Дарья Еремина.

Суккуб



скачать книгу бесплатно

Выслушайте меня. Вам не надо отвечать мне – только услышать. Я наношу Вам рану прямо в сердце, в сердце Вашей веры, Вашего дела, Вашего тела, Вашего сердца.

Марина Цветаева

Письмо к амазонке


Интерес к нам обострился в XII веке. В первую очередь это было связано с Крестовыми походами. Но и до того времени тема блуждала из уст в уста в форме сказаний, поверий и легенд. Не обошло нас своим высоким вниманием и Святое писание.

   Мы привлекали внимание на собраниях, на игрищах, во времена войн. Мы услаждали взгляды и вызывали желание из века в век. Мы разжигали страсть женатых и чистых, юношей и стариков, воинов и монахов. И многие делали вид, что избегают нас. Потому что плотское желание, прорывающее все границы, все рамки, все устои и все каноны – есть грех.

   Мы возбуждали желание и использовали его в качестве энергии на то, что иногда называли чудом. Но лишь неприглядная сторона нашей деятельности доступна обывателю. Лишь её канон без смущения выставляет напоказ. О том, что мы – костыль истории, гарант выживания, спасители и регуляторы, – знают единицы.

   Случалось, мы проживали свой век невинными девами. А находя любовь, мы могли потерять её так же, как и любая другая женщина. В этом мы схожи. В этом и многом другом, что не касается чистой, незамутненной, невысказанной мысли. Желания. Силы. Власти.

Часть первая. УРОД

1. Весна 2005.

Я стояла с поднятыми руками в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел в глаза.

«Это врач» – сказала я себе. Пришлось повторить это несколько раз: «Это врач. Это не молодой мужчина. Это врач».

– Насколько у вас регулярна половая жизнь?

Я чувствовала, как холодно тут. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могла.

– С какой регулярностью?..

– Я поняла вопрос, – перебила я, всем видом показывая, что не собираюсь отвечать.

– У вас небольшая мастопатия. Совершенно не стоит беспокойства. До тех пор, пока не будет каких-либо болей, не думайте о ней. Зачастую, она рассасывается, если наладить свою половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.

– Вы ничего мне не пропишите?

– Пропишу, – он не отрывал взгляда от заполняемой карточки. – Наладьте свою половую жизнь.

Я чувствовала себя жутко некомфортно. Совет маммолога показался чем-то средним между издевательством и предложением. Что это вообще значит? Я должна с кем-то спать ради того, чтобы у меня не развилась серьезная болезнь? Вы врач или кто? Кто вас, вообще, сюда посадил?

– Вы можете идти.

Я не могла сдвинуться с места. Выписанный рецепт совершенно не устраивал меня. Нужно было что-то сказать, но слов не находилось.

– Вы можете идти, – повторил он чуть громче.

Встав, я быстро вышла из кабинета.

Я девственница.

Я никогда и ни с кем не спала.

Я не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронутся до меня. Хотя бы дотронуться…

Наладьте свою половую жизнь…

Ведь он обязан был выписать лекарство?! Все можно вылечить лекарствами! Не верю, что нужно с кем-то спать, чтобы вылечить «небольшую» мастопатию.

Я замерла в коридоре, заполненном женщинами.

Если я вернусь к нему и скажу, что не хочу пока ни с кем спать? То есть… хочу, но не нашла.

Я стояла и слушала, как сердце бьется и бьется в грудь с маленькой, не опасной мастопатией. Совсем маленькой.

Он скажет: Я могу вам чем-то помочь?

Я скажу: Да. Вы можете…

Наверно, он усмехнется. Я бы усмехнулась.

Вцепившись в сумку, я пошла к выходу. Еще два тяжелых шага, стук-стук-стук. Еще несколько отдающихся в висках шагов. Было страшно. Я и подумать не могла, что когда-нибудь придется с кем-то спать ради здоровья. Дико это как-то… не романтично.

