Дарья Доцук.

Голос



скачать книгу бесплатно

5

Перед обратным рейсом мама занервничала:

– Нет, ну как вы тут будете?

Отец строго и многозначительно изучал меня из-под жестких бровей. Внушал что-то. Наверное, чтобы не тревожила мать. «Ты хотела – тебя привезли» – читалось в его глазах. Бабушка приобняла меня и ободряюще похлопала по плечу, защищая от отцовского взгляда.

– Все с ней будет нормально! – сказал отец маме. – Что ты расклеилась, как не пойми кто!

Он вышел на лестничную клетку и с силой надавил кнопку вызова лифта.

Мама обняла бабушку, поцеловала меня, но не уходила, а в нерешительности топталась на пороге, словно искала повод остаться. Но створки лифта со скрипом разошлись, и отец нетерпеливо крикнул:

– Наталья, поехали!

– Ну ладно, не скучайте. Если что, сразу звоните! – наспех попрощалась мама и, еще раз коснувшись губами моей щеки, поспешила за отцом.

Сразу стало невероятно тихо. Мы с бабушкой вышли на балкон и наблюдали, как родители, прикрываясь зонтом и виляя между лужами, спешат по мосту в гостиницу. Скоро нас будут разделять 1255 километров, я посмотрела в Гугле. Но жаловаться вроде как не на что – я же сама хотела от них уехать. Странно: а чувство такое, будто они меня бросили.

И этот бесконечный дождь… Бабушка сказала, что к дождю быстро привыкаешь, есть в нем какое-то спокойствие, умиротворение.

– Угу, – машинально согласилась я, хотя ни спокойствия, ни умиротворения не испытывала. Дождь – просто вода с неба, у него нет настроения. Счастливый увидит в нем радость, несчастный – тоску. Мне казалось, что этот дождь пошел для кого-то другого, и ему все равно, что о нем подумаю я.

Мама звонила каждый день, рассказывала обо всем: что было на работе, что ела, какая была погода. Когда мама расстроена или волнуется, она много говорит. А я, наоборот, молчу. Тут мы друг друга хорошо дополняем.

Иногда она вздыхала протяжно: «Никак не привыкну, что ты так далеко». Странно: мне казалось, она с удовольствием от меня отдохнет. Было стыдно признаваться, что с бабушкой хорошо. Лучше, чем было дома.

«Зато свежий воздух и смена обстановки!» – вспоминала мама и, наверное, представляла, как осенью я возвращаюсь веселая и здоровая и мы живем как жили: я хожу в гимназию, получаю пятерки, поступаю на иняз, заканчиваю с красным дипломом и устраиваюсь работать в крупную международную компанию.

На прощание мама передает мне фальшивые приветы от отца. Он всегда игнорировал эту формальность, и приветами у нас занималась мама. Думала, наверное, что маленькая белая ложь сделает его в глазах окружающих лучше, чем он есть.

«Да, спасибо! И он вам тоже передает огромный привет!» – любезно обманывала она кого-то по телефону, а отец в это время сердито и неодобрительно косился на нее из-за ноутбука.

Можно было сказать маме, что ничего страшного, мне его приветы не нужны, но не хотелось обострять. Мама считает отца частью себя самой, и моя догадка ее только уязвит. Да и разве не найдет она ему оправдания? «У папы сейчас много работы, он очень устает, он вообще неразговорчивый, но я-то вижу, как он волнуется и скучает!»

Я все жду, когда ей надоест в это играть.

Пусть отец не передает мне приветы, мне все равно. Я ведь ему тоже не передаю. Или передаю? Наверное, мама работает на два фронта, пытаясь выстроить между нами шаткий мостик, который уже давным-давно рухнул. По мне, так лучше не ворошить старые доски.

Мы с отцом общаемся по расписанию. Каждый вторник: «Привет! Как дела? Деньги перевел». Думаю, он просто настроил автоплатеж и вспоминает обо мне, только когда приходит уведомление из банка.

Бывают вариации: «Приветствую! Деньги на карте. Что нового?» Если он в хорошем настроении, то может и немного пошутить: «Салют! Как жизнь? Ни в чем себе не отказывай!»

А я всегда отправляю одинаковое: «Привет! Все ок. Спасибо». Его наверняка это бесит, и он выговаривает маме, какая я неблагодарная. Как будто деньги на деревьях растут! К экзаменам надо готовиться, а не по курортам ездить.

Отец не верит в мою болезнь по той же причине, по которой не верит в Бога, – за отсутствием доказательств. Не может же он просто поверить кому-то на слово.

