимович точно обидится.

А он только рассмеялся:

– Списанные! Тебя не могут списать, пока ты сам себя не спишешь. А пока есть куклы и чертежи – нет ни пенсии, ни старости, а смерть подождет за дверью.

И он громко уже захихикал-закудахтал.

– Я, как на пенсию окончательно выйду, к тебе приду, – сказал Лёлик на прощание, и видно было, что это уже ритуал, что он каждый раз это говорит. – Дома не останусь.

У меня сжалось сердце.

Это кажется, что Лёлику сто лет – а он только-только вышел на пенсию, но все равно работает. И буду работать, говорит он частенько, «пока вперед ногами не вынесут». Я надеюсь, что Лелика вынесут еще не скоро – иначе к кому я буду ходить в мастерские, когда мне грустно? Шутам ведь тоже бывает грустно.

Но ведь если он Ефимовичу говорит каждый раз про пенсию и про то, что уйдет в Дом, значит, он сюда и вправду собирается?

В коридоре снова оказалось тихо – будто только за дверью, где снова бухали барабаны и висели на стенах куклы, была жизнь.

– Ты и сам ведь в это не веришь, – сказал Сэм, когда мы вышли на улицу. – Говоришь это просто так. Ну зачем тебе богадельня?

– Много ты знаешь, – сердито ответил Лёлик, – много ты знаешь! Это же как Дома отдыха – просто до конца жизни.

– В доме отдыха хорошо только отдыхать, – упрямо и тихо произнес Сэм, – жить нужно дома. Богадельня – это все равно богадельня.

И я вдруг понял – ну какой же я дурак. Конечно, это богадельня. Самая настоящая богадельня. А я придумал себе какой-то там дворец. Или пансионат.

* * *

Осенний вечер выключает в большом городе свет тихо, будто в театральном зрительном зале по очереди гасят лампы: тяжелую люстру под потолком, бра на балконах. А потом осторожно, словно пробуя силы, зажигаются огни на сцене. Призрачные, причудливые. Окна кухонь и детских мерцают волшебными фонарями, за каждым окном – своя сцена, свой театр. Тусклым юпитером светится осенний месяц в чернильно-синем небе.

Только тогда, когда Сэм заглушил мотор и сказал «Приехали!», я понял, что они оба не проронили за все время ни слова. Что всю дорогу до театра Сэм и Лёлик молчали, словно сердились друг на друга.

С улицы в театр всегда возвращаешься как домой – здесь все знакомо и понятно. Снаружи люди спешат после работы, нацепив свои маски. А в театре маски – это только маски, а не второе лицо. Все по-честному. Тут не надо притворяться, хотя и кажется, что наоборот.

Лёлик побрел в мастерские – он всегда должен быть тут во время вечернего спектакля. Потому что только он может вылечить любую куклу. Если что-то ломается – ее в антракте быстро-быстро несут к Лёлику и он за какие-нибудь пятнадцать минут умудряется ее починить. Или сделать перевязку так, чтобы она смогла отыграть второй акт.

А Сэм сейчас будет распеваться – сегодня у него «Щелкунчик», где он поет. Ему лучше не мешать и мне надо бы отвалить, хотя до ужаса хочется сесть рядом с Сэмом и слушать, как он распевается.

Я очень люблю спектакли, где Сэму надо петь – и вообще, не прятаться за ширму.

Потому что тогда начинается таинство. Сэм играет голосом, как на орга?не. Перебирает связки-регистры. Его голос постепенно заполняет весь зал, до последнего уголка, он разворачивается, раскручивается невидимым свитком, он дышит и вибрирует.

Они все заняты – а я еще не проведал Шута и не пробежался по театру. Нужно обязательно проведать всех – тогда вечер пойдет как надо и можно будет просто сесть в гримерке – есть пирожное из театрального буфета и делать уроки на завтра.

Сашка в театре не оказалось. То есть, она была, конечно, где-то тут, но я никак не мог ее найти. Ни у Мамы Карло, ни в гримерках. В театре все на виду и все спрятано от тех, кто не представляет, как он устроен. Я знаю – рано или поздно Сашок выпрыгнет как черт из табакерки. А вот если специально искать – тогда ничего не получится.

Я бежал по театру и коридорный пол летел у меня под ногами, как поворотный круг на сцене.

– Поосторожнее на виражах, малыш, – укоризненно прошелестел Олежек.

Он вывернул из-за угла совсем некстати, он сучил ножками – всегда кажется, что это муха потирает лапками, а не художественный руководитель московского театра идет по своим владениям, – и размахивал коротенькими ручками. У Колокольчикова все «малыши»: и Лёлик, и мама, и папа, и Сэм, и даже морщинистый сторож Альберт Ильич. Поэтому худрука Олега Борисовича жалко – его ведь тоже никто всерьез не воспринимает. Все кличут Олежкой, то ли потому, что он еще недавно был таким же актером, как и все, а то ли из-за «малышей».