Могу ли я справиться с этим сама? Ведь, это гормоны. Необязательно нужен мужчина, чтобы вплеснуть мне в кровь чуточку прогестерона? Вплескивать регулярно. Надо бы порыться в Интернете на эту тему.


Я сидела за компьютером в институтской библиотеке. Шел третий час.

В электронной аптеке был представлен широкий ассортимент лекарств от «маленькой» мастопатии. Я сидела и смотрела на цены. Читала. Снова смотрела на цены, пока за спиной приходили и уходили студенты:

– Я пошла, до завтра!

Или чей-то басок:

– Эй, Урод, есть дело.

Если я буду тратить столько на лекарства, которые мне не прописали… Возможно, я зря паникую? Не всегда же я буду одна. И она сама может рассосаться. Средства к существованию у меня есть: бабушка кладет на книжку арендную плату за квартиру в Самаре. Они с дедом живут в деревне. Но для того, чтобы пропить курс непрописанных лекарств нужно будет взять больше работы или устроиться в офис.

Нет, это не вариант…

– Кусок, – высокий и резкий голос принадлежал Уроду.

Я обернулась посмотреть на него.

– Идет. К среде, усек?

Урод коротко кивнул и вернулся к своей брошюре. Бугай, что сделал предложение, пошел к выходу. Я же смотрела на полоску света, пробивающуюся между тяжелых штор. Еще два часа назад она нервировала меня, заставляя отклоняться и закрываться рукой. Теперь солнечный луч добрался до Урода – щуплого рыжего парня, которого мы выбрали быть нашим изгоем. Пересев на соседний стул, он продолжил что-то читать и записывать, искать и записывать и снова искать…

Урод поднял взгляд и уставился на меня. Спохватившись, я отвернулась.


О том, что сегодня суббота я думаю, еще не открыв глаза. Потом смотрю на соседнюю кровать, где спит Анька. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Об этом знают все, кроме тех, кто имеет возможность пресечь. Я шевелю пальцами заложенных под голову рук. Затылок что-то скребет. Тогда я тяну левую руку. Она падает на кровать, и я слышу тихий удар. Я вынимаю правую руку. Хочу ей поднять левую, но кисть падает мне на лицо, и я морщусь от удара под глаз. Так начинается мое утро. В какой бы позе я не проснулась, иногда у меня нет рук.

Они оживают через минуту. Без боли. Даже без покалывания. Просто оживают. Тогда я сажусь и разминаю шею. Когда я протираю глаза, кажется, что на пальцах две наждачки.

– Сколько время? – открывает глаза Анька. Она испугана. Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда она испуганно смотрит на парня, что лежит за её спиной у стены. Иногда испуганно смотрит на место, где он мог бы лежать. Но чаще её тревожный взгляд предназначается мне. Мне и будильнику в моем лице. – Сколько время?

– Суббота, – говорю я, скидывая ноги к кровати.


Я здорова.

Я знаю, что здорова. Больные люди лежат в больнице и поглощают тонны лекарств. Я – отклик времени, продукт экологии, образа жизни, мировоззрения. Я продукт, который кто-нибудь когда-нибудь употребит. Генно-модифицированный современный продукт. Я опасна не более чем пельмени из мяса молодых бычков. И больна не более чем те самые молодые бычки.

И то, что мне нужно несколько раз согнуть и разогнуть ноги в коленях, слушая скрежет и скрип – не болезнь. Я помню это с рожденья. Там всегда был скрежет и скрип.

– Курсач горит. Не успеваю, – говорит Анька, поворачиваясь на спину. Мне следует слышать следующее: «Напиши мне курсовую, я заплачу».

– Я тоже, – говорю я и поднимаюсь с кровати.


– Лид, все заняты. Лиииид! – ноет Анька.

– Заплати Уроду.

– Он уже пишет кому-то.

– У меня много всего. Я не успею. Прости, – я не чувствую вины.