Я хорошо помню первый приступ, он случился в метро через месяц после взрыва. Помню и то упорство, с которым отец пытался выяснить, что? со мной не так. Тогда он действительно за меня испугался, даже пропускал работу, чтобы возить меня по врачам.

Это были, конечно, «настоящие» врачи – кардиолог, эндокринолог, гастроэнтеролог и даже онколог. Я сдавала анализы, глотала зонд, делала УЗИ, снова и снова пересказывала ситуацию. С каждым повторением моя история становилась все короче, пока не превратилась в понятный врачам набор симптомов: «Учащенное сердцебиение, боль за грудиной, удушье, потемнение в глазах, предобморочное состояние, озноб, тошнота, рвота». Я проговаривала это автоматически, отстраненно, будто это не про меня. И уже не так обжигало стыдом, когда вспоминаешь, что тебя вырвало в метро у всех на глазах.

Тогда я понятия не имела, что от страха может так сильно тошнить, я вообще не знала, что такое паника. Даже во время взрыва не было такого острого испуга – тогда все внутри просто застыло.

Я едва успела выбежать на платформу, меня вывернуло прямо на мраморные плиты. Люди шарахнулись, и вокруг меня образовалась «мертвая зона». Никто не остановился. Наверное, решили, что я пьяная. Или наркоманка. Или беременная.

Прижимая рукав ко рту, я быстро пошла к эскалатору. Хотелось как можно скорее выбраться. Перед глазами скакали черные точки, голова кружилась. Сердце колотилось с такой пугающей частотой, что я думала, оно разорвется. Как можно было доверить ему целый организм? Скорее вытащить его оттуда и заменить, как старую батарейку. И невозможность этого приводила в отчаяние.

Я не сомневалась, что умру – прямо там, в душной очереди на эскалатор, – но попросить о помощи не решалась. Кому охота, чтобы незнакомая девчонка умерла у него на руках? Умру и превращусь в жутковатую захватывающую байку, которую можно рассказать на работе: представляете, сегодня девчонка в метро замертво упала, прямо передо мной.

Тесты, анализы и сложные аппараты не выявили ни беременности, ни наркотиков, ни алкоголя, ни каких-либо заболеваний. Врачи решили, что это стресс и нечто под названием «вегетососудистая дистония» («это не страшно, у подростков часто встречается»). Посоветовали попить глицин и витамины.

Спускаться в метро стало страшно. Сначала я себя заставляла, но однажды остановилась у входа и поняла, что не смогу зайти внутрь – как будто там полыхало пламя или орудовали Чужие из того старого фильма, который очень напугал меня в детстве.

«Вот сейчас», – уговаривала я себя, но не могла сделать и шага к дверям, из которых рвался затхлый теплый воздух, запах пота и мокрой шерсти. Безликие суровые мужчины и женщины, одинаковые в темной одежде, проталкивались внутрь, задевая друг друга плечами, и меня мутило от одной мысли, что я могу снова оказаться заложницей душного, ревущего, визжащего поезда.

Родителям я об этом не рассказывала, но в школу стала ходить пешком. Четыре минуты на метро – это двадцать пять ногами. Но даже если бы сорок или час, я бы ходила. Что угодно, только не метро.

Второй приступ тоже случился на пустом месте. Я не могла заснуть до трех часов ночи, сердце дребезжало в необъяснимом, но упорном предчувствии беды, и я снова испугалась, что умираю. Снова тошнота, рвота, нечем дышать. Родители вызвали «скорую», решив, что это отравление. Фельдшер накапал мне валерьянки и сказал, что это все «дистония шалит». Надо глицин попить, витамины.

Школа превратилась в ежедневную пытку. Меня преследовала одна мысль: а что, если это повторится и меня вырвет прямо в школе – посреди урока или, еще хуже, во время обеда? Поэтому в школе я больше не ела. И перед школой тоже, тогда и тошнить не будет – нечем.

Довольно скоро я уже могла не есть целый день и не испытывать голода. Только вот обязательный семейный ужин превратился в мучение. Меня мутило от запаха еды, от необходимости класть ее в рот и особенно при виде отца, который заглатывал еду и быстро двигал челюстями. Мама с беспокойством поглядывала на мою тарелку.

Однажды я не смогла выйти из дома. Меня будто что-то держало, какое-то дурное предчувствие. Я села в коридоре и заплакала. Этого от мамы было уже не скрыть. Пришлось рассказать про метро и про еду.

Мама пообещала найти врача. Она не сказала вслух «психиатра», но я догадалась, и в груди снова появился колючий холод. «Только папе не говори», – попросила я. Мама опечалилась, наклонила голову набок и очень внимательно заглянула мне в глаза: «Но ведь он тебе не посторонний человек».