Кулисы, задники и колосники – моя погранзастава. Я пробегаю ее так, что ветер свистит в ушах. Зрительный зал неинтересен, фойе – тоже. Дальше, за погранзаставой, слева, в темном проходе за сценой – скрыта маленькая дверь, обитая поролоном. В нее нужно пролезть, согнувшись. По узкому переходу добежать до пространства под сценой и посмотреть, как приготовили все к выходу Мышиного Короля. Маска со множеством злобных крысиных голов висит на крючке, ждет своего часа.


Со всех ног по подземному переходу, потом по крутой лесенке – наверх, мимо звукорежиссера. В будку, где сидит осветительница Майка, – плюхнуться на изношенный стул перед огромным, как в межгалактическом корабле, пультом и смотреть, затаив дыхание, как из черной бездны, из-под земли поднимается Мышиный Король. И если Майка разрешит, можно медленно двигать вверх рычажок на пульте, наблюдая, как бездна вспыхивает дьявольским светом. А ты – почти Бог, потому что твоя рука лежит на этом крохотном рычажке.

От Майки всегда пахнет крепким кофе. Рядом с пультом всю жизнь стоит зеленая чашка, и уже кажется, что вместо крови у Майки по венам бежит густой-густой черный кофе.

– Я так и знала, что ты тут! – торжествующим шепотом заорала Сашок. Будто бы это я исчез, словно меня заживо проглотил Холодный Карман. – Пошли, живее, пока преступник не убежал!

Она выволокла меня на балкон, и я даже не успел, как обычно, глянуть вниз сквозь страховочные сетки для софитов вниз, в темный и будто неживой зрительный зал, а потом, как обычно, поднять голову, чтобы в окошечке слева увидеть сидящего под лампой звукорежиссера Мишу и помахать ему рукой.

– Короче, – докладывала Сашок около гримерок, – там, внизу – чужой. Преступник. И он небось хочет своровать наших кукол.

В театре все – наше. И куклы, и старый клавесин в коридоре, и залаченные до хруста парики на головах-болванках.

Сашок вообще-то любит преувеличивать, любит «устроить драму», поэтому, конечно, ни в каких преступников я не поверил. Но пошел – потому что если Сашок говорит «пошли», только самоубийца не пойдет. Просто нельзя не пойти, если Сашок решила, что позарез надо куда-то отправиться.

Внизу – это значит на Малой сцене. Почти в подвале. Туда надо спуститься по крутой черной лестнице и, поеживаясь от того, что все такое темное, сначала привыкнуть к полумраку. И в этом полумраке и вправду был чужой – он стоял прямо около кукол, развешанных для завтрашнего утреннего спектакля.

Худой, юркий, похожий на тощего ужа. В ухе сережка, татуировка – во все цыплячье плечо и аккуратненькая козлиная бородка. Он мне сразу не понравился. Потому что он держал в руках Шута. Моего Шута.

– Кто тебе разрешил брать Шута? – выкрикнула Сашок. Если она покрикивает, значит, и сама не очень уверена в том, что не надают по ушам. – Кто ты вообще такой?

– А вам-то чо? – спросил тип почти угрожающе.

– Нам много чо, – в тон ему ответила Сашок. – Мы тут живем.

Тип помялся-помялся, да и сказал:

– Я новый кукольный мастер.

III. Выходной пиджак

Дед точно ни о чем не догадался бы – не надень Сэм свой «выходной» пиджак. Когда он надевает выходные пиджаки – только тупой не догадается.

Потому что выходные пиджаки Сэма – ярко-зеленые, с черными атласными обшлагами или красные с искрой. В этот день он надел пиджак в темно-синий цветочек.

Красивый пиджак.

– Папа, это Сэм, – радостно сказала мама, знакомя их друг с другом. Так сказала, будто в этих пиджаках пол-Москвы ходит, ничего особенного.

Дед выпрямился судорожно, вылупился, посмотрел на меня – ну а я кивнул, мол, Сэм, да, ничего не поделаешь, – потом на Сэма.

А Сэм улыбнулся ему – широко, радостно.

Сэм улыбается – и невозможно не улыбнуться в ответ, потому что Сэм сияет, словно во всю невозможную мощь горящая лампочка.

Дед произнес «грхм» – и больше ничего, даже «очень приятно», или еще чего-нибудь вежливого, что принято говорить в таких случаях.

А когда мы оказались потом в гримерке одни – я и он – потому что мне нужно было ему показать, где можно переодеться и оставить вещи, дед брезгливо сказал:

– Ты все – друг, друг! Я-то думал, он нормальный парень, а он того… Просто педик. – И поморщился. – Педик, – повторил он презрительно.