Она может купить не только мое время. Анька найдет, кому заплатить за курсовую, даже если это будет сумма в несколько раз выше, чем обычно. Она могла бы снимать квартиру и не жить в институтской общаге. Ей просто подходит это: здесь однокурсники и парень, здесь веселее. Но, хоть мы и стали подругами за четыре года учебы, я иногда устаю от нее.

На этой неделе я действительно не могу. На этой неделе у меня маленькая мастопатия, своя курсовая, чужая курсовая и рерайт. Я взяла его до того как мне предложили курсовую. До того как Анька сказала, что не успевает. До того как узнала о маленькой мастопатии. Я взяла несколько статей на рерайт за копейки, потому что нужно было брать пока дают. И никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу и перестать их получать. Никакие деньги не стоят моей паники. По пустячному поводу. Просто в моем теле еще что-то разладилось. Но я не больна.

Суббота. Утро.

Суббота. День.

Суббота. Вечер.

Суббота. Ночь…

Я лежу с закрытыми глазами и смотрю на огромные черные фракталы на внутренней стороне век.

Анька с Максом в двух метрах от меня. Они дышат так громко, что я сама начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире не существует ничего и никого кроме них двоих. Я слышу дыхание, поцелуи, скрип кровати, чавканье…

Ступни ледяные. Будто они существуют отдельно от меня. Как Анька с парнем в этой комнате. Они есть, а меня нет. Так же и ступни. Они мерзнут, будто не связаны с моей кровеносной системой одними венами. Во мне ведь горячая кровь? Иногда я сомневаюсь.

Сердце бьется так сильно, что я прижимаю ладонь к своей маленькой мастопатии. Кажется, от этого оно начинает стучать еще сильнее. Прямо по центру, прямо посередине моего существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно продолжительно для того, чтобы я почувствовала свою вину. Это могло бы быть наказанием за мой образ жизни. За ту дрянь, что я ем и пью. Но эта боль – лишь маяк.

Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают, выдыхают. Будто у них в груди не легкие, а воздушные шары.

Тихо.

Я чувствую ледяные ступни и желудок. Завтра я проснусь без рук. Но это все мелочи, норма. Ведь, когда какой-то недуг переходит черту массовости, это становится нормой. Это уже не может напугать. Все вокруг чем-то страдают. У каждого свой набор. Это не страшно. Это просто наша жизнь.

2.

Урод всегда здесь, когда я прихожу. Кажется, что он живет в библиотеке. Когда бы я ни пришла, он сидит за партой и что-то выписывает. Ему никогда не нужен компьютер, потому что дома есть свой. Но не все можно найти в Интернете. Поэтому он здесь.

Я не здороваюсь.

С Уродом никто не здоровается, если только не требуются его услуги. И в этом случае нужно иметь деньги, чтобы заплатить. Других поводов к нему обращаться нет.

Он всегда один. С ним никто не разговаривает. Его никуда не зовут. Он неприятен всем, кого я знаю. Его избегают. Он – наш личный изгой.

Набрав литературы, я сажусь дописывать чужую курсовую. Потом статьи. Потом начну свою. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками – все. Это часа на три, не больше.

За спиной открывается и закрывается дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Потом я перестаю замечать окружающий мир, погрузившись в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что заказчик не выбрал журналистику мезозойской эры…


Часа через полтора что-то неуловимо меняется. Принюхавшись, я оборачиваюсь. В нескольких партах от меня сидит Урод. Откинувшись на спинку стула, он листает учебник у себя на коленях. В руке – коричневый пластиковый стаканчик с кофе или горячим шоколадом. С чем-то, содержащим какао и сахар. Сладкий. Ароматный. Вкусный. Из автомата в коридоре. Сглотнув, я зло отворачиваюсь.

Хочу горячего, сладкого, ароматного какао с молоком или… просто кофе. Я унимаю палец, ногтем стучащий по ребру клавиатуры. Этот аромат, разносящийся по библиотеке, выбил из колеи. Почему его не выгонят? Он же может пролить какао на книги!