Я пропустила олимпиаду и конкурс от английской языковой школы. Совсем недавно я только о том и мечтала, как выиграю этот грант на летнюю двухнедельную стажировку в Брайтоне. А теперь сердце ухало вниз при мысли, как нас закроют в аудитории для тестирования. А потом еще и в самолете.

Для нашей гимназии такие пропуски – это очень серьезно. Маму вызвала Инна Васильевна. Глаза у нее были навыкате, а в голосе всегда слышалось возмущение:

– Саша очень безответственно относится к своему будущему. Вы в курсе, что она не явилась на конкурс и олимпиаду?

– Да, я в курсе. Ей было очень плохо, для нее это огромный стресс.

– Я понимаю. Это трагедия. Но если ей так плохо, что она не в состоянии учиться, значит, надо ложиться в больницу.

После этого разговора мама несколько дней не могла успокоиться. Не знаю, почему на нее это так подействовало. Чего она ожидала? Ясно же, что наши учителя не учеников любят, а рейтинги. Когда ученик перестает приносить школе хорошие показатели, его считают хромой лошадью, от которой надо поскорее избавиться.

– Ну и пусть будут тройки, и ну ее, эту олимпиаду! – сказала мама. – Или вообще на экстернат уйдем!

А отец, конечно, начал ругаться. Дистония или нет, а дело есть дело, и его надо делать! И тогда мама рассказала ему, что ищет врача.

6

Отец не мог представить большего позора, чем необходимость вести родную дочь к психиатру. Психиатров он ставил на одну ступень с гипнотизерами и экстрасенсами.

Доктора Бычкова маме порекомендовала коллега, у которой свекровь с возрастом перестала узнавать родственников. Он принимал в обычном психоневрологическом диспансере, так что отец тут же засомневался – хорошего специалиста давно бы увели в дорогую частную клинику. Наверное, он просто дрянной врач. Отец ворчал и ворчал, и мама, к моему огромному облегчению, сказала, что мы поедем на прием без него.

– Осторожно там, а то он ей все болячки на свете припишет! – крикнул отец нам вслед.

Мы поехали на такси. От кислотного запаха яблочного освежителя у меня разболелась голова, и я прислонилась лбом к холодному стеклу.

«Меня везут к психиатру» – осознала я как-то вдруг, в один момент. И все кругом показалось непривычным и странным: сверкнуло на солнце окно синего стеклянного небоскреба, светофор мигнул желтым, какой-то папа со скрежетом протащил по растаявшему переходу санки с ребенком. И появилось острое, сосущее чувство, что я не вернусь, не выйду из этого диспансера.

Перед нами у Бычкова была пациентка – худосочная женщина лет тридцати пяти, с темными мешками под глазами и желтушной кожей. Или кожа только казалась такой в больничных стенах и мертвенном свете коридорных ламп. Медсестра вывела ее из кабинета, и они медленно побрели прочь. Женщина стонала и спрашивала, когда в голове перестанет стучать.

– Вот полежите, отдохнете, попьете, что вам Андрей Саныч прописал, и перестанет!

Женщина остановилась, взвыла и надавила двумя пальцами на висок – как вилку в розетку вставила. Волосы у нее были ломкие, секущиеся и как будто наэлектризованные.

– Ну тихо, тихо, – устало попросила медсестра. – Сейчас быстренько оформим госпитализацию, и все…

«Что общего у меня с этой женщиной?» – подумала я. Все будто замерло. Стоп-кадр из мрачного, непонятного фильма.

Из кабинета появился Бычков в белом халате, накинутом поверх свитера. Он был еще молод, но уже с глубокими залысинами, которые заползали на макушку. Голова его казалась вытянутой, как у лошади. Линзы очков, отражавшие резкий свет коридорных ламп, напоминали два фонаря.

Бычков вежливо и даже с какой-то неуместной веселостью поздоровался и пригласил меня войти. Мама приподнялась, но он жестом ее остановил:

– Давайте я сперва с Сашей побеседую, а потом мы вас позовем.

Мама безропотно опустилась на сиденье. Ей явно не хотелось оставаться одной в этом коридоре. «Что мы здесь делаем?» – ужаснулась я про себя.

Мы с Бычковым сели друг напротив друга. Потолок в кабинете казался бесконечно высоким. Из стены торчала белая раковина, под ней – урна. «Это хорошо, – отметила я про себя. – Вдруг опять начнет тошнить». Тошнота теперь подкатывала к горлу от любого волнения, от любой неприятной мысли, и в каждом здании я искала глазами урну или туалет – на всякий случай.