Меня будто со всей силы ударили в грудь – так, что внутри все сжалось, съежилось, защищаясь.

Я ведь хотел рассказать деду, что Сэм – самый лучший актер, да вот, ужасно жалко, уезжает. Как он превращается на сцене в сотню людей. Как он возит Лёлика в Дом ветеранов сцены. Как иногда кажется, что Сэм – это целый мир, лучше всего остального мира. Я хотел – и не смог.

Потому что дед сказал – «педик».


Вообще-то сначала я даже обрадовался, что мамину премьеру будут праздновать в театре, а не дома.

Нет, когда гости уже пришли, то все сразу становится на свои места и мама с папой играют роли радушных хозяев. Но все утро до прихода гостей наша квартира – настоящий дурдом.

Обязательно что-то забыли купить и родители долго спорят, кому идти в магазин. И идет, конечно, всегда папа – «потому что ты мужчина. Мужчина ты или кто?»

Он идет, со всей дури хлопает дверью и кричит с надрывом перед этим: «Меня тут за человека не держат! Я тут… я… я тут Золушок просто какой-то!»

Потом он десять раз звонит из магазина – наверное, останавливаясь у каждой полки. Мама сначала улыбается сочувственно, к пятому звонку голос у нее становится металлическим, на десятый раз она уже кричит в трубку: «На тебя нельзя положиться!» и кидает телефон на диван в кухне, словно это телефон виноват в том, что на папу нельзя положиться и что мама когда-то вышла за него замуж.

Потом мы режем салаты – сидим кружком вокруг огромной миски, каждый со своей разделочной доской, и режем. И хорошо еще, если родители просто поссорятся. Если мама, к примеру, крикнет «Козел ленивый! Скотина!», а папа взбесится и кинет нож на стол так, что попадет по краю тарелки с очистками и она тут же разобьется – а он вдруг перепугается и притихнет.

Это хорошо, если так. Хуже, как в прошлый раз, когда мама размешивала майонез в салате и папа что-то ляпнул не то «под горячую руку». Они стояли и орали друг на друга, потом мама перекричала папу – «Да пошел ты со всеми своими гостями!» – и запустила огромной миской салата в стену.

Непонятно, откуда у нее взялось столько силы. И салат разлетелся по кухне, и на стенах, на потолке, на холодильнике и шкафах, и даже на оконном стекле была мелкопорезанная морковка в майонезе, и картошка, и желтые яичные ошметки, а на полу лежал горошек.

Когда такое случается, они быстренько соображают, что перестарались с драмами («сшурупили», – сказала б Сашок) и тут же мирятся. Ползают по полу на четвереньках, подбирают горошек и картошку, отмывают окна, касаются друг друга локтями, будто проверяют – тут, нет? Обнимаются, заботятся – «подай мне тряпочку, пожалуйста», «давай я окошко закрою, чтоб тебе не надуло».

Смотреть приятно – прям голубки. Прямо будто вчера только поженились.

Не, родители у меня на самом деле классные. В школе точно ни у кого таких нет.

Ну у кого, например, мама, чтоб тебя развеселить, может вдруг заговорить голосом зайчика из детского спектакля? А потом ответить ему за ежика. Или там, лису. И говорить-говорить, то пища, то взлаивая, то всхрюкивая и всхрапывая, пока ты не развеселишься, пока не станешь хохотать как сумасшедший?

Просто родители-актеры – это как родинка на самом видном и неподходящем месте: и ничего не поделаешь, и всем заметно, и красиво вроде, чтоб жаловаться-то.

В общем, хорошо, что премьеру решили праздновать в театре, а не у нас дома. Так я думал, пока мама не объявила: «Придет дед. Надо же ему когда-нибудь показать театр».

А потом еще – «встреть деда у метро, он сам не найдет дорогу».

Дед за все то время, что мама с папой работают в театре, ни разу не был у них на работе. Я водил в театр своих одноклассников, дачные приятели Сашка приходили на спектакли, а потом – за кулисы, а деда ни разу не было. Он когда-то рассердился на маму, что она пошла в театральный. Да еще и вышла замуж за актера. Так рассердился, что три года с мамой вообще не разговаривал. Только потом, когда я родился уже – тогда и помирился.

«Нет, чтоб выбрать нормальную профессию».

Дед считает, что есть нормальные профессии, а есть – голодранские. Мама должна была бы стать бухгалтером, считает он, или зубным врачом, или адвокатом, или, ну если совсем уж некуда деваться – учительницей. Но никак не актрисой.

По-моему, ничего голодранского в театре нет – я когда-нибудь стану актером, как Сэм. Или кукольным мастером, как Лёлик.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8