Я стучала ногтем по краю клавиатуры до тех пор, пока запах не приелся. Вычитав курсовую, вложила в принтер бумагу и попросила девушку-библиотекаря подтвердить печать.

Теперь рерайт. Это просто. Переписываешь то, что уже написано, но другими словами. Главное – не выдумывать. Главное, чтобы все факты получаемой статьи совпадали с исходными данными.

За спиной хлопнула дверь, я снова отвлеклась. Подумала, что стоит прогуляться. Все внутренности, что зажаты во мне, пока я скрючилась перед монитором, все они мечтают занять причитающееся место. Они будто молят меня о снисхождении. Я слышу их. Слышу, как гудит поясница: распрямись! Вздыхают легкие: подыши! Орет желудок: поешь! Плачут колени, горло, немеющая задница, глаза. Ноет все мое существо. Мне нужно встать и пройтись.

Когда я залочиваю11
  От англ. to lock – запирать, блокировать.


[Закрыть]
комп и поднимаюсь; когда я разворачиваюсь к двери и обегаю взглядом помещение, я понимаю, что осталась в воскресный полдень одна в замкнутом пространстве с Уродом, который внимательно, не отводя взгляда, наблюдает за мной. И мне становится гадко. Мне становится жалко себя, потому что я не должна быть здесь – в трех партах от него. Я должна быть в другом месте: где Анька, где все. Я должна быть где угодно, только не здесь. И я ненавижу его и этот комп22
  Сокр. от компьютер (жарг.)


[Закрыть]
и эти книги и мудака, нашедшего студентку, чтобы переписать за копейки несколько статей. И понимая все это, я сажусь обратно на стул и начинаю реветь.

Я устала. И у меня ледяные ступни. Я хочу есть. Я хочу сладкого, горячего шоколада из автомата в коридоре. Чтобы он обжигал пальцы и источал необыкновенные запахи.

Хуже всего то, что Урод продолжает смотреть. Он никогда не подойдет ни ко мне, ни к любой другой девушке. Он знает о себе достаточно, чтобы прогнозировать реакцию на любое вмешательство в чужое личное пространство. Я не знаю, унижают ли его эти взгляды, эти глухие, почти неслышные выстрелы в спину: «урод-урод-урод». И не хочу знать.

И думаю о нем сейчас лишь для того, чтобы отвлечься от жалости к себе, чтобы успокоиться. Чтобы все же встать, пройтись, а потом закончить со статьями. Потому что на следующей неделе нужно сдать курсовую.

Поэтому я просто дышу.

Дышу…


Когда эта рыжая ошибка природы встала надо мной, хотелось прошипеть: «Исчезни, Урод». Я посмотрела на него исподлобья, а он спросил своим высоким вибрирующим голосом, будто открыл тяжелые ставни с проржавевшими петлями:

– Может, кофе?

Я сглотнула, не понимая. Он со мной заговорил? Просто взял и осмелился с кем-то заговорить? Предложить кофе? Наблюдать сверху, как я реву?

Как он посмел? Просто заговорить с кем-то, кто его презирает. Считает его изгоем. Как он мог просто спросить меня о чем-то? Разве он не чувствует к себе того же, что и мы все к нему? И разве он не чувствует к нам всем то же, что и мы к нему?

Не меняясь в своем омерзительном лице, он развернулся и пошел к двери. Я вытерла щеки и встала к окну, отодвинула тяжелую пыльную занавеску. На улице было солнечно и пусто, холодно и гадко. На мутную серо-голубую улицу падали отвратительные призрачно-желтые лучи солнца. Это как его глаза: блеклые овалы в кольце желтых ресниц.

Дверь тихо хлопнула, впустив Урода с пластиковой чашечкой. Тут же запах, что сводил мои мысли судорогами пару часов назад, заполнил нос, горло, проник в легкие, уже расшифровавшись в нечто томительно-привлекательное.