– Ну, рассказывай, что случилось, что беспокоит?

Я замешкалась.

– Перечислить?

Бычков ободряюще кивнул. Я назвала все свои симптомы: учащенное сердцебиение, боли в груди, тревога и так далее.

– Мама же говорила вам это по телефону…

– Мама мамой, а я хочу услышать тебя. При каких обстоятельствах стало плохо?

Вернулась медсестра, села за второй стол и приготовилась записывать. Я почувствовала себя неуютно, как в зале суда или на каком-нибудь реалити-шоу. В приоткрытое окно струился морозный воздух. Я понятия не имела, что говорить этим людям.

Бычков попросил вспомнить все события того дня, когда случился первый приступ – во сколько встала, что ела, куда шла и что видела. С этой задачей я более-менее справилась. Проснулась в 7:30, умылась, оделась, позавтракала. Был ужасный холод – по дороге к метро замерз и разрядился айпод. Спустилась в метро, в вагоне меня зажали, но это было ничего, ехать всего четыре минуты. «Я учусь в лингвистической гимназии», – зачем-то пояснила я и назвала номер школы.

Почему-то мы встали в тоннеле. Сердце заколотилось так, будто чего-то испугалось. Тошнота накатила и схлынула, и все повторилось. С каждой волной она забиралась все выше. Я сдерживалась до последнего, едва дотерпела, пока поезд снова тронется и доберется до станции. На платформе меня вырвало. На воздухе немного полегчало, но в школу я не пошла, вернулась домой. Подумала, что у меня что-то с сердцем. Но врачи ничего не нашли.

Медсестра выборочно конспектировала мои слова. Бычков кивал, сложив пальцы куполом.

– Это случилось на той самой станции? – уточнил он.

Я покосилась на урну, чтобы убедиться, что она все еще там. Бычков отследил мой взгляд.

Он еще чего-то ждал, и я рассказала о царапинах и травмированной ноге, но они уже зажили, а приступы страха и тошноты остались. И с каждым днем становились сильнее, оттесняя меня все глубже и глубже, туда, где никто не найдет.

Бычков не торопил меня, как будто у него было все время в мире. Он смотрел дружелюбно, а вовсе не изучающе, как смотрят врачи, и не с трагичной жалостью, как мама и некоторые учителя. А Алинка, с которой мы раньше общались, отстранилась и вообще старалась на меня не смотреть. Говорила куда-то в сторону.

О теракте я рассказала Бычкову сухо, как в новостях.

– Бомба взорвалась в соседнем вагоне, меня почти не задело. Не понимаю, почему у меня все это началось.

Медсестру такая лаконичность явно разочаровала, она ожидала большего.

Я замолчала, но мысли умолкать не собирались. А что, если бы тот мужчина в колючем пальто, который стоял между мной и взрывом, отошел? Я бы, конечно, встала на его место, я любила прислоняться к двери между вагонами, так балансировать легче.

Этот мужчина, как и я, читал с телефона. Сейчас я думаю, что так и не увидела его лица, только пальто и запомнилось.

Бычков вопросительно на меня посмотрел. Видимо, хотел, чтобы я продолжала.

– Все произошло очень быстро. Я плохо помню, – сказала я.

Это была неправда. Я помнила абсолютно все. Стекло разлетелось, и в вагон хлынула ударная волна – жар, пыль, осколки и острый дым. Должно быть, мужчина погиб сразу. Казалось, от пальто остались только полы и рукава. Оголенная, обожженная чернотой спина покрылась какой-то жидкой вязкой гарью, похожей на кипящую нефть. Или это кровь так смешалась с пеплом? Резко запахло горелой шерстью и дымом, как от петард. Я мысленно попросила его: «Вставайте!», но он лежал неподвижно. Я понадеялась, что его просто оглушило и он встанет, когда придет в себя.

Двери заклинило, люди бились, кричали. Высокий мужчина взревел, чтобы все отошли, и стал разжимать дверь большой, как медвежья лапа, рукой – окровавленные пальцы тут же пожелтели от напряжения. К нему присоединились еще двое. Другие мужчины навалились на оставшиеся двери.

На станции началась паника. Подбежал полицейский, на ходу что-то крича в рацию. Он выглядел растерянным, и вся его речь состояла из ругательств. Из соседнего взорванного вагона уже вытаскивали раненых.

Когда дым немного рассеялся, я увидела место взрыва. Вернее, огромное черное пятно – оно опалило стену, сиденья и пол. Выжгло так, словно поезд был сделан из картона. На потолке болтались провода и оторванные лампы, которые почему-то продолжали светить.