– Горячий, – предостерег он, протягивая стаканчик.

Я не успела сделать вид, что не беру. Руки потянулись раньше, чем я смогла одернуть себя. Избегая его взгляда, я смотрела в бежевую пенку на поверхности и вдыхала аромат. Вдыхала, вдыхала и вдыхала… будто у меня вместо легких газовый баллон, и я могла сохранить этот аромат в себе. Законсервировать на потом.

Я отвернулась к окну, обхватив горячий стаканчик ладонями. Постепенно, медленно боль проникала все глубже, сквозь кожу и мышцы, к самым костям. Это мне в наказание за то, что я не могу поблагодарить. Да, я не могу сказать Уроду «спасибо» за чашку кофе, о которой мечтала последние часы.

Когда за спиной тихонько хлопнула дверь, я вздрогнула и обернулась. Я осталась одна. Он ушел.

Стало спокойно. Останься он здесь, я испытывала бы чувство вины из-за собственной неблагодарности. А так – он просто ушел. Будто и не было его. Вот и хорошо. А мне работать надо.


«Ты куда пропала? Мы в «Винстриме»» – сообщение SMS. Подняв взгляд на последнюю, третью статью, я сжала телефон.

Я действительно забыла или просто не хотела вспоминать, что у Аньки День рожденья? Именно об этом она намекнула вчера утром.

Она сказала: Курсач горит. Не успеваю.

Она подразумевала: Ты не можешь подарить мне ничего, кроме этого…

Она не произнесла это вслух, но все и так было ясно. Я хотела об этом забыть и почти забыла.

На улице еще светло. Они в «Винстриме». Они празднуют её День рожденья и удивляются: «А где Лида»? А я тут. И мне еще немного. А потом нужно писать свою курсовую. И судя по всему, еще работу Аньки. И все на неделе, до пятницы.

Я вчиталась в набранный текст. Неохотно продолжила переписывать историю эволюции Porsche. 1948, 1951, 1954, 1955, 1959, 1961, 1963, 1968, 1969… 1996, 2002… Впервые в истории Porsche был выпущен четырехдверный автомобиль с полнофункциональными задними сидениями. Ведь, «полнофункциональный» может являться синонимом «полноценный»? Если мой желудок полнофункционален, является ли он полноценным? Хрен с ним. Пусть эти чертовы сидения будут полнофункциональными!


Уже смеркалось, когда я вышла на улицу. До «Винстрима» три остановки на метро. Иногда мы проводим там время. Анька чаще, чем я. Все они чаще, чем я. Можно доехать на автобусе, но из-за пробок сейчас это займет вечность. Даже до метро дойти пешком быстрее, чем ждать хоть какой-то транспорт. И полезнее.


Зайдя в «Винстрим», я прошла под рамкой.

– Вашу сумку, – попросил охранник.

Я бывала здесь, и он видел меня раньше. Но досмотр – его работа, а потому я распахнула сумку, а он просто кивнул.

Итак, на второй этаж. Слева сцена, перед ней – танцпол. Мои сидят справа посередине, сдвинув три маленьких столика.

Анька – блондинка. У нее длинные волосы, которые по праздникам она завивает щипцами. Она милая и приятная, очень симпатичная. Не худая. Не высокая. Не глупая. Не бедная. Она просто девчонка, с которой я делю комнату в общежитии. Каждое утро она смотрит на меня как на будильник. А так же платит за написание её работ. Уже четыре года.

Почему она и ребята любят «Винстрим» я не знаю. Я уважаю это место за то, что могу услышать здесь музыку прошлых веков и увидеть в глазах окружающих тот же восторг, какой вызывает она у меня. Я могу услышать тут все что угодно, даже Вивальди. Здесь играет Луи Армстронг. Здесь никогда нельзя заранее предугадать, какой сюрприз преподнесет тебе, лично тебе, исключительно тебе – ди-джей. Бах в баре «Винстрим» – это почти то же самое, что сигарета, тлеющая на дне бокала мартини. Искрящийся пепел, отпечаток помады на фильтре и дым, струящийся сквозь напиток на поверхность. Вот так это звучит. Это невозможно. И за это я люблю «Винстрим».