На полу лежали тела. Некоторые пассажиры так и остались сидеть, откинувшись на спинку или слегка привалившись к соседу. Недвижимые, почерневшие, с широко открытыми глазами. В голове все путалось, я никак не могла понять, живые они или мертвые.

Наконец двери вагона поддались, и люди, толкаясь и напирая, хлынули на платформу. Появился второй полицейский и, бешено размахивая руками, закричал: «На выход! На выход! Давайте! Быстро!»

Его голос я слышала как сквозь вату. Все гудело: голова, ноги, даже кости. Давило на барабанные перепонки. В ушах стоял навязчивый протяжный писк. С таким звуком по больничному монитору бежит прямая линия, когда у кого-то останавливается сердце.

Металлический гул метро преобразовался в живой человеческий, в нем смешивались и тонули шаги, кашель, вскрики, ругательства. А поверх этой приглушенной испуганной суеты редко, но пронзительно стонал пожилой мужчина с обожженной головой. Он выполз на платформу и лежал на спине в луже крови, изредка приподнимая согнутую в локте руку.

Раненые издавали страшные звуки, а невредимые покидали станцию в оглушенном молчании. Кто-то отводил глаза, кто-то тянул шею, чтобы получше рассмотреть. Один парень снимал на телефон.

Я шла в оцепенении, зажав ремешок сумки так сильно, что он врезался в ладонь. Пальцы окоченели. Но больше не за что было держаться.

Бычков спросил, связывалась ли я со службой психологической помощи, медики наверняка о ней упоминали. Упоминали. Но я не звонила. Там было много людей, которые пострадали гораздо больше. Как можно занимать линию, когда есть те, кто потерял близких, те, кого в тяжелом состоянии увезли в реанимацию? Меня-то почти не задело.

Я бы и сюда, в этот диспансер, ни за что не пришла, если бы не участились приступы, особенно тошнота.

– Я всегда ношу с собой непрозрачный пакет, – неожиданно для себя призналась я.

– Сколько раз он тебе пригодился?

– Пока ни разу. Но дома меня рвало, скорую вызывали.

– И что сказали в скорой?

– Опять вегетососудистая дистония.

Бычков кивнул:

– Понятно. Засыпать стало труднее?

– Иногда. Понимаете, мне кажется, что я умру, что у меня сердце остановится.

Бычков кивнул, словно услышал наконец, что хотел. Сейчас меня, как ту женщину с наэлектризованными волосами, поведут оформлять госпитализацию, а мама будет бежать рядом, плакать и причитать.

Он попросил медсестру позвать маму. Мама вошла и, обратив ко мне тревожный взгляд, присела на краешек стула. Мне показалось, что все ее мышцы напряжены до предела.

– Картаксерол – отличный препарат нового поколения, у него в том числе есть противорвотный компонент, – сказал Бычков. – С его помощью мы будем купировать панические атаки, пока твой организм не перестанет хаотически вырабатывать адреналин. Посмотрим, как переносится, и, если надо, скорректируем дозу. Только сразу договоримся: никакие отзывы в интернете не читать. Там иногда такое понапишут! Люди все разные и препараты переносят по-разному, а начитаются, напридумывают себе, и всё насмарку. Договорились?

Я, конечно, кивнула, но дома первым делом набрала в поиске «картаксерол». Одна женщина писала, что из-за панических атак уже десять лет не выходит из дома, живет на мамину пенсию и боится думать, что будет, когда мама умрет. Некто под ником Чак жаловался, что от картаксерола он слышит голоса, а Марину_76 рвало как при токсикозе. Мама еле уговорила меня выпить на ночь этот картаксерол. Я долго не могла уснуть, все прислушивалась к тишине: нет ли голосов?

Напоследок, чтобы меня приободрить, Бычков рассказал об одном пациенте, водителе такси, у которого развилась тяжелая форма агорафобии: он и пяти минут не выдерживал на улице. Из дома сразу бежал в свое такси, а в конце рабочего дня с трудом преодолевал несколько метров до подъезда. Картаксеролу удалось примирить таксиста с открытым небом над головой, причем довольно быстро. Всего за два года. Наверное, Бычков рассчитывал, что эта история меня воодушевит, но два года? У меня нет двух лет. К тому времени я уже должна учиться в институте, а до этого еще каким-то образом сдать экзамены…

Когда мы с мамой ехали домой, таксист почему-то не включал радио, только навигатор изредка подавал голос. Мы тоже молчали – не обсуждать же мой диагноз при чужом человеке.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11