Сейчас из динамиков орет «Numb» и я прижимаю руку к животу, так все там вздрагивает и волнуется от взрывающего воздух возгласа: «Become some numb, I can’t feel you there». Неожиданно! Это только для меня. Потому что это вряд ли могут крутить в другом баре для кого-то другого. Я всегда думала, что это может орать только лично мне в уши, когда-то давно. Когда еще у меня был дисковый плеер, а я жила где-то там, куда пока не доехал Porsche с полнофункциональными задними сидениями. И не доедет.

За сдвинутыми столиками сидят ребята и девчонки с курса. Я улыбаюсь, здороваясь, и ищу поблизости стул. Когда взгляд останавливается на Уроде, улыбка сама сходит с лица.

– Что он тут делает?

Я даже не пытаюсь говорить тише. Я просто спрашиваю, что этот урод здесь делает.

– Ты же отказалась написать мне курсач.

– И?

– А он согласился.

– И?

– И это его цена.


Я отвернулась к ближайшим столикам. Почему мне так гадко? Почему мне кажется, что он меня преследует? Он вообще здесь оказался раньше меня. Но не знать, что я буду здесь, он не мог.

Нет, это все бред. Просто он хочет быть ближе к людям. Наверно так. Ближе к особям, частью которых считает себя. Как вид. Или подвид.

– Лид, садись! – крикнул Макс мне на ухо, подставив стул под мой зад. Обернувшись к нему, я поблагодарила и села.

Макс – это брюнет метр восемьдесят с хвостиком. Это его дыхание смешивается с Анькиным ночами, когда я в двух метрах от них. У него красивое тело и обычное лицо, даже слишком обычное. Зацепиться можно лишь за губы с четким контуром, чувственные, откровенные. Их хочется целовать. Когда смотришь на Макса, видишь только эти губы. И он кажется очень привлекательным. Все остальное меня не касается. Я благодарна ему: он не забывает в нашей комнате носки.

– Я бы написала!

– Уже поздно! Я не могла рисковать. Ты же отказалась, – попыталась успокоить меня Анька. Кажется, она видит меня насквозь. Чувствует мою растерянность и вину, духа которой не было вчерашним утром. Тогда речь шла об её лени и деньгах. Теперь же… о чем-то другом.

Мне постоянно кажется, что Урод следит за мной.

Пока Макс наливает мне вино, я смотрю на Аньку виноватым взглядом. Смотрю и говорю, что люблю ее. И что я сука. И что я, все равно, люблю ее. И чтобы она простила меня. Я говорю ей много теплых слов, от которых у самой начинает щипать в носу. Говорю и чувствую, что на меня смотрит какой-то урод, которого здесь и быть не должно.

– За тебя, Анька. Оставайся такой же необыкновенной и веселой, здоровой и красивой. Будь счастлива. Будь просто собой. Просто, будь!

Она улыбнулась широко и красиво, белозубо и счастливо. Чокнувшись, мы отпили. Ребята и девчонки присоединились к нам. Посмотрев в дальний край стола, я наткнулась на конопатую длинноносую физиономию и отвела взгляд. Вокруг него было пустое пространство. Никто не хотел даже локтем соприкасаться с ним. Он сидел дальше всех от нас с Анькой. Он был тут, но его как бы и не было. Его никто не замечал. Он не поднимался, когда поднимались все, не улыбался, ничего не говорил. К нему никто не обращался. Мне же постоянно казалось, что он смотрит на меня. Как будто я забыла помыть руки с улицы. Его взгляд – словно грязные руки. Будто зуд от укуса комара.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6